КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Коридор школы встретил их привычным гулом, но сегодня этот звук казался Яне особенно чужим, словно она слушала его через толстое стекло. Они не пошли к ее классу. Кир уверенно свернул туда, где располагалась администрация. Его рука лежала на ее плече не для того, чтобы направлять, а чтобы обозначить присутствие, и в этом жесте было больше защиты, чем в любых словах.

Дверь кабинета директора была обита дерматином, местами затертым до дыр. Кир постучал не костяшками пальцев, а всей ладонью, создав глухой, требовательный звук, который не предполагал ожидания ответа. Он просто открыл дверь и вошел, увлекая Яну за собой.

Кабинет директора Игоря Петровича представлял собой типичное пространство советской школы, переживающей постсоветский кризис. Потрескавшийся линолеум, стол, покрытый зеленым сукном с вытертыми пятнами, портреты на стенах, которые уже никто не воспринимал всерьез. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом и залысинами, которые он пытался скрыть, зачесывая редкие волосы набок. Рядом стояла женщина в строгом костюме, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых читалась постоянная усталость от чужих проблем. Это была Татьяна Юрьевна, завуч.

Игорь Петрович поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло раздражение от того, что его покой нарушили без стука и разрешения. Но когда он увидел Кира, раздражение сменилось настороженностью и страхом. В Москве девяносто седьмого года люди научились считывать опасность с первого взгляда, и Кир излучал ее так же естественно, как другие излучали доброжелательность.

- Чем могу помочь? - спросил директор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все же проскользнула нотка неуверенности.

- Мне нужно, чтобы Яну Карманову перевели в седьмой Д, - сказал Кир просто, без приветствий и объяснений. Он не спрашивал. Он информировал.

Игорь Петрович моргнул, пытаясь осознать услышанное. Татьяна Юрьевна сделала шаг вперед, ее лицо покрылось легким румянцем возмущения.

- Простите, но это невозможно, - начала она, и в ее голосе звучала та самая уверенность человека, который знает правила и верит в их незыблемость. - Седьмой Д это класс коррекции, там учатся дети с задержкой развития, с социальными проблемами. Яна учится в параллельном классе с нормальной программой. Перевод в Д класс это шаг назад, это...

- Мне все равно, как там учатся, - перебил ее Кир, и в его голосе не было злости. Было спокойствие человека, который уже принял решение и просто ожидает его исполнения. - Мне нужно, чтобы она была именно там. Сейчас.

Татьяна Юрьевна открыла рот, чтобы возразить, но Игорь Петрович поднял руку, останавливая ее. Он смотрел на Кира, и в его глазах происходила сложная работа. Он оценивал ситуацию, взвешивал риски, пытался понять, с кем имеет дело. В Москве девяносто седьмого года директора школ учились выживать, и одним из навыков выживания было умение распознавать, когда нужно проявить принципиальность, а когда лучше промолчать и выполнить просьбу.

- Игорь Петрович, это против всех правил… - начала Татьяна Юрьевна, не замечая предупреждающего взгляда директора. - Мы не можем просто так перевести ученицу в класс коррекции без заключения психолого-медико-педагогической комиссии, без согласия родителей, без...

- Татьяна Юрьевна, - тихо сказал Игорь Петрович, но в его голосе прозвучала сталь, которая заставила завуча замолчать на полуслове. Он медленно поднялся из-за стола, обошел его и подошел к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который появляется у загнанного в угол человека, который понял, что у него нет выбора. - Вы выполните то, что я говорю. Сейчас же. Оформите перевод. Без комиссий. Без вопросов. Без задержек.

Татьяна Юрьевна побледнела, потом покраснела, и на ее щеках проступили красные пятна, которые были верным признаком того, что она находится на грани срыва. Она смотрела на директора, не понимая, как он может так легко нарушать правила, которые она годами защищала как неприкосновенные.

- Игорь Петрович, это моя ответственность, - начала она, и в ее голосе звучала мольба. - Если что-то случится...

- Если что-то случится, это будет моя ответственность, - отрезал директор, и в его голосе прозвучала такая усталость, что стало понятно: он давно перестал верить в то, что правила могут кого-то защитить. - Оформляйте. Сейчас.

Татьяна Юрьевна сжала губы так, что они побелели. На ее лице отразилась целая гамма эмоций: возмущение, бессилие, страх, понимание того, что она ничего не может изменить. Она медленно кивнула, достала из ящика стола журнал переводов, открыла его дрожащими руками и начала писать. Ее почерк, обычно ровный и аккуратный, сейчас был нервным и угловатым.

Кир наблюдал за этим молча, не проявляя ни торжества, ни удовлетворения. Для него это была просто процедура, необходимая формальность, которую нужно было преодолеть. Он положил руку на плечо Яне, и в этом жесте было молчаливое обещание: все будет хорошо, я контролирую ситуацию.

- Готово, - сказала Татьяна Юрьевна, и в ее голосе звучала такая горечь, будто она подписывала собственный приговор. Она вырвала лист из журнала, протянула его директору. Игорь Петрович подписал его не глядя, вернув ей.

- Отведите их в седьмой Д, - приказал он. - Сейчас.

- Их?!? - воскликнула завуч.

- Да, вы слышали что я сказал. Их. Это сопровождающий. Это не обсуждается! Делайте свою работу! - вдруг рявкнул директор.

Татьяна Юрьевна испуганно кивнула, вышла из-за стола, направилась к двери. Кир и Яна последовали за ней. В коридоре она обернулась, посмотрела на Яну, и в ее взгляде было что-то похожее на жалость.

- Ты понимаешь, куда идешь? - тихо спросила она, и в ее голосе не было осуждения. Было предупреждение. - Седьмой Д это не просто класс. Это яма. Оттуда не возвращаются.

- Я вернусь, - ответила Яна спокойно, и в ее голосе не было бравады. Было простое знание факта.

Татьяна Юрьевна покачала головой, повернулась и пошла по коридору. Ее шаги были тяжелыми, будто каждый метр давался ей с трудом.

Седьмой Д располагался в самом конце коридора, в крыле, которое давно не ремонтировали. Облупившаяся краска на стенах, выбитые стекла в окнах, запах сырости и затхлости. Татьяна Юрьевна остановилась у двери, постучала, не дожидаясь ответа, открыла ее и вошла.

Класс представлял собой печальное зрелище. Парты с вырезанными на них именами и нецензурными надписями, разбитые стулья, доска, покрытая слоем пыли. За партами сидело человек пятнадцать, и сразу было видно, что это не обычные школьники. Кто-то откровенно спал, положив голову на руки. Кто-то ковырял в носу, глядя в одну точку. Кто-то перешептывался с соседом, и в этом шепоте было что-то зловещее.

Учитель, мужчина лет сорока с красным носом и трясущимися руками, стоял у доски и пытался что-то объяснить, но его голос был монотонным и невыразительным, и было понятно, что его никто не слушает.

- Анатолий Карпович, - начала Татьяна Юрьевна, и в ее голосе звучала такая усталость, будто она извинялась за то, что существует. - Это Яна Карманова. Ее переводят в ваш класс. С сегодняшнего дня.

Анатолий Карпович медленно повернулся, посмотрел на Яну мутными глазами, в которых с трудом фокусировался взгляд.

- Который час? - спросил он, и в его голосе не было интереса. Это была привычка, рефлекс. На уроке географии он всегда спрашивал у Яны который час. Почему-то.

-Два часа, - ответил Кир вместо Яны, и в его голосе прозвучала такая холодная вежливость, что учитель невольно вздрогнул.

Анатолий Карпович кивнул, повернулся к классу.

- Садись, Карманова, - сказал он. - Там, где есть место.

Татьяна Юрьевна вздохнула, посмотрела на Яну с выражением человека, который провожает кого-то на казнь, и вышла, закрыв за собой дверь. Потом приоткрыла дверь и добавила:

- Сопровождающий тоже остается, - и не дав Анатолию Карповичу опомнится, быстро закрыла дверь класса.

Кир оглядел класс, и его взгляд остановился на трех партах, которые стояли в центре. За одной из них сидел огромный парень с бычьей шеей и маленькими глазками, которые бегали по классу, оценивая каждого. За другой сидел худой, рыжий парень с красными глазами и вечно открытым ртом, из которого текла слюна. За третьей сидел парень с темными волосами и надменным выражением лица, который демонстративно рассматривал свои ногти.

- Это кто? - тихо спросил Кир у Яны, кивнув в сторону парней.

- Большой это Соломон Пукарев, - шепнула Яна. - Ему семнадцать, но он уже пять лет сидит в седьмом классе. Гроза района. Все его боятся. Рыжий это Мышь. Никто не знает его настоящего имени. Он нюхает клей в подвалах. А тот, с ногтями, это Сасун Дидян. Его семья держит все магазины на районе. Они богатые.

Кир усмехнулся, и в его усмешке было что-то такое, что заставило Яну насторожиться.

- Пукарев Соломон? - громко переспросил он, и в его голосе прозвучал такой искренний восторг, что несколько учеников обернулись. - Это гениально. Еврей с таким именем. Это как если бы я назвал свою собаку Абрамович. А Мышь? Это вообще шедевр. Крыса, которая нюхает клей. Это не кличка, это диагноз. А Сасун Дидян? Звучит как название особого субботника в армянской сауне.

Яна невольно улыбнулась, несмотря на напряжение, которое висело в воздухе.

- Не смейся, - прошептала она. - Они опасные.

- Опаснее меня? - Кир хмыкнул. - Малая, опасные это те, кто знает, что делает. А эти... это просто мусор, который скопился на дне. Они не опасные. Они жалкие.

Он взял Яну за руку, подвел к свободной парте в центре класса, рядом с партой Соломона и Сасуна.

- Садись, - сказал он тихо, и в его голосе не было вопроса.

Яна села. Кир остался стоять рядом, скрестив руки на груди, и его взгляд медленно скользнул по классу, останавливаясь на каждом, кто пытался встретиться с ним глазами.

Анатолий Карпович продолжал что-то бубнить у доски, рисуя кривую карту мира, но его голос тонул в шуме, который начал нарастать в классе. Ученики перешептывались, показывали пальцем на Яну, хихикали.

Соломон Пукарев медленно повернулся на стуле, оглядел Яну с головы до ног, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то такое, что заставило Яну сжаться. Он наклонился к Сасуну, что-то прошептал ему на ухо, и оба рассмеялись. Смех был грубым, неприятным, полным презрения.

- Эй, новенькая, - сказал Соломон, и его голос прозвучал так громко, что Анатолий Карпович замолчал на полуслове. - Тебя как, для развлечения или для работы привели?

Сасун хихикнул, продемонстрировал свои ногти.

- У нас тут, видишь, девочек мало, - пояснил он, и в его голосе звучала такая уверенность хозяина положения, что Яне стало не по себе. - Так что ты теперь наша. Будешь делать то, что скажем. Поняла?

- Снимай кофту! - заржал Пукарев, - да ваще все снимай, шмара! Заценим твои прелести!

Яна молчала, сжимая руки в кулаки под партой. Она знала, что должна что-то ответить, что должна дать отпор, но слова застряли в горле. Она не знала что означает слово «шмара», но раз одноклассник приказал снять кофту, вероятно, это было что-то сверх неприличное. Ее передернуло от мерзости. И она инстинктивно прижалась к брату, потому что знала наверняка: с ним она в полной безопасности.

Кир медленно повернул голову в их сторону, и в его движении не было спешки. Было что-то хищное, что заставило Соломона и Сасуна невольно отшатнуться.

- Вы закончили? - тихо спросил Кир, и в его голосе не было злости. Было спокойствие человека, который уже принял решение.

Соломон фыркнул, пытаясь скрыть внезапный страх.

- А ты кто такой, дядя? - спросил он, пытаясь звучать уверенно, но в его голосе прозвучала дрожь. - Че тебе надо?

- Мне? - Кир усмехнулся, и эта усмешка была холоднее январского ветра. - Мне ничего не надо. А вот вам... вам стоит задуматься о том, как вы разговариваете с моей подопечной.

- Твоей подопечной? - Сасун рассмеялся, но смех вышел нервным, срывающимся. - Это что, твоя дочь? Выглядишь слишком молодо, чтобы у тебя была дочь в седьмом классе. Или ты ее сутенер?

В классе кто-то хихикнул, но смех быстро оборвался, когда Кир сделал шаг вперед. Его движение было таким быстрым, таким неожиданным, что Соломон и Сасун не успели отреагировать.

Кир достал из-за пояса пистолет. Не для того, чтобы угрожать. Не для того, чтобы стрелять. Просто чтобы показать. Черный, матовый, с коротким стволом, он появился в его руке так естественно, будто был продолжением его тела.

Кир молниеносно поставил пистолет прямо в лоб Соломону, и в его глазах не было злости. Не было угрозы. Было простое, спокойное знание того, что он контролирует ситуацию.

- Слушай внимательно, - сказал Кир тихо, но так, что каждый в классе услышал каждое слово. - Я не буду повторять, не буду объяснять и не буду вести переговоры. Ты, - сказал он, указав стволом на Соломона, - сейчас заткнешь свою пасть.

- И ты, - сказал он, переведя ствол на Сасуна, - тоже. И все остальные, - обведя пистолетом класс, - тоже заткнутся.

В классе повисла тишина. Не та тишина, которая бывает, когда все внимательно слушают. А та тишина, которая бывает, когда все боятся пошевелиться.

- А теперь, - продолжил Кир, и в его голосе прозвучала такая холодная насмешка, что Соломон и Сасун невольно сжались, - давайте познакомимся поближе. Соломон Пукарев. Еврей с таким именем это как раввин, который ест свинину в Йом Киппур. Это не имя. Это приговор. Твои родители, наверное, думали, что это смешно. Назвать сына Соломон Пукарев. Это как назвать собаку Абрамович Какаха или кошку Троцкий Пук. Только вот тебе, дружок, не должно быть смешно. Тебе семнадцать лет, а ты все еще в седьмом классе. Это не достижение. Это диагноз. Ты не гроза района. Ты позор района. Ты не опасный, а жалкий.

Соломон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кир даже не дал ему возможности. Пистолет снова был ткнут в его лоб.

- А ты, - сказал он, повернувшись к Сасуну, - Сасун Дидян. Звучит как название дешевого армянского коньяка или армянского субботника в сауне. Если ты понимаешь о чем я. Твоя семья держит магазины? Ну и что? Это не делает тебя крутым. Это делает тебя избалованным сопляком, который думает, что деньги решают все.

- Но здесь, - сказал Кир, указал пистолетом на класс, - деньги не работают. Здесь работают другие правила. И одно из них гласит: не трогай тех, кто под моей защитой.

Сасун побледнел, его надменное выражение лица сменилось страхом.

- А ты, - продолжил Кир, повернувшись к рыжему парню, - Мышь. Это даже не кличка. Это констатация факта. Ты не человек. Ты вредитель. Ты нюхаешь клей в подвалах. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты уже мертв. Ты просто еще не знаешь об этом. Твой мозг уже превратился в кашу, легкие уже черные. Ты не живешь. Ты гниешь заживо. И самое смешное, что ты даже не понимаешь этого. Ты думаешь, что ты крутой. Что ты опасный. Но ты просто мусор. И мусор должен оставаться на своем месте.

Мышь открыл рот, из него потекла слюна, но он не издал ни звука.

Кир убрал пистолет, спрятал его за пояс, и в его движении не было хвастовства. Было простое знание того, что он сделал то, что должен был сделать.

- А теперь, - сказал он, повернувшись к Яне, - учись. До конца урока еще много времени.

Яна кивнула, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает ее тело. Она посмотрела на Кира, и в ее глазах было не только облегчение. Было понимание того, что он только что сделал для нее. Он не просто защитил ее. Он установил правила. Он показал, кто здесь главный.

Анатолий Карпович стоял у доски, держа мел в трясущейся руке, и смотрел на Кира мутными глазами, в которых плескался страх.

- А вы... - начал он, и его голос дрогнул, - вы... вы кто такой?

- Я? - Кир усмехнулся, подошел к парте, сел рядом с Яной. - Я тот, кто будет следить за тем, чтобы здесь соблюдались правила.

- Какие правила? - Анатолий Карпович попытался звучать уверенно, но получилось жалко.

- Правила простые, - сказал Кир, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. - Никто не трогает Яну. Никто не смеет над ней издеваться. Никто не смеет ее унижать. И если кто-то нарушит это правило...

Кир не договорил, но в его взгляде было все сказано.

Анатолий Карпович сглотнул, повернулся к доске, попытался продолжить урок, но его голос дрожал, руки тряслись, и было понятно, что он больше не контролирует ситуацию.

- А теперь, - сказал Кир, и в его голосе прозвучала такая холодная насмешка, что Анатолий Карпович невольно вздрогнул, - давайте продолжим наш урок географии. Только давайте сделаем это правильно.

- Что вы имеете в виду? - Анатолий Карпович обернулся, и в его глазах был страх.

- Я имею в виду, - сказал Кир, встал, подошел к доске, взял мел из трясущейся руки учителя, - что вы рассказываете ерунду. То что вы рисуете на доске это каракули пьяного человека. Экватор это воображаемая линия, которая делит Землю на Северное и Южное полушария. Она проходит через...

Кир начал говорить, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая эрудиция, что Анатолий Карпович невольно отступил. Кир рисовал на доске, объяснял, показывал, и в его движениях была такая точность, что стало понятно: он знает, о чем говорит.

- А вы, - сказал он, повернувшись к Анатолию Карповичу, - вы вообще знаете, где находится Южный полюс? Или вы думаете, что это там, где вы храните свою водку?

Класс замер. Никто не смеялся. Все смотрели на Кира с таким выражением, будто видели привидение.

Анатолий Карпович покраснел, потом побледнел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов.

- Вы уволены, - сказал Кир просто, и в его голосе не было злости. Было простое знание факта. - Вы не учитель. Вы алкоголик, который притворяется учителем. И это не работает.

- Вы не можете меня уволить, - прошептал Анатолий Карпович, и в его голосе звучала мольба.

- Могу, - сказал Кир. - И увольняю. А теперь садитесь. И молчите.

Анатолий Карпович медленно опустился на стул, закрыл лицо руками, и в его позе было столько отчаяния, что Яне стало жалко его. Но только на мгновение. Потому что она знала: Кир прав. Этот человек не должен быть учителем. Он не должен учить детей. Он должен лечиться.

Кир вернулся к парте, сел рядом с Яной, посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула искорка.

- Ну что, Малая, - сказал он тихо, так, чтобы только она услышала, - нравится тебе новый класс?

Яна посмотрела на него, и в ее глазах было не только облегчение. Было понимание того, что он только что сделал для нее. Он не просто защитил ее. Он дал ей пространство, где она может быть собой.

- Спасибо, - прошептала она, и в ее голосе звучала такая искренность, что Кир невольно улыбнулся.

- А что теперь? - спросила Яна.

- Теперь? - Кир усмехнулся. - Теперь мы будем учиться. И я буду следить за тем, чтобы никто не мешал.

- А если помешают?

Кир посмотрел на нее, и в его глазах было что-то такое, что заставило Яну невольно сжаться.

- Тогда, - сказал он тихо, - я напомню им, кто здесь главный. И кто такой Кир Мишка Иванов.

И в его голосе не было угрозы. Было простое знание факта.

***

На следующий день когда они пришли в школу коридоры гудели. Уроки еще не начались, кто-то опаздывал или просто школа жила своей жизнью, не зависящей от расписания. Яна была уже в классе. Из кабинета русского языка доносился голос бывшей классной руководительницы Яны. Монотонный, усыпляющий.

Внезапно дверь класса открылась без стука. Не по звонку, не в положенное время, а прямо посреди урока русского языка, когда Мария Ивановна, склонившись над журналом, монотонным голосом объясняла очередное правило, которое большинство учеников уже перестали слушать после первых пяти минут, потому что звук ее голоса стал фоном, белым шумом, под который можно было рисовать в тетради, смотреть в окно или просто дремать, подперев голову рукой. Мел стучал по доске, отмеряя время, оставляя белые следы на зеленой поверхности, ученики писали в тетрадях, кто-то скрипел пером, кто-то шуршал страницами, кто-то откашливался, создавая ту самую атмосферу учебного процесса, которая казалась незыблемой, вечной, безопасной. И в этот момент вошел Кир. Он не постучал. Не извинился за опоздание. Не спросил разрешения войти. Он просто шагнул через порог, заполнив собой пространство, которое до этого момента принадлежало скуке и рутине. Его появление не было агрессивным, не было вызывающим в открытую, но было вызовом самому укладу, самому ощущению контроля, которое Мария Ивановна годами выстраивала вокруг себя, как крепость из правил, требований, оценок, замечаний.

В классе повисла тишина. Не та, что бывает после звонка, когда все ждут команды сесть. А та, что бывает, когда в комнату заходит хищник. Воздух стал плотнее. Дыхания затаились. Мария Ивановна замерла с мелом в руке. Ее пальцы, привыкшие держать указку, дрогнули. Она медленно повернула голову. Увидела человека в черной кожаной куртке. Увидела его рост, его взгляд, который не искал места, не спрашивал, не оправдывался, а просто фиксировал обстановку. Она открыла рот. Закрыла. Не нашла слов. В ее мире, где власть измерялась журналом и красной ручкой, этот человек был из другой реальности. Из той, о которой шептались родители на кухнях, которую показывали в новостях между сводками погоды и курсом доллара. Реальности, где правила писались не министерством образования, а силой, влиянием, правом входа без стука. Конечно, она узнала его. Да и как было не узнать человека, который не сходил со страниц московских газет криминальных хроник.

Кир не стал ждать приглашения. Он не стал искать свободного места у окна или у двери. Он прошел по проходу между партами. Его шаги были тихими, но каждый шаг отдавался в тишине как удар. Ученики провожали его взглядами. Кто-то испуганно сжался. Кто-то с интересом вытянул шею. Кто-то переглянулся с соседом, и в этом обмене взглядами было немое сообщение: «Ты видишь? Это реально? Это криминальный авторитет Кир Иванов?». Кир дошел до последней парты, где сидела Яна. Он не смотрел на нее. Не кивал. Не подавал знаков. Он просто опустился на стул рядом. Дерево скрипнуло под его весом. Он откинулся на спинку. Заложил руки за голову. Расслабился. Но в этом расслаблении была готовность. Как у кошки, которая лежит на солнце, но мышцы напряжены для прыжка.

Мария Ивановна наконец обрела голос. Он вышел хриплым, ломким, не похожим на тот уверенный тон, которым она читала правила орфографии.

- Кто вы? Зачем вы здесь? Это урок. У нас занятие. Вы срываете процесс!

Кир повернул голову. Медленно. Плавно. Посмотрел на нее. Не зло. Не с вызовом. Спокойно. Как взрослый смотрит на ребенка, который пытается установить правила в игре, где он не знает условий.

- Я сопровождаю, - сказал он тихо. Голос был низким, бархатным, но в нем была сталь. - И вы продолжайте. Не обращайте внимания. Мы просто послушаем.

Мария Ивановна покраснела. Пятна пошли по шее. Она почувствовала, как власть ускользает. Как ее крепость из правил трещит по швам. Она хотела сказать, что это невозможно. Что есть устав. Что есть директор. Что есть родители. Но слова застряли в горле. Потому что она увидела в его глазах понимание того, что она скажет. И понимание того, что это не имеет значения. Что есть иерархии выше школьного устава. Что есть силы, которые не обсуждаются в учительской.

Кир улыбнулся, и в этой улыбке не было вызова или насмешки, было что-то теплое, легкое, та самая ирония, которая не ранит, а приглашает к диалогу, которая говорит, что мир не так серьезен, как кажется.

- Мария Ивановна, - начал он, и его голос прозвучал низко, бархатно, с той самой интонацией, которая не требует внимания, а просто занимает свое место в пространстве. - Вы сегодня особенно прекрасны в этом сером свитере.

Класс замер. Мария Ивановна покраснела так, что краска дошла до корней волос, проступила даже на шее. Она не ожидала комплимента, тем более такого, сказанного не как лесть или попытка флирта, а как простое признание, тихое и искреннее, лишенное расчета. За годы работы в школе никто не говорил ей таких слов. Не как оценку ее внешности, а как напоминание о том, что она женщина, а не только функция, не только транслятор правил, не только контролер поведения.

Несколько учеников не выдержали. Слишком много всего произошло за одну минуту. Слишком много правил было нарушено. Кто-то из задних парт хихикнул, кто-то шепнул соседу что-то едкое про Яну, про то, что она привела с собой телохранителя, про то, что она возомнила себя неизвестно кем. Кир даже не обернулся полностью. Он просто поднял руку, и в его движении не было агрессии, была только точность, отточенная до автоматизма. Что-то мелькнуло в воздухе, и два ученика, сидевшие на задней парте, одновременно вскрикнули. Один схватился за лоб, другой за глаз. В них полетели не кулаки, а мелкие монеты, которые Кир достал из кармана и метнул с такой скоростью и точностью, что они оставили красные отметины на коже. Это не было серьезным ударом, это было предупреждением, сообщением, которое не требовало слов: я вижу вас, я могу достать вас, я не буду терпеть глупости.