Граб

— Я ходила за хлебом.

— За хлебом? — он засмеялся. Смех был страшнее крика. — За хлебом, говоришь?

Он нагнулся, схватил ее за подбородок, задрал лицо к себе. Я увидел его глаза. Маленькие, злые, с красными прожилками. В них не было боли. Не было обиды. Только одно — право. Право делать с ней все, что захочется.

— Я тебя научу, — прошипел он. — Я тебя выучу.

Толпа молчала.

Я стоял и смотрел. Что-то внутри сжалось. Не жалость — нет. Жалость в Паркине — роскошь, которой никто не владеет. Другое. Понимание. Я знал этого мужика. Я уже убил такого. В переулке у фабрики. Тот был такой же — он чувствовал себя хозяином. Тот тоже думал, что имеет право.

Я сделал шаг вперед. Кто-то толкнул меня в плечо — кожевник, тот, здоровенный.

— Стой малый, не твое мясо, — буркнул он. — Неверной бабы не жалко.

Я остановился.

Женщина поднялась. Медленно, опираясь на руки. Встала на колени, потом на ноги. Пошатнулась, но устояла. Посмотрела на мужика. В ее глазах не было страха. Только та же усталость.

— Я пойду, — сказала она.

— Что? — он не поверил. — Ты никуда не пойдешь.

— Я пойду, — повторила она. И пошла.

Она сделала два шага. Он схватил ее за плечо, развернул к себе. Занес руку для удара. Женщина не закрылась. Не отшатнулась. Она смотрела на него. И вдруг — коротко, резко — ударила сама.

Пощечина прозвучала, как выстрел.

Толпа ахнула. Кто-то засмеялся. Мужик замер. Кровь отхлынула от лица, потом хлынула обратно, и оно стало багровым, почти черным. Глаза налились бешенством.

— Ты — прохрипел он. — Ты

Он схватил ее за руку, дернул к себе. Женщина не сопротивлялась. Или сил не было. Он потащил ее прочь, волоком, как куль с тряпьем. Она спотыкалась, пыталась удержаться на ногах, но он не сбавлял шага.

Толпа расступилась, так и не дождавшись грязного, смертельного представления. Кто-то проводил взглядом, кто-то уже отвернулся — зрелище кончилось, можно расходиться. Мужик свернул в переулок, и они скрылись между домами.

Я пошел следом.

Не знаю, зачем. Может, хотел понять, кто такие волки. А может, я просто не мог отвести глаз от того, как он сжимал ее руку. Как пальцы вдавливались в кожу. Как она не кричала — молчала, покорная, но каждый шаг давался ей с трудом.

Переулок уводил вглубь квартала мимо заколоченных домов, и единственными живыми здесь оставались крысы, шуршащие в сточной жиже.

Мужик остановился у стены. Отпустил женщину. Она отшатнулась, прижалась спиной к кирпичам. Дышала тяжело.

— Ты чего творишь? — спросила она. Голос дрожал, но она старалась говорить твердо.

— А ты чего? — он шагнул к ней. — Вчера. С кем шлялась?

— Ни с кем.

— Врешь.

— Не вру.

Он ударил ее. Несильно — так, чтобы показать превосходство. Она мотнула головой, но устояла. Подняла глаза. В них не было слез. Только ненависть.

— Я тебя приютил, — сказал он, и голос его стал тише, опаснее. — Забочусь. А ты?

— Я не твоя вещь Сэм.

— Моя Мирида, моя.

Он схватил ее за волосы, дернул вниз. Мирида рухнула, сдирая колени. Он навис над ней, тяжело дыша. В его глазах горело что-то — не похоть, не гнев. Другое. Жгучее, острое. Я видел такое тогда, в переулке у фабрики. Но там была похоть. Здесь — боль. Боль, которая ищет выхода и не находит.

— С кем ты была? — прошипел он, наклоняясь к самому лицу. — Я видел. У моста. Ты с ним обжималась.

— Это хозяин лавки. Я хлеб покупала.

— Хлеб? — он засмеялся. Смех был страшнее крика. — За хлебом, значит?

Он отпустил волосы, отошел на шаг. Мирида осталась на коленях, не поднимаясь. Смотрела на него снизу вверх. В ее взгляде было что-то, чего я не понял сразу. Не страх. Ожидание. Как будто она знала, что будет дальше, и готовилась к этому.

— Я не позволю, — сказал Сэм. Голос сел, стал сиплым. — Не позволю, чтобы ты позорила меня.

Он достал нож.

Лезвие блеснуло в полумраке. Короткое, широкое, с зазубринами — таким мясники кромсают туши. Мирида увидела нож и вздрогнула. Впервые за все время — по-настоящему испугалась.

— Не надо, — сказала она тихо. — Пожалуйста.

Он не слушал. Подошел, схватил ее за волосы, запрокинул голову, открывая горло. Она дернулась, но он держал крепко.

— Смотри на меня, — велел он. — Смотри.

Она смотрела. В ее глазах мелькнуло что-то — не мольба. Удивление. Как будто она до последнего не верила, что он решится.

Он резанул.

Не глубоко. Наискосок, от уха до ключицы. Кровь брызнула не фонтаном — толчками, в такт сердцу. Женщина схватилась за шею руками, захрипела, упала на бок. Ноги задергались. Пальцы скребли землю.

Сэм стоял над ней. Дышал тяжело. Нож в руке дрожал, но он не бросил. Смотрел на то, что сделал. В глазах — пустота. Не раскаяние. Не страх. Опустошение. Как у человека, который только что разрушил свою жизнь и понял это слишком поздно.

Мирида перестала двигаться.

Я стоял в тени, у стены. Он не видел меня. Не слышал. Я смотрел на тело, на кровь, которая растекалась по булыжникам, на его руки, сжимающие нож. В груди поднималось что-то тяжелое, горячее.

Я подошел сзади.

Бесшумно. Как тень. Как смерть. Варлам учил меня этому с детства. Сегодня я понял зачем.

Я схватил его за волосы.

Он дернулся, попытался развернуться, но я уже заломил ему голову, открывая шею.— Ты — хрипнул он.

Я не дал договорить.

В этот момент кинжал вошел в грудь. Прямо в сердце. Я чувствовал, как лезвие проходит между ребер, как рассекает мышцы, как находит то, что искало. Мужик выдохнул — не крик, не хрип, просто воздух из легких. Глаза расширились. Он не удивился. Просто понял. И от этого понимания глаза у него стали как у той девки на ступеньках — пустые и стеклянные. Он понял, что умирает. И я видел, как это понимание заполняет его всего, от глаз до кончиков пальцев.

Я ждал.

Кинжал еще не вышел из груди, а я уже стоял в другом месте. В его башке. Видел не труп у ног, а женское лицо — той, что ушла к другому. Чувствовал не холод металла в руке, а жжение под ребрами, которое он глушил выпивкой и кулаками. Меня не накрыло. Меня выдернуло. Из моего тела — в него. Без перехода.

И там, в этой темноте, я увидел ее.

Женщину.

Не ту, что лежала на земле. Другую. Молодую, с темными волосами, в дешевом платье, которое сидело криво. Она стояла у стены, сжимая в руках узелок. И смотрела на него — на мужика, которого я только что убил.

А потом пришло чувство.

Оно было тяжелым, горячим, оно разливалось от груди к горлу, к глазам. Я узнал его. Похоть. Но не та, что в переулке у фабрики. Другая. Она была острее, злее. В ней не было насыщения. В ней была боль. Жгучая, неутолимая боль, которая требует выхода и не находит его.

Я увидел его руки — не мои, его. Они сжимали край стола, когда он смотрел, как она смеется с другим. Я почувствовал, как его сердце колотится в такт ее шагам — она уходит, не оборачивается, а он стоит и не может двинуться. Я ощутил вкус во рту — желчный, горький. Он пил его днями, неделями, пока тот не стал единственным, что он чувствовал.

Она вошла в меня снизу. От пяток — вверх, через кости, через грудь, до макушки. Не огонь. Лед. Миллиард холодных игл, все одновременно, все вглубь.

Я не закричал. Просто стоял и ждал, пока оно закончится.

Оно не закончилось.

Не жажда власти. Не похоть. Не страх. Ревность. Она жгла его изнутри, превращала в этого зверя, который бьет женщину на глазах у всех, который режет ей горло, потому что она посмела ударить его. Потому что она посмела быть сильнее.

Потому что она, выбрала другого.

Я стоял над телом, сжимая кинжал, и чувствовал, как ревность покидает его — и входит в меня. В груди застрял кол. Чужой. И не вытащить.

Рвоты не было.

Я ждал ее. Чувствовал, как поднимается к горлу, как сжимает желудок. Но я сжал зубы, сжал рукоять кинжала, и она отступила. Медленно, нехотя, как зверь, который уходит, но вернется.

Я вытер лезвие о куртку мертвеца. Кинжал был чистым. Ни капли крови.

Вокруг никого. Тело женщины лежало в луже крови, тело мужика — рядом. Двое. Убийца и жертва. Теперь вместе. Навсегда.

Я пошел прочь. Не к борделю «Лысая берлога». Не к реке. К кладбищу. Ноги передвигались сами, я не управлял ими. В голове пульсировало — ревность, чужая, горячая, не моя. Я сжимал кулаки, сжимал зубы, но она была там. Засела. Как старая крыса в полном амбаре.

Я вошел в склеп. Прошел коридор. Дверь в обеденный зал была открыта — я услышал голоса сестер. Остановился за углом, не показываясь.

— Я была вчера у Калисии, — сказала одна. Голос молодой, звонкий. — Ты видела ее?

— Видела, — ответила другая, постарше. — Она неважно выглядит.

— Она всегда неважно выглядит, — вставила третья. Хихикнула.

— Зато жива, — сказала вторая. — А могла бы

— Зара! — голос четвертой, резкий.

Я выглянул из-за угла. Сестры сидели за длинным столом — четыре женщины в серых платьях, головы покрыты платками. Старшая, Зара, стояла у печи, сжимая в руке половник. Ее лицо было бледным, глаза сузились.

— Все, кто поел, — сказала она тихо, но так, что в зале повисла тишина. — За работу. Ночью к нам пришло пополнение.

Сестры зашевелились, загремели мисками. Зара смотрела на ту, что говорила про Калисию. Молодую, с веснушками на носу.

— И ты, Эмма, — добавила она. — После зайди ко мне.

Эмма побледнела. Кивнула. Быстро вышла из-за стола.

Я сделал шаг. Дверь скрипнула. Все головы повернулись ко мне. Сестры смотрели по-разному. Одна — с любопытством. Другая — с испугом, сразу видно. А третья замерла с тем спокойным, изучающим взглядом, каким глядят на змею или на край обрыва.

Зара отставила половник.

— Граб, — сказала она. — Ты что-то хотел? Ты голоден?

Я вошел. Сестры расступались. Я чувствовал их взгляды на спине, на шее, на шраме.

— Мне нужно — начал я. Голос сел. Я прочистил горло. — Две миски. Для еды. И воды.

— Для собаки? — спросила одна из сестер. Та, что постарше. В ее голосе не было насмешки. Просто вопрос.

— Да.

Зара смотрела на меня долго. Я смотрел в ответ.

— Хорошо, — сказала она. — Принесу.

Я повернулся к выходу. Сделал шаг. Остановился.

— Зара.

— Да?

— Калисия. Кто это?

Тишина стала напряженной. Я чувствовал, как сестры замерли за спиной. Зара не отвела взгляд. Ее лицо не изменилось — ни тени, ни морщинки.

— Этим бездельницам лишь бы пошептаться, — сказала она ровно. — Не знаю, Граб. Бабские сплетни.

Она взяла тряпку, начала вытирать стол. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела ее жизнь.

— Миски принесу, — добавила она, не поднимая глаз. — Иди.

Я вышел.

В коридоре я остановился, прижался спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Калисия. Красивое имя.

Я открыл глаза. Пошел к своей комнате.

Варлам стоял у двери.

Он не смотрел на меня. Смотрел на дверь, на щель под ней, откуда тянуло теплом и запахом живого зверя. Я остановился. Сердце забилось быстрее. Сегодняшнее убийство. Кинжал, который был холодным утром и стал теплым в моей руке. Женщина. Мужик. Ревность.

— Я — начал я.

Он поднял руку. Я замолчал.

— Впусти, — сказал он.

Я открыл дверь. Щенок лежал на кровати, поднял голову, увидел Варлама — и зарычал. Тихо, неуверенно. Рык перешел в скулеж.

Варлам вошел. Остановился у постели. Смотрел на щенка долго, неподвижно. Щенок смотрел в ответ. Не прятался. Не дрожал. Только хвост поджал.

— Живой, — сказал Варлам. Я кивнул, потому что отрицать очевидное было глупо, а Варлам не тот человек, с которым спорят о фактах.

— Да.

— Ты принес его вчера.

Я молчал. Он знал. Он всегда все знал.

Варлам повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то. Не гнев. Не осуждение. Старый отсвет, значение которого я не понимал. Он смотрел на меня, как на книгу, которую читает не в первый раз, но каждый раз находит новое.

— Сегодня ты убил, — сказал он.

Я вздрогнул. Откуда? Он не мог знать. Я никому не говорил. Никто не видел.

— Я чувствую, — сказал Варлам, как будто прочитал мои мысли. — Ты пришел другим. Тяжелее. И пахнет от тебя не склепом.

Он замолчал. Ждал.

— Я убил, — сказал я. — Он издевался над женщиной, на глазах у всех. Потом убил ее. А потом, я убил его. Я подошел сзади. Он не видел.

Он посмотрел на щенка. Тот уже не рычал. Смотрел на Варлама настороженно, но без страха.

— Ты хочешь оставить его, — сказал Варлам.

— Да.

— Склеп — не место для живых.

— Я был здесь.

Варлам смотрел на меня долго. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Уважение?

— Ты был здесь, — повторил он. — И ты жив. Или не жив. Кто знает.

Он протянул руку. Я напрягся. Но Варлам не коснулся меня. Он погладил щенка по голове. Тот лизнул его пальцы.

— Если сама смерть решает, что время не пришло, — сказал Варлам тихо, — как я могу противиться, мальчик мой?

Он убрал руку. Щенок проводил его взглядом.

— Ты оставил одну жизнь, — сказал Варлам, глядя мне в глаза. — И взял взамен другую. В склепе всегда знали: смерть не терпит пустоты.

Он пошел к выходу. У двери остановился.

— Корми его. Но не балуй. Живое в склепе должно помнить, где находится.

Дверь закрылась.

Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Сердце колотилось. Я ждал наказания. Ждал, что он спросит про Лютого, про волка, про перстень. Не спросил. Или не захотел. Или не знал.

Щенок заскулил. Я подошел, сел на край постели. Он положил морду мне на колени. Глаза закрылись. Дышал ровно.

Я смотрел на дверь. Я вспомнил сон. Волки. Темные морды. Желтые глаза. Перстень, который сжимает чья-то рука.

Скрип. Дверь открылась снова. На пороге появилась Зара, в руках две железные миски, одна с водой, в другой мясной бульон с размоченными старыми сухарями.

— Уже назвал? — спросила Зара, опуская миски на пол.

Я молчал. Погладил щенка. Он вздохнул во сне со стоном от боли.

— Стон, — ответил я.

Она посмотрела на меня странно. Но ничего не сказала.

В Паркине ни кого не удивишь таким именем.

Она вышла.

Кинжал за поясом был теплым. Он пульсировал в такт моему сердцу. Или не моему.

Глава 5. Голоса

Я долго ворочался на своей кровати.

Стон сладко сопел после мясного бульона. Лапа, та, что была сломана, теперь лежала вытянутой, без той судорожной скованности, с которой он держал ее в первый день. Я смотрел на него и думал, как быстро живое цепляется за жизнь. Даже когда от него ничего не зависит.

По моим ощущениям была глубокая ночь.

В склепе время измеряется не так, как наверху. Здесь нет рассветов и закатов, нет колоколов, отбивающих часы. Только свечи, которые сестры меняют, когда те догорают до половины. Я лежал, смотрел в потолок, и мысли текли сами. О Лине. О женщине, которую зарезал ее мужчина. О ревности, которая до сих пор сидела где-то под ребрами, чужая, но уже привычная. О Варламе, который знал, что я убил, даже не спросив.

Я думал обо всем и ни о чем одновременно.

На короткое мгновение я уже был между безграничными фантазиями мира закрытых глаз и явью, в том неизведанном моменте, где сны еще не начались, а тело уже отпустило день. Это было похоже на теплое течение — медленное, невесомое, обещающее провалиться в темноту без сновидений.

А потом стук вырвал меня оттуда.

Я сел. Сердце стучало, но не от страха — от резкости. В тишине склепа любой звук кажется громче, чем он есть. Но этот был настоящим. Я прислушался.

И тогда я услышал крик.

Далекий. Женский. Он шел откуда-то снизу, глухой, придавленный толщей камня. Не разобрать слов — только тембр, только боль, которая пробивалась сквозь стены, как вода сквозь плотину.

Казалось, он прямо подо мной. Под полом. В глубине.

Стон открыл глаза и навострил уши. Маленькая морда повернулась к двери, уши встали торчком, хотя одно еще висело, не оклемалось до конца. Он смотрел в темноту за порогом и не скулил. Слушал.

Я посмотрел на него.

Значит, это не сон. Не показалось.

Я встал. Стон проводил меня взглядом, но с места не двинулся — только повернул голову, следя за каждым моим движением. Я натянул штаны, сунул ноги в сапоги. Рубаху надел уже на ходу. Кинжал за поясом был теплым. Не горячим — просто живым, как всегда.

— Сиди, — сказал я Стону тихо. — Тихо.

Он моргнул. Не понял, наверное. Или понял, но не согласился. Я прикрыл дверь и пошел в коридор.

Факел горел в железном кольце на стене, прямо у моей комнаты. Я вытащил его — сестры всегда обновляли их и поддерживали, чтобы склеп не погружался в полную тьму. Свет качнулся, тени метнулись по стенам, и я пошел.

Без цели. Просто пошел.

Я миновал кельи сестер — все двери глухи, ни звука. У комнаты Варлама, где хранились книги, остановился: из-под двери не пробивалось света, но пахло не так как обычно. Свежим деревом. Или я принюхался.

Но что-то внутри меня не пускало туда.

Не мысль. Не решение. Просто тяга. Как будто за грудиной кто-то натянул нить и тянул, тянул, не давая свернуть. Я шел за ней, сам не зная куда.

Коридоры были пусты. Все спали.

Я бродил по склепу, но кроме пустоты не встретил никого. Только тени от факела прыгали по стенам, и мои собственные шаги возвращались ко мне эхом, глухим, коротким, будто кто-то шел следом и останавливался, когда я оборачивался.

Я не знал, куда иду. Просто ставил ногу за ногой, и нить внутри вела меня, обещая что-то, чего я не мог назвать.

Так я оказался у двери в южный зал.

Я узнал ее сразу. Железное полотно, массивное, с засовом, который мог сдвинуть только Варлам. В прошлый раз, когда я приходил сюда, она была открыта. Распахнута настежь, приглашая внутрь. Тогда я впервые увидел алтарь, впервые взял в руки кинжал, который теперь всегда был со мной.

Сейчас дверь была закрыта.

Я остановился. Факел в руке коптил, маслянистый дым тянулся к потолку, скапливаясь под сводом. Я стоял и смотрел на железное полотно. Ничего особенного. Обычная дверь. Такая же, как десяток других в этом склепе.

Но что-то не пускало меня дальше.

Я попробовал открыть.

Засов не двинулся. Я нажал сильнее — железо даже не скрипнуло. Закрыто. Намертво.

Я приложил ухо к холодному металлу. Железное полотно молчало. Ни звука. Ни шороха. Ни дыхания. Только глухая, тяжелая тишина, которая бывает в глубоких колодцах и замурованных склепах.

Я закрыл глаза.

Не знаю, что я хотел уловить. Услышать. Или, может быть, понять. Я стоял так, наверное, долго. Секунды. Минуты. Время в темноте теряет смысл. Я просто слушал пустоту и ждал, что она ответит.

Она не ответила.

Резкий, неожиданный рык ударил в спину, выдернул из оцепенения.

Я обернулся. Стон стоял в конце коридора, маленький, взъерошенный, с поджатым хвостом. Лапа, та, что была сломана, висела в воздухе, он не опирался на нее, но стоял. И лаял.

Не на меня.

Он смотрел прямо на дверь. На железное полотно. Оскалился — морда смешная, зубы мелкие, но в этом оскале было что-то серьезное, что-то настоящее. Он рычал, как взрослый пес, который чует зверя.

— Ах ты мелкий засранец, — сказал я тихо. — Я же просил тебя не выходить.

Я подошел, наклонился. Стон не оборачивался. Стоял и смотрел на дверь, и рычание не прекращалось, даже когда я взял его на руки. Он был легким — слишком легким — и весь дрожал. Но не от страха. От напряжения.

Я поднял его, прижал к груди. Он уперся лапами мне в плечо и продолжал смотреть туда, на закрытую дверь, пока я уносил его прочь.

В коридоре я обернулся. Дверь стояла на месте. Закрытая. Немая.

Я вернулся в свою комнату. Стон все еще смотрел в ту сторону, откуда мы пришли, даже когда я закрыл за собой дверь.

— Ты быстро приходишь в себя, малыш, — сказал я.

Поставил его на пол. Он постоял секунду, принюхался к углу, потом подошел к миске с водой. Попил долго, часто, высунув язык. А потом запрыгнул ко мне на кровать.

Нагло сунул свою голову мне под руку.

Я не убрал руку. Он вздохнул — тяжело, по-человечески, всем телом — и засопел. Лапа, та, что болела, теперь лежала на моем предплечье, и я чувствовал, как под шерстью стучит его маленькое сердце. Часто. Живо.

Я лежал и смотрел в потолок.

Крик. Стук. Дверь, которая закрыта. Стон, который рычал на пустоту.

Я вспомнил, как в тот раз, когда я шел на задание, дверь в южный зал была открыта. Варлам ждал меня там. Алтарь. Кинжал. Посвящение.

Сегодня она была закрыта.

Я закрыл глаза. Перед ними все еще стояло железное полотно. Холодное. Немое. Неподатливое.

Кто-то кричал там, внизу. Под полом. В глубине.

Или я схожу с ума? Или мы сходим с ума? Стон? Ты со мной?

Я погрузился во тьму.

Глава 6. Пустая комната

Я шел в сторону кухни, ориентируясь на запахи. В склепе они всегда жили своей жизнью — трупный, сырой камень, и вдруг, как удар, горячий пар от похлебки, плесневатый дух черствого хлеба. Значит, обед.

Подходя к столовой, я сбавил шаг. Это уже не было осознанным решением — просто ноги сами стали ступать тише, когда я услышал, что за дверью нет ни звука.

Ни сплетен. Ни разговоров. Ни даже звона ложек о миски.

Тишина была гробовая, я чувствовал: если сейчас войду, она заскрипит, словно сдвинули могильную плиту, и все головы повернутся ко мне. Я выглянул из-за косяка.

Восемь сестер сидели за двумя столами. Обычно их было больше.

Зара разливала похлебку у дальней стены, двигалась плавно, как рыба в мутной воде. Остальные жевали, молча, глядя в тарелки. Я пробежал взглядом по лицам. Знакомые, привычные, те, что я видел каждый день годами. И одной не хватало.

Эмма.

Я вспомнил ее сразу — та, с веснушками на носу, которая вчера хихикнула за столом, пока Зара не осадила ее. Молоденькая, смешливая. Ее не было.

Я вошел. Тишина скрипнула именно так, как я ожидал — все головы поднялись, на секунду повисло движение, а потом снова опустились. Я сел на свободную лавку. Зара поставила передо мной миску. Пар шел густой, теплый, пах луком и травами.

— Граб, — сказала она, не глядя на меня. — Зайди к Варламу. Он просил передать, что будет ждать в комнате с книгами.

— Хорошо Зара.

Я взял ложку, помешал похлебку. Она была горячей, густой, но кусок не лез в горло. Я отломил хлеба, обмакнул в бульон.

— Зара.

Она замерла на секунду, потом продолжила вытирать край стола тряпкой.

— А где Эмма?

Я сказал это как можно равнодушнее. Даже улыбнулся краем рта, будто спрашиваю просто так, от нечего делать.

— У нее еще веснушки на носу. Молоденькая такая.

Тишина стала другой. Я не видел лиц сестер — они сидели ко мне спинами или вполоборота, но я чувствовал, как они замерли. Ложки перестали звенеть. Кто-то перестал жевать.

Зара положила тряпку. Повернулась ко мне. Лицо у нее было спокойное, ровное, как всегда. Но глаза — в них было что-то, чего я не мог прочитать. Не страх или гнев. Предупреждение.

— Граб, ты знаешь правила, — сказала она тихо. — Сестрам запрещено

— Да-да, знаю, — перебил я. Голос прозвучал резче, чем я хотел. — Знаю про правила и так далее и все такое.

Я уставился в миску, подцепил ложкой кусок моркови, размял ее о край. Морковь развалилась, окрасила бульон оранжевым.

— Спасибо, — сказал я, не поднимая глаз. — И для Стона наложи, пожалуйста.

Зара ничего не ответила. Я слышал, как она отошла к печи, как загремела посудой. Когда я поднял голову, она уже ставила на край стола вторую миску — с мясным бульоном и размоченными сухарями. Точно такую же, как вчера.

Я взял обе миски и вышел.

Коридор встретил меня тем же полумраком, теми же факелами, которые горели ровно, без треска. Я прошел мимо келий сестер, и когда поравнялся с той, где, как я полагал, жила Эмма, ноги остановились сами.

Дверь была приоткрыта.

Я замер. Прислушался. Ни звука. Поставил миски на пол. Толкнул дверь плечом — она открылась легко, без скрипа.

Внутри было пусто.

Не то чтобы не было вещей — их просто никогда здесь не было. Кровать застелена серым одеялом, на столе — ничего, на стенах — ничего. Ни платка, забытого на спинке стула. Ни кружки с водой. Ни даже той мелочи, которая всегда скапливается у человека за несколько дней.

Я вошел внутрь. Огляделся.

Кровать была застелена так, как застилают пустую комнату. Аккуратно, жестко, без единой складки. На подушке не осталось вмятины от головы. На полу — ни соринки. Я провел пальцем по столу — ни пылинки.

Словно здесь никогда никто не жил.

Я сел на край кровати. Пружины не скрипнули — может, потому что я был легким, а может, потому что кровать была новой. Или просто ничье тело не продавило ее до меня.

Я сидел и смотрел на пустой стол, на пустые стены, на пустую комнату. В голове крутилось: вчера она смеялась. Вчера Зара сказала ей: «После зайди ко мне». И все.