Воронье гнездо

Дэймон успел прикинуть расстояние, количество, углы атаки. Пятеро против одного. Шансы — почти нулевые. Почти. Но не совсем.

— Ваше высочество, — прошептал он, не оборачиваясь, — ползите к тем кустам. Не вставайте. Не поднимайте головы. Просто ползите.

— Я не оставлю вас, — ответила Ирма, и голос её был ровным — слишком ровным для девочки, которая только что упала с лошади и чудом избежала стрелы в голову.

— Вы оставите. — Он шагнул вперёд, заслоняя её собой. — Это приказ.

— Вы не имеете права мне приказывать!

— Сейчас имею.

Первая волна наёмников атаковала молча — без криков, без угроз, без предупреждений. Они двигались как волки: слаженно, быстро, смертоносно. Двое с мечами пошли в лоб, третий попытался зайти с фланга, четвёртый остался на месте, перезаряжая арбалет.

Дэймон встретил их клинком.

Он дрался не так, как учили в казармах — красиво, правильно, соблюдая стойки и выпады. Он дрался как зверь, загнанный в угол, у которого отняли всё, кроме инстинкта. Первый наёмник рухнул с перерезанным горлом, даже не успев вскрикнуть. Второй отступил на шаг, получив удар в плечо — не смертельный, но достаточный, чтобы выронить меч. Третий, тот, что с фланга, полоснул Дэймона по спине — клинок пропорол доспех, кожаную основу, задел ребра.

Дэймон зарычал от боли и развернулся, вкладывая в удар всю силу, всю ярость, весь страх.

Лезвие вошло врагу под мышку — в щель между доспешными пластинами, туда, где билось сердце. Наёмник захрипел, выронил оружие и осел на снег, заливая белизну чёрной, почти смоляной кровью.

Осталось двое.

— Бесполезно, рыцарь, — голос у наёмника был низкий, хриплый, с южным акцентом. — Нас больше. А ты уже ранен.

— Я умру, — выдохнул Дэймон, и кровь из раны на спине залила доспех, делая его скользким и холодным. — Но ты умрёшь первым.

Он шагнул вперёд — и в этот момент за его спиной раздался выстрел.

Арбалетчик, которого он упустил из виду, перезарядил оружие и выстрелил. В кого? В Дэймона. В Ирму. Всё равно.

Стрела ударила в дерево в метре от головы Ирмы. Она вскрикнула — не от страха, а от злости — и схватила кинжал, который всегда носила на поясе. Дэймон не видел этого. Он видел только арбалетчика, который уже натягивал тетиву для второго выстрела.

— Ирма, беги! — закричал он, бросаясь вперёд.

Она не побежала.

Она сделала то, чего никто не ожидал — вскочила на ноги и, размахнувшись, метнула кинжал в арбалетчика. Кинжал был маленьким, лёгким, не предназначенным для метания. Он пролетел три метра и вонзился наёмнику в предплечье — не смертельно, но достаточно, чтобы тот выронил арбалет и заорал от боли.

Этой секунды хватило.

Дэймон сократил расстояние, рубанул мечом по руке, державшей арбалет, и развернулся к последнему.

Они стояли друг напротив друга — рыцарь и наёмник. Оба раненые, оба тяжело дышащие, оба понимающие, что кто-то из них умрёт в следующую минуту.

— Сдавайся, — сказал Дэймон. — Назови имя заказчика — и я отпущу тебя.

— Сдохни, северная собака, — ответил наёмник и бросился в атаку.

Он был хорош — быстр, опытен, безжалостен. Но Дэймон был лучше. Даже раненый, даже теряющий кровь, он двигался с той плавной, жуткой грацией, которая отличает живых от мертвецов. Блок, уход, контратака — его меч скользнул по лезвию противника, прошёл по гарде, рассёк пальцы, сжимавшие рукоять. Наёмник закричал, выронил оружие — и в тот же миг Дэймон воткнул клинок ему в живот.

Всё.

Закончилось.

Тишина.

Снег скрипел под ногами. Кровь — тёмная, густая — растекалась по белому полотну, впитываясь в сугробы, как чернила в промокашку. Ветер стих, будто и он затаил дыхание. Только Вьюга тяжело дышала, лёжа на боку, и её предсмертный хрип разрывал тишину на куски.

Дэймон упал на колени.

Не от усталости — от потери крови. Рана на спине горела огнём, плечо, куда угодил удар в начале схватки, онемело и почти не двигалось, и вся левая сторона тела стала чужой, непослушной, будто принадлежала кому-то другому.

— Сэр Дэймон! — Ирма подбежала к нему, упала рядом на колени, схватила его за плечи. Её лицо было белым, губы тряслись, но глаза горели — не испугом, а яростью. — Вы ранены. Вы сильно ранены.

— Пустяки, — прохрипел он, пытаясь встать. Ноги не слушались. — Ваше высочество… мы должны уходить… они могли послать вторую группу…

— Вы истекаете кровью!

— Это не важно.

Он попытался подняться — и потерял сознание.

Ирма никогда не думала, что ей придётся тащить взрослого мужчину по снегу. Дэймон весил в доспехе почти две сотни фунтов — железо, кожа, мышцы, кости. Она была вдвое легче, вдвое слабее, вдвое беспомощнее. Но когда в её жилах течёт адреналин и страх, человеческое тело способно на невозможное.

Она стащила с него плащ — тяжёлый, промокший кровью — и разорвала на полосы. Одну прижала к ране на спине, вторую — к плечу. Третью — ко лбу, где рассечённая бровь кровоточила так, что казалось, будто кто-то пролил ведро краски.

— Вы не умрёте, — сказала она вслух, перевязывая его дрожащими пальцами. — Вы не имеете права умирать. Я не давала вам разрешения.

Он не ответил. Он был без сознания, губы посинели, кожа стала восковой, и Ирма впервые в жизни поняла, что такое настоящий страх — не перед врагами, не перед советом, не перед замужеством, а перед тем, что она может потерять кого-то, кто стал для неё всем.

Всем? Когда это случилось?

Она не знала. Не думала. Не анализировала.

Просто сидела на снегу, сжимая в руках окровавленные полосы ткани, и смотрела на лицо человека, который только что убил четверых, чтобы спасти её.

«Пожалуйста, — шептала она древним северным богам, которым молилась мать. — Пожалуйста, не забирайте его. Он единственный, кто у меня есть. Единственный, кто не предал. Единственный, кто смотрит на меня так, будто я — не контракт и не приданое, а живой человек».

Боги молчали.

Снег падал, укрывая их белым саваном.

Она не помнила, как они добрались до замка.

Кто-то из патрульных услышал крики — или Вьюга заржала так громко, что звук донёсся до стен. Ирма не знала. Она только помнила, как чьи-то сильные руки подхватили Дэймона, как кто-то укутал её в тёплый плащ, как кто-то плакал рядом — кажется, Мира. Или она сама.

В замке поднялась суета.

Годрик носился по коридорам, отдавая приказы. Лекарь — старый, полуслепой, с вечно дрожащими руками — склонился над Дэймоном в казармах, куда его перенесли, потому что в лазарет был дальше. Ирма стояла у дверей, не смея войти, не смея уйти, не смея дышать.

— Ваше высочество, вам нужно в покои, — сказала Мира, касаясь её плеча. — Вы промокли, вы замёрзли, вы в шоке…

— Я не уйду.

— Ваше высочество…

— Я сказала — не уйду! — Ирма повернулась к фрейлине, и в её глазах было столько отчаяния, что Мира отступила на шаг.

Она не понимала. Никто не понимал. Они видели только рыцаря и принцессу, стража и госпожу, меч и мишень. Они не видели того, что происходило между ними — в этих коротких взглядах, долгих , разделённых дубовой дверью.

Через час лекарь вышел.

— Он потерял много крови, — сказал старик, вытирая руки тряпкой. — Раны глубокие, но не смертельные. Если лихорадка не начнётся — выживет.

— А если начнётся? — спросила Ирма.

Лекарь промолчал. И это молчание было страшнее любых слов.

Она вошла в комнату.

Дэймон лежал на узкой койке, бледный, как снег за окном. Торс был обнажён — перевязки закрывали плечо, спину, ребра. На груди, чуть ниже ключицы, виднелся старый шрам — длинный, рваный, похожий на след от когтя огромного зверя. Ирма никогда не видела его без доспеха. Он казался меньше — без стали и кожи, без меча и плаща. Просто человек. Раненый, слабый, уязвимый.

Она села на табурет у кровати, взяла его руку — большую, грубую, с мозолями на ладонях и старыми шрамами на пальцах.

— Вы меня слышите? — спросила она шёпотом.

Он не ответил.

— Я не знаю, молитесь ли вы богам, — продолжила она, сжимая его пальцы. — Я не знаю, верите ли вы во что-то. Но если вы меня слышите — не умирайте. Пожалуйста. Не оставляйте меня одну.

В комнате было тихо. Только трещали поленья в камине да завывал ветер за окном.

Ирма положила голову на край кровати и закрыла глаза.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё там, в лесу, когда она перевязывала его раны и молилась богам, которые никогда не отвечали.

— Вы пахнете розами, — прошептал кто-то с койки.

Она вскинула голову.

Дэймон смотрел на неё — мутно, больно, сквозь полуприкрытые веки. Его лицо было серым, губы потрескались, дыхание прерывистым. Но он смотрел. Он видел её.

— Вы в сознании? — спросила она, наклоняясь ближе.

— Не уверен, — прохрипел он. — Если я умер и это рай — то рай пахнет розами.

Она не сдержала улыбки — горькой, мокрой, полуслепой.

— Это не рай. Это казармы. Вы ранены.

— Но и не ад, — выдохнул он. — В аду я бы не увидел вас.

Она хотела сказать что-то колкое — про то, что он бредит, что ему нужен покой, что она сейчас позовёт лекаря. Но вместо этого взяла его руку в обе ладони и прижала к своей щеке.

— Не бредите, сэр Дэймон. Просто… лежите смирно и не умирайте. Это приказ.

— Слушаюсь, ваше высочество, — прошептал он и снова провалился в темноту.

В ту ночь она не ушла из казарм.

Спала в кресле, укрывшись его плащом — тем самым, в котором он был сегодня утром, который пах конём, снегом и кровью. Плащ был грубым, жёстким, колючим — но она не выпускала его из рук.

Годрик заходил дважды — проверял, не нужно ли чего. Второй раз принёс ей горячего шоколада и одеяло. Ничего не сказал — только посмотрел долгим, понимающим взглядом и вышел, плотно притворив дверь.

Мира прибегала каждый час, умоляя вернуться в покои. Ирма прогнала её.

Герцог Ормонд прислал записку: «Мы поговорим завтра. Берегите себя». Ирма скомкала записку и бросила в камин.

Остальные не приходили. Им не было дела до раненого рыцаря и принцессы, которая сидела у его постели.

Ирме было всё равно.

Она смотрела, как он дышит — тяжело, хрипло, но ровно. Как на лбу выступает испарина — первый признак лихорадки. Как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто даже во сне он держит меч.

«Ты не умрёшь, — повторяла она мысленно. — Я не позволю. Я принцесса Нортанда. Моё слово — закон. Даже для смерти».

За окном светало.

Снег перестал.

***

Лихорадка пришла с рассветом.

Дэймон метался в горячке, бредил, звал кого-то по имени — не Ирму, а какую-то женщину. «Мама, — шептал он, — не уходи. Мама, пожалуйста». Ирма сидела рядом, меняла холодные компрессы на лбу, поила его водой с мёдом, когда он приходил в себя, и слушала этот бред, чувствуя, как разрывается сердце.

Он был сильным. Он был храбрым. Он был рыцарем, который убил пятерых и не дрогнул. Но в бреду он был просто мальчиком, которого бросила мать, и эта боль оказалась сильнее любой раны.

— Ваше высочество, — лекарь зашёл в полдень, переступил порог и замер, увидев Ирму в кресле, с растрёпанными волосами, в окровавленной куртке. — Вам нужно отдохнуть.

— Я отдохну, когда он проснётся.

— Это может случиться не скоро.

— Тогда я подожду.

Лекарь вздохнул, осмотрел раны, сменил повязки, покачал головой. «Жар сильный, но сердце бьётся ровно. Молодой, крепкий. Выкарабкается». Ирма не поверила ему. Она верила только глазам — своим, которые видели, как синеют его губы, когда начинался очередной приступ.

К вечеру жар спал.

Дэймон открыл глаза — мутные, непонимающие — и долго смотрел в потолок, прежде чем его взгляд нашёл Ирму.

— Вы здесь, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила она.

— Почему?

— Потому что вы спасли мне жизнь. Это меньшее, что я могу сделать.

Он попытался сесть, но боль пронзила плечо, и он рухнул обратно на подушку, зашипев сквозь зубы.

— Не двигайтесь, — приказала Ирма. — Лекарь сказал, вам нужен покой.

— Лекарь — старый дурак, — прохрипел Дэймон, но послушно замер.

Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только треск камина и дыхание Дэймона, всё ещё тяжёлое, но уже без хрипов. За окном темнело, и последние лучи заката окрашивали снег в багровый цвет — цвет крови.

— Вы плакали, — сказал он, заметив красные глаза, опухшие веки.

— Нет.

— Лжёте.

— Это моё право.

Он протянул руку — здоровую, левую — и коснулся её щеки. Ладонь была горячей, сухой, с той жаркой температурой, которая бывает только в лихорадке. Ирма замерла, не дыша.

— Не плачьте, — сказал он тихо. — Я не стою ваших слёз.

— Это не вам решать.

— Ваше высочество…

— Хватит. — Она накрыла его ладонь своей, сжала пальцы. — Вы спасли мне жизнь. Вы ранены. Единственное, что я могу сделать сейчас — быть рядом. Не отнимайте у меня это право.

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит.

— Я боялся, — прошептал он наконец. — В лесу. Когда стрела просвистела над вашей головой. Я боялся не за себя. Я боялся, что не успею. Что вы умрёте, а я останусь жить, и это будет хуже смерти.

— Вы успели, — сказала Ирма. — Вы всегда успеваете.

— Пока да.

Он убрал руку — медленно, неохотно — и закрыл глаза.

Через минуту он снова заснул, но на этот раз спокойно, без бреда, без криков.

Ирма сидела рядом, держа его за руку, и смотрела, как лунный свет пробивается сквозь заиндевевшее окно.

«Что со мной происходит?» — думала она в тысячный раз. — «Почему мне так страшно за него? Почему моё сердце разрывается, когда он страдает? Почему я готова бросить всё — трон, корону, королевство — лишь бы он улыбнулся?»

Ответа не было.

Только тишина, лунный свет и его дыхание — ровное, спокойное, живое.

Она просидела так до утра.

***

Дэймон пошёл на поправку быстрее, чем ожидал лекарь. Молодой организм — мышцы, закалённые тренировками, кровь, насыщенная железом и северным упрямством — справился с лихорадкой за два дня, а с ранами — за неделю. К исходу второй недели он уже вставал с койки, ходил по комнате, делал осторожные упражнения для плеча.

Ирма навещала его каждый день. Приходила после совета, приносила книги из библиотеки, читала вслух — историю южных королевств, которую Бенедикт наконец-то отдал. Дэймон слушал, иногда перебивая вопросами, иногда просто глядя на неё и улыбаясь — той редкой, стеснительной улыбкой, которую она видела всего несколько раз.

Они не говорили о том, что произошло в лесу. Не говорили о его словах — «если я умер и это рай», «в аду я бы не увидел вас». Не говорили о её слезах, о его ладони на её щеке, о том, как она держала его за руку всю ночь.

Эти воспоминания были слишком хрупкими, слишком драгоценными, чтобы облачать их в слова.

Но что-то изменилось.

Ирма чувствовала это каждый раз, когда входила в его комнату. Как замирало сердце. Как теплело в груди. Как она забывала о договорах, о южанах, о заговорах — и видела только его.

Он.

Просто он.

— Ваше высочество, — сказал Дэймон однажды, когда она закончила читать очередную главу. — Вы рискуете своей репутацией. Люди начинают шептаться.

— Пусть шепчутся, — ответила Ирма, закрывая книгу. — Я принцесса. Мне всё равно.

— Вам не всё равно. Вы просто притворяетесь.

Она подняла на него глаза.

— А вы? Вы притворяетесь?

— Я притворяюсь каждый день, ваше высочество. Что я всего лишь страж. Что я не думаю о вас каждую минуту. Что моё сердце не разбивается каждый раз, когда вы уходите.

Ирма замерла.

Они никогда не говорили так откровенно. Это было за гранью — за гранью приличий, этикета, здравого смысла. Это было опасно. Это могло разрушить всё — её брак, его карьеру, её репутацию, его жизнь.

— Не надо, — сказала она, отворачиваясь. — Не надо того, чего никогда не случится.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Поэтому и говорю. Потому что правда — единственное, что у меня осталось.

Она встала, взяла книгу, поправила платье.

— Выздоравливайте, сэр Дэймон. Мне нужен мой страж.

— Я всегда буду вашим стражем, ваше высочество, — сказал он ей в спину. — Даже если вы этого не захотите.

Она вышла, не оборачиваясь.

Но в коридоре, прислонившись к холодной стене, она закрыла глаза и прошептала в пустоту:

— Я хочу. Я очень хочу. Но не могу.

Снег падал за окном, укрывая белым саваном её королевство, её судьбу, её сердце, которое с каждым днём всё меньше принадлежало ей самой.

Дэймон вернулся к службе на двадцать второй день.

Он всё ещё хромал — рана на ноге, полученная в схватке с третьим наёмником, заживала медленнее остальных. Плечо болело при поднятии меча, и он не мог фехтовать в полную силу. Но он мог стоять. Мог следить. Мог умереть, если понадобится.

Ирма встретила его у дверей своих покоев — в тёмно-синем платье, с серебряной брошью на груди, с глазами, которые стали старше на десять лет за эти три недели.

— Вы здоровы? — спросила она.

— Достаточно, ваше высочество.

— Хватит врать. Я вижу, что вы хромаете.

— Это пройдёт.

— Когда?

— Когда перестанет болеть.

Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, от которого у него перехватывало дыхание.

— Вы не должны были возвращаться так рано, — сказала она. — Лекарь сказал, вам нужен ещё месяц.

— У нас нет месяца, ваше высочество. Свадьба уже скоро. Заговорщики не спят. А вы остаётесь без защиты.

— У меня есть другие стражи.

— Другие стражи не убьют за вас пятерых, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, от которой советники бледнели, а враги бежали. — Другие стражи не будут спать у вашей двери каждую ночь. Другие стражи… — Он запнулся, подбирая слова. — Другие стражи не будут любить вас.

Тишина повисла в коридоре.

Ирма смотрела на него, и её лицо было непроницаемым — как маска, как стена, как крепостные ворота, за которыми пряталось что-то очень хрупкое.

— Вы не должны были этого говорить, — прошептала она.

— Я знаю.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Это может стоить вам жизни.

— Я знаю, ваше высочество.

Она шагнула вперёд — один маленький шаг, который сократил расстояние между ними до вытянутой руки.

— Тогда зачем вы это сказали?

Дэймон посмотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на её губы, которые она закусила от волнения. И ответил:

— Потому что вы спросили, притворяюсь ли я. Я обещал вам правду. Даже если она разрушит меня.

Ирма протянула руку и коснулась его щеки — так же, как он коснулся её тогда, в казармах. Её пальцы были холодными, а его кожа — горячей, и от этого контраста у них обоих перехватило дыхание.

— Вы глупец, сэр Дэймон, — сказала она.

— Да, ваше высочество.

— Самый глупый рыцарь в Нортанде.

— Наверное.

— Я могла бы приказать казнить вас за дерзость.

— Могли бы.

— Но не прикажу.

— Я знаю.

Она убрала руку, отвернулась, открыла дверь своих покоев.

— Заступаете сегодня ночью, — сказала она, не глядя на него.

Она вошла в комнату и закрыла дверь.

Но через секунду дверь приоткрылась снова, и он увидел её профиль — рыжие волосы, бледную щёку.

— Сэр Дэймон.

— Да, ваше высочество?

— Я тоже не притворяюсь.

Дверь закрылась.

Дэймон прислонился к стене, закрыл глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так редко видела.

«Это конец, — подумал он. — Я пропал. Мы оба пропали».

Но почему-то это не пугало его.

Потому что впервые за много лет он чувствовал себя живым.

Г