КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Кир подмигнул Яне.

- Ну что, малышка? Шоу окончено. Занавес. Аплодисменты отменяются. Пойдем, выпьем чаю. Или кофе. Или что там пьют люди, которые только что пережили вторую серию драмы. Я угощаю. У меня есть купон на скидку в забегаловке за углом. Правда, он просрочен, но я думаю, мы сможем договориться. Моя харизма еще работает. Или почти работает.

Яна улыбнулась. Слабой. Тихой. Но искренней улыбкой. Кивнула. Вышла из кабинета. Кир придержал дверь, пропустил ее, сам вышел следом, закрыв за собой пространство, которое уже принадлежало истории, а не настоящему.

В коридоре было тихо. Уроки уже начались. Свет падал из окон узкими полосами, ложась на линолеум пыльными столбами. Яна села на скамейку у стены. Кир сел рядом. Не близко и не далеко. На расстоянии, которое позволяет говорить, не крича. Которое позволяет дышать. Которое позволяет быть.

Несколько минут никто не говорил. Тишина была не пустой. Наполненной. Прожитой. Яна смотрела на свои руки. Трогала царапину на шее, которая уже затянулась, оставив тонкую розовую линию. Посмотрела на пальцы, которые все еще слегка дрожали. На колени, которые помнили, как ударялись о пол, когда тело срывалось с кровати. Кир смотрел в окно. На серое небо и на голые ветви деревьев. На мир, который продолжал жить, не замечая трещин, которые появляются в душах тех, кто видит слишком много.

- Знаешь, - начал Кир наконец, и в голосе не было иронии. Только усталость. Смешанная с чем-то глубоким, личным, тем, что не показывают на публике, что хранят в сейфе сердца, под семью замками. - Люди думают, что страх это слабость. Что его нужно прятать или давить. Что его нужно превращать в гнев, в действие, в контроль. Но страх это не враг, а компас. Он показывает, где тонкий лед, а где темный лес. Где дверь, за которой сидит то, что нельзя назвать. Ты сегодня не сломалась. Ты выпустила пар. Это нормально. Это нужно. Но помни. Пар это энергия. Если ее не направить, она сожжет котел. Если направить, она двигает поршни. Ты выбрала выдох. Теперь выбирай вдох. Глубокий. Ровный. Без дрожи. Без оглядки. Без ожидания удара. Просто вдох. И шаг.

Яна повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В них не было страха. Не было сомнения. Только тихое знание и принятие. Только готовность идти дальше, даже когда ноги дрожат.

- Я боюсь, - сказала она тихо. Не шепотом. Просто тихо. Честно. Без попытки казаться сильнее. Без маски. - Я боюсь не боли. Не смерти. Я боюсь тишины после. Той, где нет тебя. Нет Тимура, Сократа, Вовы, Рафа. Нет Фанси. Где только я. И темнота. И лезвие. И я не знаю, выдержу ли. Не физически. Ментально. Душа имеет предел. Я чувствую, как она истончается. Как становится прозрачной и пропускает холод, который не уходит.

Кир кивнул. Медленно. Тяжело.

- Знаю, малышка. Все проходят через это. Те, кто выживает и те, кто остается человеком. Душа не сталь. Она ткань. Тонкая. Живая. Она рвется. Ее чинят. Не нитками. Вниманием. Присутствием. Тишиной, которая не давит. А обнимает. Ты не одна. Помни это. Не как слова. Как факт или якорь. Когда станет холодно, вспомни мою руку на плече. Вспомни голос Тимура. Вспомни смех Рафа. Вспомни чай Фанси. Вспомни, что ты не функция. Ты человек. С правом на страх, на слезы, на выдох. И с правом на вдох.

Яна закрыла глаза. Вдохнула. Глубоко. Медленно. Позволила воздуху войти. Позволила ему согреть легкие. Позволила ему разогнать холод, который скопился в груди. Выдохнула. Медленнее. Позволила напряжению уйти. Позволила телу вспомнить, что оно живое. Что оно дышит. Что оно здесь.

Когда она открыла глаза, Кир смотрел на нее с той самой улыбкой, которая не скрывала боль, а признавала ее. Но в глазах было что-то новое. Что-то тяжелое. Что-то, что он не мог спрятать за шутками, за сарказмом, за стендап-ритмом, который обычно спасал его от тяжести мира.

- Малая, - начал он, и голос прозвучал тише. Серьезнее. Лишенным привычной легкости. - Есть вещи, о которых не говорят за чаем. О которых не шутят. О которых молчат, чтобы не сглазить. Чтобы не призвать. Но молчание иногда опаснее слов. Потому что оно дает ложное чувство безопасности. А безопасность это иллюзия. Особенно сейчас.

Он сделал паузу. Взгляд ушел в окно. На серое небо. На ветви. На мир, который не знает, что в нем ходят тени, которые не отбрасываются солнцем.

- Нефрит не отступит, - продолжил Кир. Голос стал ровным. Металлическим. Лишенным эмоций, но полным веса. - Он потерял лицо и контроль. Потерял двадцать процентов тени, которые кормили его крыс. Он не простит и не забудет. Не отпустит. Он будет мстить. Не через переговоры или схемы. Через кровь. Через заказ. Через тех, кто не задает вопросов. Кто не оставляет следов. Кто приходит, когда нужно, и уходит, когда сделано.

Яна слушала. Не перебивала. Не задавала вопросов. Просто впитывала. Позволяла словам укладываться в пространство, как камни в фундамент, как вода в камень, как тень в свет.

- Икша, - сказал Кир, и в этом слове прозвучало что-то ледяное, древнее, то, что не пишется в газетах, не обсуждается на кухнях, не произносится вслух даже теми, кто знает. - Они получили заказ. Не через посредников. Напрямую. От Нефрита. Через каналы, которые не отслеживаются. Через деньги, которые не пахнут. Через молчание, которое стоит дороже золота. И они послали не группу. Не наемников с улицы. Не любителей с пистолетами. Они послали одного. Одного человека. Которого нет в списках и нет в архивах. Которого нет в памяти тех, кто выжил. Потому что выживших нет.

Он замолчал. Взял дыхание. Выдохнул. Посмотрел на Яну. В его глазах не было страха. Не было паники. Только признание. Только тихое, глубокое, абсолютное знание того, что мир изменился. Что правила игры стали другими. Что тень, которая стояла за спиной, обрела имя.

- Его кличут Удав, - сказал Кир. Голос прозвучал тихо, но каждое слово упало на скамейку тяжелее любого камня. - Не потому что он душит. А потому что он сжимает. Медленно. Неотвратимо. Без спешки. Без ярости и эмоций. Только функция. Только задача. Только результат. На его счету восемьсот тридцать четыре жертвы. Не бандитов и не врагов. Целей. Тех, кого нужно убрать. Тех, кого нужно стереть. Тех, чье имя становится шепотом, а потом тишиной. Он не оставляет следов или свидетелей. Не оставляет сомнений. Он приходит, когда ты спишь. Когда ты смеешься. Когда ты думаешь, что ты в безопасности. Он не стреляет в упор и не режет горло. Он находит точку. Одну. Где жизнь обрывается без звука. Без борьбы. Без предупреждения. И он никогда не ошибается. Никогда. Восемьсот тридцать четыре раза. Ни одного промаха. Ни одной осечки. Ни одного выжившего, кто мог бы сказать, как он работает. Как он думает. Как он дышит.

Яна смотрела на него. Не отводила глаз. Не сжимала кулаки. Не задерживала дыхание. Просто слушала. Позволяла информации войти. Позволяла ей лечь в память. Позволяла ей стать частью карты, которую она носила внутри.

- Восемьсот тридцать четыре, - повторила она тихо. Не как вопрос. Как констатация. Как факт. Как число, которое не пугает, а информирует.

- Да, - кивнул Кир. - И самое страшное не число. Самое страшное не имя. Самое страшное то, что я, Кир Иванов, авторитет, снайпер, человек, который видел войны, перестрелки, предательства, кровь, которая литрами лилась на асфальт, человек, который думал, что страх это слово из словаря, который давно выкинул... я впервые в жизни боюсь. Не за себя. А за тебя. Потому что Удав не берет в расчет возраст. Не берет в расчет защиту. Не берет в расчет молитвы, броню, удачу. Он берет в расчет только цель. И он идет. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Он уже в городе. Я чувствую это. Не интуицией, а кожей. Воздух стал другим. Тяжелее. Плотнее. Как перед грозой или землетрясением. Как перед тем, что нельзя остановить. Можно только принять. Можно только встретить. Можно только выжить. Но я впервые не знаю как. Ведь осечек у Удава - нет.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. На пальцы, которые обычно не дрожали. Которые обычно были в готовности. Которые обычно нажимали на спуск без колебаний. Сейчас они сжались в кулаки. Не от злости, а от бессилия и понимания, что есть вещи, которые не решаются пулей. Не решаются схемой или криком. Решаются только присутствием. Только бдительностью. Только готовностью принять удар, который летит из тени.

Яна сидела молча. Не потому что нечего было сказать. Потому что слова были лишними. Они не защищали. Не успокаивали. Не меняли геометрию пространства. Она смотрела на коридор. На свет из окон. На пыль, которая танцевала в лучах. На мир, который продолжал жить, не зная, что в нем ходит тень, которая не отбрасывается солнцем. И внутри нее что-то сдвинулось. Не сломалось. Встало на место. Как шестеренка, которая нашла свое место в механизме. Как ключ, который повернулся в замке. Как дверь, которая открылась не наружу. Внутрь. В ту часть себя, где живет не страх. А ясность. Где живет не паника. А принятие. Где живет не желание спрятаться. А желание увидеть. Увидеть тень. Увидеть Удава. Увидеть точку, где жизнь обрывается. И понять, как не дать ей оборваться.

- Он придет, - сказала она тихо.

- Да, - кивнул Кир. - Придет. И мы будем ждать. Не в панике и не в бегстве. В тишине и в бдительности. В готовности. Не как жертвы. Как охотники, которые знают, что добыча идет к ним. Которые знают, что тень не страшна, если на нее смотреть. Которые знают, что Удав сжимает, но не давит сразу. Что у нас есть время. Немного, но есть. И мы его используем. Не для страха. Для подготовки и тишины внутри. Для якоря, который не даст сбиться с курса.

Он встал. Подошел к окну. Посмотрел на улицу. На серое небо. На ветви. На мир, который не знает, что в нем идет война, которая не объявляется, которая не заканчивается парадом, которая измеряется не километрами, а секундами, не выстрелами, а тишиной, не победами, а выживанием.

- Мы не спрячемся, - сказал он, не оборачиваясь. - Не побежим и будем ждать, пока он найдет нас. Мы будем ждать его. На своих условиях и на своей территории. Со своими правилами. Пусть приходит и пробует. Пусть поймет, что девочка, которую он хочет убрать, не просто цель. Она узел. Она баланс. Она та, кто видит нити. И нити эти уже запутали его самого.

Яна встала. Подошла к нему. Не близко. Не далеко. На расстоянии, которое позволяет говорить, не крича. Которое позволяет дышать. Которое позволяет быть.

- Я не боюсь, родной, - сказала она тихо.

Кир повернулся. Посмотрел на нее. В его глазах не было сомнения. Не было страха. Только тихое признание и гордость. Что она часть баланса. Часть Кармы.

- Тогда идем домой, - сказал он.

Они вышли из школы. Воздух ударил в лицо. Холодный. Чистый. Бодрящий. Яна сделала вдох. Глубокий. Медленный. Позволила воздуху войти. Позволила ему согреть легкие и разогнать холод, который скопился в груди. Выдохнула. Медленнее. Позволила напряжению уйти и телу вспомнить, что оно живое.

А где-то в глубине города, в тени переулка, в тишине квартиры с задернутыми шторами, стоял человек. Ничем не примечательный. Именно это и пугало. Профессионалы не запоминаются. Они стирают себя, становятся фоном, становятся тенью. В руках он держал фотографию. Девочка. Одиннадцать лет. Высокая. Прямая спина. Глаза, в которых не было страха. Только ясность. Только принятие. Только готовность.

Он посмотрел на фотографию. Не долго. Не внимательно. Просто зафиксировал. Убрал в карман. И принялся ждать нужно времени.

Глава 22

Глава 22. Семь чудес света

Предупреждение: глава 16+

Читать под трек «Русский рок» Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project релиз летом 2026 на всех музыкальных площадках Яндекс. Музыка, ВК музыка и тд.

Февраль в том году выдался особенно злым, таким, какой бывает только в Москве, когда зима уже устала сама от себя, но отпускать землю не хочет. Это был не просто холод, который можно переждать в подъезде или согреть чаем. Это был пронзительная, настойчивая холодрыга, проникающая сквозь любые слои одежды, находящая мельчайшие щели в воротнике, в манжетах, в самой ткани, напоминающая о том, что тело уязвимо, что кожа это всего лишь тонкая оболочка между тобой и миром, который не всегда дружелюбен, который может ранить просто своим присутствием. Ветер не обдувал, он резал, гнал по асфальту мелкую ледяную крошку, заставлял прохожих втягивать головы в плечи, прятать подбородки в шарфы, ускорять шаг, будто бегство от мороза могло спасти от него. Город казался вымершим, серым, однотонным, словно кто-то смыл все краски, оставив только оттенки бетона, грязи и свинцового неба. Но для Яны этот путь стал другим. Она шла по знакомому маршруту от дома до школы, по которому ходила сотни раз, знала каждый треснувший плиточный квадрат на тротуаре, каждый сугроб у подъезда, каждую собаку, цепь которой натягивалась при ее приближении. Но теперь все изменилось. Не улица, не дома, не серое небо, а присутствие, которое шло рядом, меняло саму плотность воздуха вокруг.

Кир двигался слева, чуть впереди, заложив руки в карманы своей неизменной черной кожаной куртки, которая поскрипывала при ходьбе, издавая тот самый сухой, ритмичный звук, ставший для Яны символом защиты, звуком, который говорил громче любых слов о том, что она не одна. Этот скрип кожи был как метроном, отсчитывающий шаги, синхронизирующий их дыхание, их ритм движения сквозь утреннюю толпу. Он не оглядывался демонстративно, не делал резких движений, не выделялся вызывающей походкой, но его тело было настроено на другую частоту, чем у обычных прохожих, которые спешили на работу, опустив глаза, думая о своих проблемах, о ценах, о долгах. Кир сканировал пространство. Его взгляд скользил по витринам, отмечая отражения, по подъездам, оценивая темноту арок, по припаркованным машинам, фиксируя номера и состояние стекол, по лицам встречных людей, считывая микровыражения, напряжение в плечах, направление взгляда. И в этом не было паранойи, не было нервозности, была профессиональная привычка, отточенная годами выживания в мире, где ошибка стоила дороже денег, превратившая инстинкт самосохранения в искусство, а искусство в образ жизни. Он не смотрел на угрозу. Он видел структуру пространства. Он видел, где может прийти опасность, еще до того, как она проявится. И Яна, идущая рядом, чувствовала это поле безопасности, которое он создавал вокруг себя, невидимый купол, отсекающий хаос улицы, позволяющий ей дышать ровно, не сжиматься от каждого громкого звука, не искать глазами выход.

Они подошли к школе. Типовое серое здание, построенное еще в семидесятых, с высокими окнами, за которыми теплилась жизнь классов, с крыльцом, стертым тысячами ног, с железной дверью, которая вечно заедала на морозе. Кир остановился за шаг до входа. Не преграждая путь. Не командуя. Просто обозначая границу. Он повернул голову, посмотрел на Яну. В его глазах не было вопроса. Не было сомнения. Только тихое подтверждение того, что до этой точки он сопроводил, а дальше она пойдет сама, но он будет рядом, в здании, в коридоре, в пространстве, которое теперь тоже под контролем. Яна кивнула. Не словами. Просто взглядом. Она понимала правила. Школа это территория, где есть свои законы, свои авторитеты, свои ритуалы, и вторжение должно быть дозированным, чтобы не спровоцировать конфликт там, где он пока не нужен. Она шагнула на крыльцо. Открыла тяжелую дверь. В лицо ударил запах школы. Смесь мокрой шерсти, дешевого мела, пыли, старой краски и чего-то кислого, что бывает только в местах скопления детей, уставших от учебы, от правил, от необходимости сидеть смирно.

Коридор школы встретил их привычным гулом, но сегодня этот звук казался Яне особенно чужим, словно она слушала его через толстое стекло. Они не пошли к ее классу. Кир уверенно свернул туда, где располагалась администрация. Его рука лежала на ее плече не для того, чтобы направлять, а чтобы обозначить присутствие, и в этом жесте было больше защиты, чем в любых словах.

Дверь кабинета директора была обита дерматином, местами затертым до дыр. Кир постучал не костяшками пальцев, а всей ладонью, создав глухой, требовательный звук, который не предполагал ожидания ответа. Он просто открыл дверь и вошел, увлекая Яну за собой.

Кабинет директора Игоря Петровича представлял собой типичное пространство советской школы, переживающей постсоветский кризис. Потрескавшийся линолеум, стол, покрытый зеленым сукном с вытертыми пятнами, портреты на стенах, которые уже никто не воспринимал всерьез. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом и залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая редкие волосы набок. Рядом стояла женщина в строгом костюме, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых читалась постоянная усталость от чужих проблем. Это была Татьяна Юрьевна, завуч.

Игорь Петрович поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло раздражение от того, что его покой нарушили без стука и разрешения. Но когда он увидел Кира, раздражение сменилось настороженностью и страхом. В Москве девяносто седьмого года люди научились считывать опасность с первого взгляда, и Кир излучал ее так же естественно, как другие излучали доброжелательность.

- Чем могу помочь? - спросил директор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все же проскользнула нотка неуверенности.

- Мне нужно, чтобы Яну Карманову перевели в седьмой Д, - сказал Кир просто, без приветствий и объяснений. Он не спрашивал. Он информировал.

Игорь Петрович моргнул, пытаясь осознать услышанное. Татьяна Юрьевна сделала шаг вперед, ее лицо покрылось легким румянцем возмущения.

- Простите, но это невозможно, - начала она, и в ее голосе звучала та самая уверенность человека, который знает правила и верит в их незыблемость. - Седьмой Д это класс коррекции, там учатся дети с задержкой развития, с социальными проблемами. Яна учится в параллельном классе с нормальной программой. Перевод в Д класс это шаг назад, это...

- Мне все равно, как там учатся, - перебил ее Кир, и в его голосе не было злости. Было спокойствие человека, который уже принял решение и просто ожидает его исполнения. - Мне нужно, чтобы она была именно там. Сейчас.

Татьяна Юрьевна открыла рот, чтобы возразить, но Игорь Петрович поднял руку, останавливая ее. Он смотрел на Кира, и в его глазах происходила сложная работа. Он оценивал ситуацию, взвешивал риски, пытался понять, с кем имеет дело. В Москве девяносто седьмого года директора школ учились выживать, и одним из навыков выживания было умение распознавать, когда нужно проявить принципиальность, а когда лучше промолчать и выполнить просьбу.

- Игорь Петрович, это против всех правил… - начала Татьяна Юрьевна, не замечая предупреждающего взгляда директора. - Мы не можем просто так перевести ученицу в класс коррекции без заключения психолого-медико-педагогической комиссии, без согласия родителей, без...

- Татьяна Юрьевна, - тихо сказал Игорь Петрович, но в его голосе прозвучала сталь, которая заставила завуча замолчать на полуслове. Он медленно поднялся из-за стола, обошел его и подошел к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который появляется у загнанного в угол человека, который понял, что у него нет выбора. - Вы выполните то, что я говорю. Сейчас же. Оформите перевод. Без комиссий. Без вопросов. Без задержек.

Татьяна Юрьевна побледнела, потом покраснела, и на ее щеках проступили красные пятна, которые были верным признаком того, что она находится на грани срыва. Она смотрела на директора, не понимая, как он может так легко нарушать правила, которые она годами защищала как неприкосновенные.

- Игорь Петрович, это моя ответственность, - начала она, и в ее голосе звучала мольба. - Если что-то случится...

- Если что-то случится, это будет моя ответственность, - отрезал директор, и в его голосе прозвучала такая усталость, что стало понятно: он давно перестал верить в то, что правила могут кого-то защитить. - Оформляйте. Сейчас.

Татьяна Юрьевна сжала губы так, что они побелели. На ее лице отразилась целая гамма эмоций: возмущение, бессилие, страх, понимание того, что она ничего не может изменить. Она медленно кивнула, достала из ящика стола журнал переводов, открыла его дрожащими руками и начала писать. Ее почерк, обычно ровный и аккуратный, сейчас был нервным и угловатым.

Кир наблюдал за этим молча, не проявляя ни торжества, ни удовлетворения. Для него это была просто процедура, необходимая формальность, которую нужно было преодолеть. Он положил руку на плечо Яне, и в этом жесте было молчаливое обещание: все будет хорошо, я контролирую ситуацию.

- Готово, - сказала Татьяна Юрьевна, и в ее голосе звучала такая горечь, будто она подписывала собственный приговор. Она вырвала лист из журнала, протянула его директору. Игорь Петрович подписал его не глядя, вернув ей.

- Отведите их в седьмой Д, - приказал он. - Сейчас.

- Их?!? - воскликнула завуч.

- Да, вы слышали что я сказал. Их. Это сопровождающий. Это не обсуждается! Делайте свою работу! - вдруг рявкнул директор.

Татьяна Юрьевна испуганно кивнула, вышла из-за стола, направилась к двери. Кир и Яна последовали за ней. В коридоре она обернулась, посмотрела на Яну, и в ее взгляде было что-то похожее на жалость.

- Ты понимаешь, куда идешь? - тихо спросила она, и в ее голосе не было осуждения. Было предупреждение. - Седьмой Д это не просто класс. Это яма. Оттуда не возвращаются.

- Я вернусь, - ответила Яна спокойно, и в ее голосе не было бравады. Было простое знание факта.

Татьяна Юрьевна покачала головой, повернулась и пошла по коридору. Ее шаги были тяжелыми, будто каждый метр давался ей с трудом.

Седьмой Д располагался в самом конце коридора, в крыле, которое давно не ремонтировали. Облупившаяся краска на стенах, выбитые стекла в окнах, запах сырости и затхлости. Татьяна Юрьевна остановилась у двери, постучала, не дожидаясь ответа, открыла ее и вошла.

Класс представлял собой печальное зрелище. Парты с вырезанными на них именами и нецензурными надписями, разбитые стулья, доска, покрытая слоем пыли. За партами сидело человек пятнадцать, и сразу было видно, что это не обычные школьники. Кто-то откровенно спал, положив голову на руки. Кто-то ковырял в носу, глядя в одну точку. Кто-то перешептывался с соседом, и в этом шепоте было что-то зловещее.

Учитель, мужчина лет сорока с красным носом и трясущимися руками, стоял у доски и пытался что-то объяснить, но его голос был монотонным и невыразительным, и было понятно, что его никто не слушает.

- Анатолий Карпович, - начала Татьяна Юрьевна, и в ее голосе звучала такая усталость, будто она извинялась за то, что существует. - Это Яна Карманова. Ее переводят в ваш класс. С сегодняшнего дня.

Анатолий Карпович медленно повернулся, посмотрел на Яну мутными глазами, в которых с трудом фокусировался взгляд.

- Который час? - спросил он, и в его голосе не было интереса. Это была привычка, рефлекс. На уроке географии он всегда спрашивал у Яны который час. Почему-то.

-Два часа, - ответил Кир вместо Яны, и в его голосе прозвучала такая холодная вежливость, что учитель невольно вздрогнул.

Анатолий Карпович кивнул, повернулся к классу.

- Садись, Карманова, - сказал он. - Там, где есть место.

Татьяна Юрьевна вздохнула, посмотрела на Яну с выражением человека, который провожает кого-то на казнь, и вышла, закрыв за собой дверь. Потом приоткрыла дверь и добавила:

- Сопровождающий тоже остается, - и не дав Анатолию Карповичу опомнится, быстро закрыла дверь класса.

Кир оглядел класс, и его взгляд остановился на трех партах, которые стояли в центре. За одной из них сидел огромный парень с бычьей шеей и маленькими глазками, которые бегали по классу, оценивая каждого. За другой сидел худой, рыжий парень с красными глазами и вечно открытым ртом, из которого текла слюна. За третьей сидел парень с темными волосами и надменным выражением лица, который демонстративно рассматривал свои ногти.

- Это кто? - тихо спросил Кир у Яны, кивнув в сторону парней.

- Большой это Соломон Пукарев, - шепнула Яна. - Ему семнадцать, но он уже пять лет сидит в седьмом классе. Гроза района. Все его боятся. Рыжий это Мышь. Никто не знает его настоящего имени. Он нюхает клей в подвалах. А тот, с ногтями, это Сасун Дидян. Его семья держит все магазины на районе. Они богатые.

Кир усмехнулся, и в его усмешке было что-то такое, что заставило Яну насторожиться.

- Пукарев Соломон? - громко переспросил он, и в его голосе прозвучал такой искренний восторг, что несколько учеников обернулись. - Это гениально. Еврей с таким именем. Это как если бы я назвал свою собаку Абрамович. А Мышь? Это вообще шедевр. Крыса, которая нюхает клей. Это не кличка, это диагноз. А Сасун Дидян? Звучит как название особого субботника в армянской сауне.

Яна невольно улыбнулась, несмотря на напряжение, которое висело в воздухе.

- Не смейся, - прошептала она. - Они опасные.

- Опаснее меня? - Кир хмыкнул. - Малая, опасные это те, кто знает, что делает. А эти... это просто мусор, который скопился на дне. Они не опасные. Они жалкие.