Граб

Он любил «ночную пыль», а пыль любила девочек с кожей как молоко. Но деньги все заработанное он нес домой. Примерный семьянин. Терпел. Пока Волки не стали выделять по двадцать процентов прибыли в общую кассу на войну со склепом. На убой мертвецов.

Вот они: деньги, гниющие без дела, такие нужные.

Он начал брать. На «пыль». Ведь лучшие девочки были в самых дорогих заведениях города. А потом пришел зуд. Ломка. Ледяной страх, что без сладкого дыма он просто рассыплется в прах, а мир расплывется перед глазами.

Подделывая записи, допуская «ошибки», он жрал общую кассу Волков, чтобы на пару часов стать богом.

А потом пришел он. Компаньон.

«Я видел расчеты, — голос твердый, злой. — Я знаю, куда уходят проценты. Завтра я иду к хозяину».

Не страх разоблачения. Страх ломки. Страх, что его отлучат от шелковых простыней и трубки.

Рука сама находит тяжелый бронзовый подсвечник.

Удар. Хруст кости. Кровь брызнула на книгу учета в кожаном переплете, расплываясь по цифрам. Человек упал, дергаясь.

«Я отдам это сам, придурок», — шепчет он трупу, вытирая руки о дорогой ковер.

Ломка гонит его по городу. Виски стучат. Все плывет. Нужно сдать отчет. Спрятать концы.

Резко — сырой подвал.

Свет от узкого окна под самым потолком. На полу — тени от прутьев решетки. Обе преломляются на сыром камне. Два прута отогнуты. Один вверх, другой вниз.

Я слышу его ушами. Нос зудит. Передаю свернутый в трубку отчет кому-то в темном плаще. Руки дрожат, я поднимаю очки, сдираю кожу на носу, расчесывая его до крови.

— Это для Грэма, — двигаются губы.

Грэм.

Я стоял в переулке.

Дождь смывал кровь с булыжников, превращая чернила из костяной муки в серую жижу. Тело Счетовода лежало неподвижно.

Тряска утихла, кости встали на свои места. Зуд в носу прошел, оставив после себя легкое раздражение слизистой. Ломота отступила, оставила пустым и выжженным.

Я вытер кинжал о его мокрый камзол. Сунул за пояс.

«Грэм».

Теперь у меня была ниточка. Я держал это имя в голове как нож в голенище — на месте, никуда не денется. Короткое, как щелчок засова.

Я посмотрел на рассыпанные бумаги. Цифры, долги, проценты. Вес монеты, который раздавил человека раньше, чем это сделал мой клинок.

Я повернулся и шагнул в темноту переулка, оставляя Счетовода дожидаться утренних крыс. Они не спрашивают вес твоего кошелька, их интересует вес твоего тела.

Обратно я шел через Нижний город.

У реки я даже не остановился. Она была черной, маслянистой и тягучей. Она неумолимо ползла, волоча за собой все грехи Паркина, и ей было плевать на чужие долги, на украденные проценты и на то, кто завтра пойдет ко дну. Река принимала все, что в нее попадало.

Я перешел мост, оставляя за спиной шум дождя и мысли о Счетоводе. Его жене и детях, которые утром не дождутся его. А вскоре, возможно, поплывут под этим самым мостом за чужие грехи. Потому что не вернут ни одного украденного гроша.

Склеп встретил меня привычной тишиной и запахом сырой земли. Которой так не хватало в Верхнем.

Стон ждал у двери.

Завидев меня, бросился с лаем. Подбежал, уткнулся мокрым носом в мою руку, потом в колено. Нюхал долго, внимательно. От меня пахло дождем, дорогими помоями и кровью. А в горле першил сладковатый дым «ночной пыли», которая въелась в мои легкие.

Стон не отшатнулся. Прижался теплым боком к моей ноге и посмотрел снизу вверх. Он был рад, что я вернулся. Что я — это я. Он скучал.

В склепе привычная тишина. Дверь в комнату Варлама заперта. Кабинет тоже.

Я прошел в комнату, сбросил мокрую куртку.

Сел на край кровати. Стон тут же запрыгнул, устраиваясь рядом, положив морду мне на бедро.

Я вынул кинжал, положил на тумбочку. Могильное мертвое железо.

Сунул руку в карман штанов. Пальцы нащупали твердый кружок.

Достал пуговицу. На ладони покоился волк, рвущий пасть. Старый металл, знакомая гравировка.

Положил ее на тумбочку. Рядом с кинжалом.

Там, в тусклом свете огарка, лежало четыре таких же.

Пятая легла к ним с тихим металлическим звоном.

Я посмотрел на них, потом на пса.

— Пятый, Стон. Уже похоже на стаю.

Я стоял и смотрел на них, сглатывая со слюной привкус «пыли».

— Стон. Смог бы счетовод перерезать горло младенцу? Смог бы. Но не восемнадцать лет назад.

Стон моргнул, закрыл глаза и засопел.

Глава 21. Игла в стоге

Я проснулся от поскуливания.

Стон крутился у двери, скребя когтями по старому дереву. Лоток был чист, но псу нужно было на улицу.

— Понятно, — пробормотал я, быстро накидывая вещи и запрыгивая в сапоги.

Мы вышли в коридор, направляясь к выходу из склепа, как вдруг раздался резкий, отчетливый стук. Стон мгновенно припал на передние лапы. Шерсть на загривке встала дыбом, из горла вырвался низкий, вибрирующий рык.

Я остановился. Глянул на него, вглубь коридора.

— Ну, пойдем, проверим, — тихо сказал я.

Мы медленно двинулись в южную часть склепа. Массивная железная дверь в зал была закрыта, но Стон встал напротив и зарычал с новой силой. С той стороны, по коридору, приближались шаги. Кто-то нес ведро.

— Зара? Варлам? — окликнул я.

— Это я, Иссая, — ответил женский голос.

Она вышла в свете факелов. Я узнал одну из младших сестер. Но смотрела она на меня не как обычно, а с каким-то странным, лихорадочным восхищением, широко раскрыв глаза. Стон продолжал рычать на закрытую дверь, не сводя с нее взгляда.

— Что случилось, Граб? — спросила она.

— Не знаю. Я что-то слышал. Стук. И Стон тоже, — я кивнул на пса.

Она лишь пожала плечами, встала на колени прямо на холодный камень и начала усердно тереть пол перед дверью в зал, совершенно не обращая внимания на оскалившегося пса. Я опустил взгляд и замер. Она оттирала небольшие, еще липкие капли крови. Не засохшие. Свежие.

— Что ты делаешь? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем я планировал.

Она подняла голову и посмотрела на меня с пугающе безмятежной улыбкой:

— Мою! Зара сказала вымыть коридор. Он грязный.

Она снова пожала плечами и принялась за работу.

Я молча повернулся и направился обратно. «Странная она».

— Стон, пошли, — позвал я.

На улице было прохладно. Солнце едва пробивалось сквозь свинцовые тучи. Стон побежал по своим собачьим делам, попутно обнюхивая старые надгробия, а я двинулся следом, втягивая холодный воздух.

— Давай скорее, малыш, — поторопил я его. — Нужно завтракать. Паркин со своими крысами ждать не будет. Ты забыл? У нас есть дело.

Мы немного прошлись и вернулись. Дверь в кабинет Варлама была приоткрыта, но внутри царила тишина. По пути в свою комнату я остановился у двери Эммы. Она была чуть приоткрыта. Я заглянул: в ней кто-то ночевал. На столике догорал огарок свечи, кровать была заправлена неровно. Она больше не пустовала.

Я зашел к себе, сунул нож в сапог, а кинжал за пояс. Ежедневный ритуал, который может спасти жизнь в этой куче мусора под названием Паркин.

Стон не хотел заходить в комнату. Он сел у порога, склонил голову набок и жалобно, протяжно проскулил.

— Не хочешь сидеть взаперти? — Я потрепал его по голове. — Точно не сегодня! Снова забыл? У нас дела, малыш. Решетка. Пошли, наполним желудки.

На пути к столовой я уже знал, что нас ждет: куриные потроха с овощами и сладкими специями. Этот пряный, тяжелый запах ни с чем не спутать. Любимое блюдо Варлама. Зара готовила его божественно.

Дверь в столовую была открыта. Мы вошли. Зара как раз ставила перед Варламом глубокую тарелку. Он обернулся, и на его лице появилась мягкая, заботливая отцовская улыбка.

— Граб, мальчик мой, садись, позавтракаем.

Я сел. Зара молча поставила мне порцию и налила бульон в миску для Стона, который тут же устроился рядом с моей ногой, громко чавкая.

Когда все было готово, Варлам мягко, но твердо попросил:

— Зара, если у тебя все готово, оставь нас ненадолго.

Она вышла, плотно закрыв за собой тяжелую дверь без лишних слов.

— Мальчик мой, — довольно начал Варлам, беря ложку, — я хотел разменять монеты в Верхнем, а мне сказали, что «Вес монеты» не работает. Говорят, хозяин укурился до такой степени, что проткнул себя собственным пером.

— Да, — ответил я, зачерпывая бульон. — Заведение сегодня не откроется. И завтра тоже.

Он удовлетворенно кивнул и продолжил завтрак, не прерывая разговора:

— Хорошо. Великолепно, Граб. Удалось что-нибудь выяснить?

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Грэм.

Ложка Варлама замерла на полпути ко рту. Потроха, казалось, встали поперек его горла. Он внезапно побледнел, воздуха не хватило. Он начал задыхаться и хрипеть, судорожно хватая себя свободной рукой за шею.

Я мгновенно подскочил. Стон залаял, вскочив на лапы.

Варлам вытянул руку в останавливающем жесте, его лицо стало багровым. Он закашлялся, и крупный, скользкий куриный желудок с хлюпающим звуком вывалился из его горла прямо на каменный пол.

Стон среагировал быстрее меня. Он тут же смел эту гадость с пола, будто ее там никогда и не было, и с довольным видом вернулся к своей миске.

— Грэм? — хрипя, с трудом выдавил из себя Варлам, вытирая рот тыльной стороной ладони. В его глазах больше не было отцовской теплоты. Там был холодный, яростный огонь.

— Грэм, — подтвердил я. — Кто это?

— Граб, я знаю одного человека с таким именем. Ты ничего не перепутал?

— Нет. Это точно. Счетовод готовил отчеты для какого-то Грэма. И передавал их в том же подвале с решеткой. Но где его искать, я не узнал.

Я наклонился вперед, сжимая двумя руками ложку.

— Найдем подвал — найдем и Грэма. Но мне нужно знать, с кем мы имеем дело. Так кто это?

Варлам медленно водил ложкой по пустой тарелке, собирая остатки соуса.

— Грэм Если это тот, о ком я думаю, — он поднял взгляд, и в нем мелькнула тень старой, не зажившей ненависти, — это советник Дэнсо. Старого правителя.

Он замолчал, а затем добавил с леденящим спокойствием:

— Но его давно нет. Я забрал его жизнь. Давно.

«Улыбка» на моей шее, казалось, удлинилась, начав ныть знакомым, фантомным жаром. Я невольно поднял руку и коснулся шрама.

— Значит, ты говоришь, решетка, — продолжил Варлам, пристально глядя мне в глаза. Его голос стал тише, но от этого еще тяжелее. — У нас есть только эта проклятая решетка и имя, которое отдает могильной сыростью. Мы ищем иголку в стоге сена, мальчик мой. Но мы найдем этот подвал. И мы найдем Грэма.

Я доел последнюю ложку, поднял пустую миску Стона и направился мыть за нами посуду.

— Если так, мы со Стоном идем в город. Будем искать.

Я уже подходил к двери, когда Варлам остановил меня:

— Граб.

Я обернулся.

— Зайди в кабинет. На столе мешочек, возьми его. И послушай меня.

Я кивнул и шагнул обратно. Варлам не спешил. Он вытер губы салфеткой, медленно сложил ее и отложил в сторону. Он не суетился, что-то уверенно обдумывал, расставляя фигуры на доске, которую видел только он.

— Искать решетку наугад в городе, где тысячи подвалов — это путь в никуда, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — город огромен. Но у него есть свои тайны. И время играет против нас.

Он чуть подался вперед.

— Тебе нужно заглянуть в таверну «Солонина Карпи». Знаешь такую?

Я кивнул. Знал. Грязное, прокуренное место на границе Нижнего и портового кварталов, где торговцы рыбой мешали пиво с дешевым вином, а контрабандисты договаривались о поставках, перекрикивая пьяные песни.

— Найди там человека. Его зовут Мизинец, — продолжил Варлам. — Потому что мизинца на правой руке у него нет. Отрезали за то, что залез не в тот сундук. Но это не помешало ему стать лучшим. Нет замка в округе, который он не откроет. Нет двери, которая устоит. У него свои люди, своя паутина. Каждый второй обнесенный дом, каждый вскрытый склад — это их работа. Или их молчание.

Варлам замолчал, давая мне время уложить это в голове.

— Он должен Кушту, — сказал он наконец. — Свою жизнь. Скажи, что ты от него.

— Кушту? — Я нахмурился.

— Старое имя. Тень, которую я иногда отбрасывал на улицы Паркина, когда мне нужно было решить вопрос без участия культа.

— А если он откажет? — спросил я. — Если скажет, что не знает, или что решетка ему не интересна?

Варлам посмотрел на меня. В его глазах мелькнул мертвый отблеск, эхо одному ему известных тайн.

— Тогда забери долг, мальчик мой, — тихо произнес он. — Забери то, что и так принадлежит тебе.

— Я понял, — сказал я.

— Иди, — кивнул Варлам. — И будь предельно аккуратен. Город меняется. Как и ты. Помни, кто ты, Граб. Забери их всех, если потребуется.

— Я помню, — ответил я.

Выйдя на грязную дорогу ведущую к городу, я остановился. Раскрыл кожаный мешочек, который взял в кабинете. Медь, серебро. Затянул. Подбросил, поймал, повесил на пояс под рубаху. Стон смотрел и вилял озадаченно хвостом.

— Пойдем, малыш, — сказал я. — Нужно спешить.

Паркин изменился. Я почувствовал это, как только миновал кладбищенские ворота.

Раньше город был равнодушным. Люди шли по своим делам, уткнувшись в землю, стараясь не встречаться взглядами с чужаками, потому что зрительный контакт в Нижнем, часто стоил кошелька или жизни. Теперь воздух звенел от паранойи.

Люди не просто оглядывались. Они всматривались.

Каждый прохожий, каждая торговка, каждый нищий на углу — все они играли в одну и ту же молчаливую, нервную игру. Они искали Жнеца. Смерть из склепа. Того, кто оставлял за собой реки крови и вырезал целые переулки.

Я шел по улице, и чувствовал, как на меня ложатся взгляды. Тяжелые, оценивающие, подозрительные. Они не знали меня. Для них я был просто еще одним парнем в потертой одежде, с собакой у ноги. Но они отчаянно искали признаки. Странный взгляд? Кровь на сапогах? Безумие в глазах?

Мужчина у мясной лавки перестал рубить тушу и проводил меня настороженным взглядом, пока я не скрылся за углом. Двое стражников на перекрестке не лениво опирались на копья, а внимательно осматривали толпу, их пальцы подрагивали на рукоятях мечей, если кто-то шел слишком быстро или, наоборот, пытался слиться с тенями.

На улицах теперь было опаснее всего отводить глаза.

Стражники грубо остановили какого-то бродягу потому, что тот испуганно опустил голову и ускорил шаг, заслышав лязг их доспехов. В городе, где каждый боится, трусость стала главным доказательством вины. Они ждали, что Жнец выдаст себя. Что он дрогнет. Что он не выдержит их взглядов.

Я шел ровно, глядя прямо перед собой, позволяя им ломать головы, пытаясь найти во мне монстра из их городских легенд. Они смотрели на меня и видели лишь тень своих собственных страхов. Они искали смерть, но не узнавали ее, даже когда она проходила в шаге от них.

Стон шел рядом, прижав уши. Он тоже чувствовал это напряжение и был настороже, готовый в любую секунду встать между мной и любым, кто решит проверить, не прячу ли я под рубахой холодную сталь.

Мы свернули к портовым кварталам. Здесь был свой неповторимы набор — затхлая вода, многолетний перегар и корабельная смола. Таверна «Солонина Карпи» стояла на углу, большая, с покосившейся вывеской, на которой была нарисована бочка с соленой рыбой и кружка. Дверь была открыта, и оттуда тянуло табачным дымом, подкисшим пивом и жареной рыбой.

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри было шумно. Галдели рыбаки, спорили контрабандисты, где-то в углу кто-то храпел, уронив голову на стол. Хозяйка — полная женщина с красным лицом и засаленным передником — протирала стойку тряпкой, которая была грязнее самого стола.

Я подошел к стойке. Стон сел у моей ноги, навострив уши.

— Чего надо? — буркнула женщина, не поднимая глаз.

— Мизинец, — сказал я. Убедительно, но достаточно не громко, чтобы не услышали те, кто не должен был услышать.

Хозяйка не замерла. Но тряпка замедлилась. Она подняла глаза и посмотрела на меня. Удивления не последовало, но зрачки внимательно пробегали снизу вверх. Она смотрела на меня, мою одежду, сапоги, на шрам на шее, который еле выглядывал из-под ворота рубахи.

— Кто спрашивает? — спросила она.

— Кушту, — ответил я.

Она не моргнула. Но мышцы лица немного напряглись. Ее пальцы чуть сжались на тряпке.

— В задней комнате, — сказала она тихо, кивая на дверь позади себя. — Быстро. Не стучи.

Я кивнул и пошел. Стон за мной.

Дверь в заднюю комнату была дряхлой, но с железными петлями и большим открытым замком. Я толкнул ее и вошел.

Комната была маленькой, без окон. Стол, два стула, лампа, ящики, бочки, сундуки у стен. И человек.

Он сидел за столом, с опущенной головой. Худой, сутулый, в темной куртке. На столе перед ним лежали отмычки, кусок воска и разобранный замок — сложный, наверняка с секретами. Он собирал его обратно, быстро, точно, машинально.

Я остановился у стола. Стон сел рядом, не рычал, но смотрел внимательно.

Человек закончил. Замок щелкнул. Он поднял его, посмотрел на свет, потом положил на стол и только тогда посмотрел на меня.

Лицо было обычным — худое, с острым носом и зоркими глазами. Но я смотрел не на лицо. Я смотрел на его правую руку, которая лежала на столе.

Четыре пальца. Мизинца не было. Только гладкий, старый шрам на месте, где он должен был быть.

— Я от Кушту.

Секундная пауза. Он словно что-то вспомнил.

— Кушту, значит, — медленно сказал он. Голос был тонковатым, с припискивающим отголоском. — Давно я не слышал это имя. Думал, он уже сгнил.

— Он жив, — сказал я.

Мизинец усмехнулся. Усмешка была кривой, невеселой.

— Жив, значит. И чего ему надо от меня? Я все долги отдал. До медяка.

— Не ему, — сказал я. — Мне.

Мизинец прищурился. Его глаза, узкие и цепкие, скользнули по мне, оценивая. Он смотрел на мои руки, на пояс, где под рубахой прятался кинжал, на Стона, который сидел у моих ног и смотрел на него так, будто видел его насквозь.

— И что тебе нужно, мальчик? — спросил он, откидываясь на спинку стула. — Я не работаю. Отошел от дел. А если и работаю, то не бесплатно.

— Мне нужно найти одно место, подвал, — сказал я. — С решеткой на окне. Кованая. Два прута отогнуты. Один вверх, другой вниз.

Мизинец замер.

Его усмешка исчезла. Лицо стало серьезным. Он смотрел на меня долго, и в его глазах возник любопытный вопрос. Профессиональный интерес.

— Интересная метка — пробормотал он, постукивая пальцами по столу. — Это не просто подвал? Это знак. Что в нем?

Он замолчал. Потом посмотрел на меня снова.

— Почему ты ищешь это?

— Потому что мне сказали, что ты знаешь каждый замок в городе, — ответил я. — И что ты должен Кушту свою жизнь.

Мизинец усмехнулся снова. Но на этот раз, в его усмешке уже была горечь.

— Жизнь, значит — он посмотрел на свою руку, на четыре пальца. — Да. Должен. И отдам. Но не сегодня.

Он встал. Быстро, неожиданно для такого сутулого человека.

— Приходи через семь дней, — сказал он. — На закате. Сюда же. Я поговорю с людьми. Поспрошаю. Может, найду твою решетку. А может, нет.

Он подошел к двери и открыл ее, показывая, что разговор окончен.

— А если не найдешь? — спросил я, не двигаясь с места.

Мизинец посмотрел на меня.

— Тогда ищи сам, мальчик, — сказал он. — Паркин большой. А я свои четыре пальца берегу.

Я смотрел на него. И чувствовал, как внутренняя безнадежная пустота сменяется не терпением, желанием. «Если он откажет — забери долг».

Мизинец не отказал. Но он и не согласился. Тянул время. А времени у меня не было. Мне нужно это сейчас.

Я шагнул к нему.

— Это слишком долго, — сказал я тихо, опуская руку на рукоять кинжала за поясом. — Кушту не будет ждать.

Мизинец замер. Его рука, с недостающим пальцем, дрогнула.

И в этот момент я увидел, как его глаза изменились. Страх. Настоящий, животный страх. Не передо мной. Перед тем, кто послал меня. Перед Куштом. Перед Варламом. Перед смертью.

— Черт бы тебя побрал, — выдохнул он, сплевывая на пол и закрывая дверь. — Долг жизни, значит Я думал, Кушту давно сгнил, и его долги сгнили вместе с ним.

Он взял со стола кожаную куртку, и накинул ее на плечи.

— Ладно. Я займусь этим.

Я проводил его взглядом.

— Значит жизнь по цене металла. — Продолжил он.

Я кивнул.

— Два прута, один вверх, другой вниз.

Мизинец криво усмехнулся, толкнул дверь и шагнул в шумный зал таверны.

— Завтра, — бросил он через плечо. — Зайди завтра вечером.

Мы вышли на улицу. Солнце начало садиться, медленно погружая переулки в естественную тьму.

— Пошли, малыш, — сказал я, направляясь в другую сторону. — Тут мы еще не искали.

Глава 22. Петля

Наши поиски продолжались.Паркин сходил с ума. Тихо, по-обывательски, но сходил.Страх, который раньше прятался в темных переулках и на дне сточных канав, выполз на солнечный свет и сел на пороге каждого дома.У печной лавки женщина в перепачканном мукой фартуке с лицом, искаженным злобой ударила своего ребенка тыльной стороной ладони. Мальчишка, лет семи, шмыгнул носом и заплакал, роняя в грязь деревянную палку, напоминавшую своим изгибом косу.— Будешь играть в Жнеца — он придет! — шипела она, оглядываясь по сторонам, будто я мог стоять у нее за спиной. — Он заберет тебя в склеп и разделает на могильной плите, слышишь?!Мальчишка кивал, захлебываясь слезами. Я прошел мимо, с зудящим на моей шее поцелуем.Чуть дальше, в переулке за Рыбным рядом, собралась толпа. Я не стал подходить близко, но услышал глухие, мягкие удары. Дерево о мясо. Кто-то кричал, срываясь на визг:— Да он это! Я видел! Он из «Берлоги» выходил, когда там девку распяли! Шрам на шее, говорю вам, шрам!— Бей его! Падаль склепная!Они забивали какого-то бедолагу палками. Может, у него и правда был шрам. Может, он просто оказался не в том месте и шел слишком быстро. В Паркине трусость стала главным доказательством вины, а совпадение — приговором. Я смотрел на эту толпу и чувствовал, как внутри меня, в темноте за желудком, шевелится чужой, крысиный страх. Он узнавал эту атмосферу.Я свернул в боковой переулок и остановился. Провел рукой по вороту рубахи, нащупал плотный, простеганный ворот-стойку. Варлам оставил это на моей постели без единого слова. Темная кожа, почти черная, матовая — не блестит, не скрипит, не звенит. В ней не видно шрама. В ней вообще ничего лишнего не видно. Я натянул ее утром как вторую кожу и теперь понимал зачем: город искал Жнеца. А Жнец должен быть невидимым.Сегодня, я был частью этого дрожащего города. Стон шел рядом, навострив свои уши.К полудню мы подошли к мостам, ведущим в Верхний город.Прохода не было.Ворота перекрыли тяжелыми дубовыми рогатками, окованными железом. Стража удвоилась. Я смотрел на них минуту, не больше, и пошел обратно. Искать решетку наугад, когда за тобой следят сотни глаз, было самоубийством.Мы ходили до вечера.В кожевенном квартале я остановился у стены и смотрел, как двое тащат третьего в подворотню. Третий не сопротивлялся — уже не мог. Стон тихо зарычал. Я положил руку ему на загривок. Мы пошли дальше. В Паркине чужая боль — это фон. Ты либо принимаешь это, либо сходишь с ума.Ближе к порту я заметил старика, который сидел на перевернутой бочке и смотрел в одну точку. Перед ним на земле лежала веревка, свернутая в аккуратное кольцо. Он не продавал ее. Он просто смотрел на нее. Я не подошел. Некоторые вещи не требуют объяснений.К вечеру ноги гудели, а в кармане штанов лежали лишь холодные пуговицы с волчьими пастями.К таверне «Солонина Карпи» мы вышли, когда солнце уже утонуло в смоге, оставив после себя кровавые облака.Мизинец ждал в задней комнате. Он сидел за столом, нервно постукивая четырьмя пальцами по столешнице. На этот раз он не играл с замком. Перед ним лежал кусок грубой бумаги, придавленный искусным кинжалом.— А, вот и ты. Я ждал тебя, — сказал он, не глядя мне в глаза. Голос прозвучал сухо и нервно.— Ты ее нашел? — спросил я, останавливаясь у стола. Стон сел у порога.Мизинец переложил кинжал и подвинул ко мне бумагу. На ней был набросан кривой план улиц, а жирным крестом помечено место на окраине, там, где Второй канал огибал промышленные пустыри.— Старая бойня, — бросил он, откидываясь на спинку стула. — Заброшенная лет десять назад. Под ней есть подвалы, где раньше держали скот перед забоем. Там есть окно с кованой решеткой. И да, два прута на ней погнуты.Я посмотрел на карту. Бойню я знал, как и район. Место было глухое. Идеальное для тайных встреч. Или для того, чтобы исчезнуть.— Ты пойдешь со мной, — сказал я. Пытаясь уловить хоть что-то на его лице.Мизинец криво усмехнулся и покачал головой.— Нет, мальчик. Я обещал Кушту найти это место. Я его нашел. Долг отдал. До медяка. — Он сунул руки в карманы куртки, пряча их, словно боялся, что я их отрежу. — Туда я не пойду. Там пахнет не только старой кровью, но и свежей. Я свои четыре пальца берегу. До встречи в могиле, парень.Он смотрел на меня с уверенностью, но в глубине его зрачков плясала мелкая, нервная дрожь. Он боялся меня, а может и Кушту.Я, молча, свернул карту. Сунул ее за пазуху.— Как скажешь, Мизинец.Старая бойня говорила о себе запахом, который не выветрится даже через десятилетия. Ржавое железо и животный жир, въевшийся в саму землю вместе со страхом зверя, идущего на убой, инстинктивно чувствуя скорую смерть. Луна висела над Паркином бледным, мутным пятном, выхватывая из темноты остовы ржавых лебедок и покосившиеся стены загонов.Стон остановился у полуразрушенной кирпичной стены, в сотне шагов от главного здания.— Сиди, — прошептал я, опускаясь на корточки и глядя ему в глаза. — Тихо. Жди.Он моргнул, вильнул хвостом несколько раз и улегся, сливаясь с тенями.Я обошел бойню с тыла. Водосточная труба, проржавевшая насквозь, едва выдерживала мой вес, зацепился за край крыши и подтянулся. Черепица под пальцами скользнула от ночной росы и мха. Пополз по скату крыши, стараясь своим силуэтом не пересекать лунный свет, пока не оказался над внутренним двором.Внизу было тихо. Слишком тихо для места, где всегда шныряют крысы и бродяги.Перевесился через край, вглядываясь в фасад. Внимательно осматривал двор, территорию, здания.Вот оно. Окно в подвал. Узкое, забранное толстой, кованой решеткой.Сердце ударило в ребра. Нашел.Я прищурился, вглядываясь в тени. Два прута. Они действительно были отогнуты.Но что-то было не так.В видении Счетовода, в том сыром подвале, решетка была покрыта многолетней, черной коростой ржавчины. А здесь Лунный свет бликовал на изгибах. Металл в местах сгиба был светлым. Блестящим.Кто-то согнул эти прутья недавно. Свежий распил, не познавший дождя.Я замер, вжимаясь в холодную черепицу.Мизинец. Я дал ему меньше суток, и он успел. Не найти место — создать его. Согнуть прутья, расставить людей, подстроить. Я почти оценил бы это, если бы не был тем, кого ждали внутри. Злости не было. Только внутренний холод. Паркин не меняется. Меняются только имена.Внутри подвала, за окном, не было света. Но было движение. Тень, которая не должна была двигаться. Кто-то стоял прямо под окном, прижавшись к стене. Дыхание остановилось. Взгляд медленно осматривал тени, в некоторых, были свои притаившиеся живые пятна. Холодное, профессиональное ожидание убийц, которые знают, что жертва засунет голову в петлю.Он продал меня. Он сдал меня Волкам, или тем, кто за ними стоит, зная, что я приду сюда ночью. Он отправил меня на верную смерть, чтобы закрыть свой долг перед Кушту и получить мешок золота от врагов Склепа.Я медленно, миллиметр за миллиметром, пополз назад. Ни шороха. Ни звука. Смерть не шумит, когда уходит. Смерть просто исчезает.Спустившись на землю, я тихо свистнул. Стон вынырнул из теней, молча и быстро. Мы растворились в лабиринте переулков, оставляя бойню и ее фальшивую решетку позади.К таверне «Солонина Карпи» мы вернулись глубокой ночью.Я встал в тени напротив входа и просто смотрел. Пьяницы шныряли туда-сюда, кто-то блевал в сточную канаву, стражники проходили мимо, даже не глядя в сторону вывески. Никакой засады. Никаких людей в черных плащах, ждущих у дверей.Мизинец не сдал меня страже. Он просто отправил в ловушку, уверенный, что обратно я не вернусь. Он сидел там, внутри, и, возможно, уже считал монеты, которые получит за голову Жнеца.— Жди малыш, ни звука, — шепнул я Стону, пряча его в узкой щели между бочками и стеной таверны. — Я скоро.Я мог уйти. Мизинец думал, что я мертв — это давало время, фору, возможность искать дальше без его паутины под ногами. Умно было бы уйти.Но он отправил меня умирать. И именно это я не мог оставить без ответа. Не потому что Варлам велел забрать долг. А потому что Мизинец должен был знать: он ошибся в расчете.Я толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь.Стена звука ударила в лицо. Пьяный гам, визгливый смех девок, звон разбитого стекла и матерная ругань рыбаков. Воздух был густым от табачного дыма, и пивного перегара. Никто не обратил на меня внимания. Я был просто еще одной тенью в этом улье.Прошел сквозь зал, стараясь не задевать столы, хозяйка мне кивнула и принялась наполнять бокалы.Дверь, ведущая к задней комнате, была закрыта.Я нажал на ручку и вошел. Полотно за моей спиной захлопнулось с, глухим стуком, отрезая шум таверны.Мизинец сидел за столом. Перед ним горела массивная свеча, освещая разобранный механизм какого-то сложного замка. Рядом стояла полупустая бутылка дорогого пойла. В руке у него был тонкий крюк. Услышав стук, он вздрогнул, поднимая голову от резкого постороннего присутствия.Секунду он просто смотрел на меня. Растерянно и удивленно. А в глазах, чистый, концентрированный, животный ужас. Он видел своими глазами призрака, только что сошедшего с эшафота.— Ты? — выдохнул он, и голос его сорвался на жалкий писк.Он начал подскакивать со стула, рука метнулась к поясу, где, наверное, лежал нож.Но он был слишком медленным. А я был уже там.— Я, — тихо сказал я.Мизинец смотрел на меня. Его рот открылся, не для слов, просто ему внезапно стало нечем дышать. Рука дернулась к поясу, но пальцы не слушались. Четыре пальца. Он берег их. Всю жизнь берег — каждый замок, каждую работу, каждый риск просчитывал так, чтобы не потерять больше. А сейчас они просто тряслись над рукоятью ножа, не достигая ее.Я дал ему эту секунду.Пусть поймет. Пусть успеет понять, что ошибся в расчете.И вместе с этим «дар смерти» вошел ему в шею сбоку, скользнув под челюсть, прямо в сонную артерию.Я рванул рукоять на себя. Лезвие двинулось с хрустом рваной плоти. Кровь хлынула горячая и темная, забрызгивая стол, замки и его широко открытые, ничего не понимающие глаза. Мизинец свалился обратно на стул, хватаясь руками за горло, но кровь уже не слушалась его — она проникала в черное дерево стола.Я стоял над ним, сжимая теплую рукоять. И ждал.Внутри меня уже щелкал замочный механизм, открывая дверь чужой жизни. И она вонзилась внутрь.Я перестал быть телом. Сложный механизм.Внутри что-то щелкает, сжимается, разжимается, движется, пульсирует. Кончики пальцев чувствуют самые тонкие вибрации. В ушах: тик тик щелчок. Это сердце? Или кровь по венам?И с этим сложным устройством я оказался там. Не в своей шкуре. Я был им. Он был во мне. Мы были вместе.Мои четыре пальца дрожали, указывая на прутья решетки, через которые пробивался утренний свет.— Грэм, они знают, где мы. Они ищут ее, — мой собственный голос в видении срывался на визг. — Он приходил ко мне. И знаешь, кто его послал. Кушту. Сегодня вечером он вернется.За столом сидела фигура в черном. Рука с волчьим перстнем медленно почесала подбородок. Лицо было видно лишь наполовину, глаза тонули в тени капюшона, но уголки губ дернулись в улыбке.— Кушту Старая сука решила напомнить о прошлом, — голос Грэма был спокойным, как лезвие кинжала, которое бывало в его теле. — Ладно, успокойся. Если он пришел к тебе, значит, он слеп, не видит дальше своих крыс. Если они ищут решетку, они ее получат.Фигура подалась вперед.— Отправь этого выродка на старую бойню. Там его разделают как скотину, а потом я отправлю потроха этой жирной крысе. Пора с ним заканчивать. И будь осторожен.Фигура замерла, затем добавила тише:— Постой. Отправь ту шлюху ко мне. Нужно сделать еще одно послание. Город уже взволнован. Когда он это увидит снова, это его добьет.— Грэм, мы же их спасаем, помогаем. Ни каких невинных смертей.— Очнись, Мизинец. Жизнь одной шлюхи во благо сотен. Тысяч. Посмотри, во что превратился город.— Ладно, ладно. Я все сделаю.Щелчок.Замок открылся.На долю секунды меня накрыло волной теплого, блаженного восторга: я сделал это. Я взломал то, что нельзя взломать. Но эйфория длилась мгновение. Следом набросилась безжалостная реальность: животный, мочевой страх смерти, от которого свело челюсти и заложило уши.Я выдернул кинжал. Кровь стекала водопадом по его шее, заливая тело и пол. Я вытер лезвие о его рукав, машинально задрал манжет куртки. Пуговица. Металлическая, с волком. Я не стал ее отрывать. К черту. Их и так уже пять. Нужно выбираться. Сунул «дар» на место.Я посмотрел на дверь. Выйти так, с окровавленными рукавами, означало оказаться на месте того крысятника, принимавшего своим телом пики стражников. Нужно стереть комнату.Взгляд упал на стол. Полупустая бутылка дорогого пойла. Массивная свеча.Взял тряпку с сундука, бутылку. Смочил. Обтер руки и рукав от липкой крови.Бросил тряпку на пол. Жидкость хлестнула на столешницу, залила манжеты Мизинца, пропитала куртку. Вылил остатки на половицы, создавая дорожку к порогу.Поднес свечу.Вспышка. Жар ударил в лицо, чуть не опалив брови. Пламя жадно поползло по ткани, обвивая шею мертвеца.Я отступил. Ждал. Две секунды, три, четыре. Пока огонь не перекинулся на воротник, пока кожа на лице Мизинца не начала чернеть и пузыриться, скрывая черты. Только тогда я был уверен. Пора.Сделал глубокий вдох. Сжал горло, меняя мимику на гримасу животного ужаса.Распахнул дверь в зал.— Горим! — мой голос сорвался на истеричный визг. — Пожар! Все вон!Толпа подскочила. Я нырнул в образовавшуюся суматоху, подставил плечо под чей-то локоть, толкнул пьяного рыбака в спину, кто-то заехал мне вскользь по уху. Меня понесло вместе с потоком тел к выходу. Локти, крики, звон разбитых кружек. Я не сопротивлялся течению. Я стал его потоком, еще одним испуганным телом, бегущим от огня.Улица. Я вывалился из двери, сделал два шага, свернул за угол и тихо свистнул.Стон вынырнул из-за бочек. Но не подбежал.Он остановился в нескольких шагах. Ноздри раздулись, втягивая воздух. В его горле зародилось злобное, вибрирующее рычание. Он смотрел на меня не как на человека. Он смотрел на то, что во мне сейчас жило. На страх Мизинца, на предательство и грязь, которую я притащил с собой из той комнаты.— Я знаю, малыш, — тихо сказал я, опускаясь на корточки и не делая резких движений. — Это не я. Иди ко мне. Не время.Он замер еще на секунду. В его глазах разгоралась борьба. Он сделал шаг. Потом еще один. Ткнулся мокрым носом мне в колено.— Хороший мальчик, — выдохнул я, и теперь мои руки перестали дрожать. — Пошли.Мы покидали квартал в суматохе криков освещаемые отблеском огня, который скрывал тело с четырьмя пальцами.Я знал эту улицу. Граница верхнего и нижнего города. На полпути я остановился. Стон подошел и начал обнюхивать мою руку, ища знакомый запах. Из-за поворота вышел патруль. Лязг лат, тяжелые шаги.Я резко присел в нишу дверного проема, увлекая Стона за собой.— Ну, давай, упрямец, — громко, с наигранной досадой произнес я, начиная энергично тереть псу загривок. — Сделай свои дела, и домой пойдем. Хватит нюхать каждый камень. Какой упрямый.Стражники бросили на нас скучающий, брезгливый взгляд и прошли мимо, не сбавляя шага.Когда их шаги стихли, я сел на холодное крыльцо. Стон положил тяжелую голову мне на ногу и смотрел прямо в глаза.— Я нашел его, малыш, — прошептал я, глядя в темноту переулка. — Варлам должен знать. Но у нас нет времени бежать в склеп. Они ждут меня на бойне. Это ловушка. Грэм ждет труп или пленника. Он не ждет, что смерть придет за ним сама.Я потрепал его за висячим ухом. Он прикрыл глаза, принимая мое прикосновение, и тихо засопел.— Если мы сейчас вернемся, мы опоздаем. Они узнают про Мизинца, и след оборвется. Нам нужно опередить их. Там будет опасно, но не отворачивайся от меня. Идем. Времени нет.Стон тихо тявкнул, встал и шагнул в темноту переулка за мной.