Воронье гнездо

— Ваше высочество, — он поклонился, но недостаточно низко. Северянин поклонился бы ниже — в знак уважения. Себастьян кланялся так, будто делал одолжение. — Как я рад видеть вас в добром здравии. Мой брат будет счастлив узнать, что его невеста поправилась.

Ирма не пригласила его садиться. Он сел сам — в кресло для регентов, правое, которое обычно занимал герцог Ормонд. Наглость была рассчитанной, демонстративной — как удар плетью.

— Я поправилась, — сказала Ирма, не улыбаясь. — Благодарю за беспокойство. Переходите к делу, лорд Себастьян. У меня мало времени.

— О, дело простое, — он развалился в кресле, закинув ногу на ногу. — Мой брат хочет подписать брачный договор до конца месяца. До свадьбы осталось меньше, чем пол года, а мы до сих пор не согласовали условия. Ваш совет тянет, ищет лазейки, придумывает отговорки. Мой брат теряет терпение.

— Ваш брат может потерять что угодно, — ответила Ирма ледяным тоном, который скопировала у матери. — Это не ускорит подписание договора.

Себастьян усмехнулся.

— Вы смелы, ваше высочество. Я ценю это в женщинах. Но смелость без силы — всего лишь глупость. А глупость, как известно, наказуема.

— Вы угрожаете мне? — Ирма подалась вперёд, и её пальцы сжали подлокотники трона. — В моём собственном зале? При свидетелях?

— Я предупреждаю, — поправил Себастьян, и его улыбка стала шире. — Существует большая разница между угрозой и предупреждением. Угроза — это обещание зла. Предупреждение — это проявление заботы. Я забочусь о вас, ваше высочество. Ваше здоровье, ваше будущее, ваше счастье — всё это теперь связано с домом Андис. И будет очень жаль, если с вами что-нибудь случится до свадьбы.

Ирма почувствовала, как кровь отлила от лица.

Она знала, что это было — угроза, завуалированная под заботу, обещание смерти, упакованное в шёлк и вежливость. Её мать получала такие «предупреждения» каждый месяц и каждый месяц отправляла послов обратно с одним словом: «Нет».

Но она была Элиной Северной. А Ирма была просто Ирмой.

— Лорд Себастьян, — раздался голос сбоку.

Все обернулись.

Герцог Ормонд вышел из тени — он стоял у колонны всё это время, незаметный, как паук в углу. Сегодня он был без обычного охотничьего камзола, в строгом чёрном с серебряным воротом. Его лицо — морщинистое, жёсткое, с глубокими шрамами от старой оспы — не выражало ничего, кроме усталого терпения.

— Лорд Себастьян, — повторил он, подходя ближе. — Вы забываетесь. Вы говорите с королевой Нортанда. Не с торговкой на рынке. Следите за своим тоном.

Себастьян вскочил с кресла — не потому, что испугался, а потому что понял: старик прав. Даже в Андисе знали герцога Ормонда. Человека, который пережил трёх королей и заговорщиков казнил собственноручно, чтобы не нанимать палача.

— Мои извинения, ваше высочество, — Себастьян склонил голову, на этот раз ниже. — Я позволил себе лишнее. Брат упрекнул бы меня, если бы узнал.

— Ваш брат не узнает, — сказал Ормонд, и в его голосе прозвучала сталь. — Если вы немедленно перейдёте к делу и оставите угрозы при себе.

Себастьян кивнул, сел — теперь уже в другое кресло, предназначенное для гостей, — и развернул бумаги.

Следующие два часа Ирма читала брачный договор.

Это был документ на пятидесят страниц, написанный мелким, убористым почерком на латыни — языке юристов и дипломатов. Она читала медленно, переспрашивая, возвращаясь к уже прочитанным параграфам, делая пометки на полях. Себастьян ёрзал, терял терпение, пил вино — его подавали слуги в серебряных кубках — и смотрел на неё с растущим раздражением.

Дэймон стоял неподвижно, как изваяние.

Ирма чувствовала его присутствие — тяжелое, надёжное, как скала за спиной. Когда ей становилось страшно, она мысленно считала его дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох, ровный, спокойный, не сбивающийся. И страх отступал.

«Он здесь, — думала она. — Он не даст меня в обиду».

Глупая мысль. Наивная. Дэймон не мог защитить её от брачного договора — только от стрел и кинжалов. Но почему-то эта мысль грела.

— Пункт двенадцать, — сказала Ирма, не поднимая глаз от бумаг. — «Принцесса обязуется принять веру Андиса и креститься по южному обычаю в течение месяца после свадьбы». Это невозможно. Моя мать была северной жрицей. Я не отрекусь от её богов.

— Это требование моего брата, — пожал плечами Себастьян. — Он хочет, чтобы его дети росли в истинной вере.

— Мои дети будут расти в той вере, которую я выберу, — отрезала Ирма. — Этот пункт удалить.

— Ваше высочество…

— Удалить. Или договора не будет.

Себастьян сжал челюсти, но кивнул секретарю, который сделал пометку на полях.

— Пункт двадцать три. — Ирма перевернула страницу. — «Все доходы с приданого переходят в распоряжение мужа». Это абсурд. Моё приданое — это земли, деревни и налоги. Они принадлежат Нортанду, а не Андису.

— Ваш муж будет распоряжаться ими от вашего имени.

— Мой муж может распоряжаться своими землями. А моими буду распоряжаться я.

— Ваше высочество, это не принято…

— В Нортанде принято то, что я говорю. — Ирма подняла наконец глаза, и в них горел холодный огонь, которого она сама в себе не подозревала. — Я — королева этого королевства. Не регентша, не наместница, не пешка на чужой доске. До тех пор, пока я жива и правлю, никто — слышите, никто — не будет распоряжаться моими землями без моего разрешения. Ни брат жениха, ни сам жених, ни даже его отец-король. Пункт удалить.

Себастьян побледнел.

Он не привык, чтобы ему перечили. В Андисе женщины молчали, кивали, рожали детей и умирали в родах, оставляя мужчинам замки, золото и власть. А эта северная выскочка смела указывать ему — брату принца!

— Вы пожалеете, ваше высочество, — сказал он тихо.

— Это моё право, — ответила Ирма и отложила договор в сторону. — Мы продолжим завтра. Сейчас я устала.

Она встала, и Дэймон мгновенно оказался рядом — на полшага позади, наготове. Себастьян тоже встал, но не поклонился — только кивнул, сухо, резко, и вышел из зала, свита потянулась за ним.

Последним уходил старик в чёрной мантии. У дверей он обернулся, посмотрел на Ирму долгим взглядом — внимательным, оценивающим — и улыбнулся. Улыбка была странной: не злой, не доброй, а какой-то… знающей.

Ирма не поняла этой улыбки. Но запомнила её.

Когда зал опустел, она рухнула в трон, как подкошенная.

— Я сделала это? — спросила она у потолка.

— Вы сделали это, ваше высочество, — ответил Дэймон.

— Я была убедительна?

— Вы были великолепны.

Она повернула голову и посмотрела на него. В полумраке зала его лицо казалось высеченным из гранита — суровое, непроницаемое, живое только в глазах. Они снова горели — не холодом, а чем-то тёплым, почти нежным.

— Вы смотрели на меня всё это время? — спросила она.

— Я смотрел на лорда Себастьяна, ваше высочество.

— Лжёте.

— Возможно.

Она хотела рассердиться, но вместо этого улыбнулась — впервые за две недели, по-настоящему, не пряча улыбку в рукав.

— Пойдёмте, сэр Дэймон. Мне нужно в библиотеку. Я обещала Бенедикту принести ему мёда.

— Он не пьёт мёд, ваше высочество.

— А я не пью вино. Но иногда делаю исключения.

Она встала, поправила платье, одёрнула рукава. Дэймон подал ей руку — не для опоры, а для того, чтобы помочь спуститься с возвышения. Она взяла его за руку и почувствовала, как его пальцы дрогнули — только на секунду, только в ответ на её прикосновение.

«Что со мной происходит?» — подумала она. — «Почему мне тепло, когда он рядом? Почему я ищу его глазами в каждой комнате? Почему моё сердце бьётся чаще, когда он смотрит на меня?»

Она не знала ответа. И боялась узнать.

Библиотека находилась в самом дальнем конце западного крыла, в башне, которую забыли перестроить ещё при прадеде Ирмы. Сюда редко заходили — слишком холодно, слишком пыльно, слишком много древних книг, которые никто не читал. Но для Ирмы это было святилище.

Книги — сотни, тысячи книг — стояли на дубовых стеллажах, уходящих под самый потолок. Некоторые были такими старыми, что рассыпались при прикосновении. Другие — переплетённые в кожу, с медными застёжками — помнили ещё первого короля Нортанда, который строил Воронье Гнездо на костях побеждённых врагов. Воздух здесь был сухим и холодным, пахло плесенью, воском и древностью.

Бенедикт сидел в своём кресле у камина — единственного источника тепла в башне — и перелистывал какой-то фолиант. Увидев Ирму, он отложил книгу и улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— Ваше высочество, — прошамкал он. — А я уж думал, вы забыли дорогу.

— Забыть дорогу в библиотеку? — Ирма подошла к нему, чмокнула в морщинистую щёку и протянула маленькую глиняную кружку. — Мёд. Настоящий, с пасеки лорда Харгрива.

— О, — Бенедикт взял кружку дрожащими руками, поднёс к носу, понюхал. — Запах… как в молодости.

— Вы всегда говорите «как в молодости», — засмеялась Ирма. — А сами, наверное, никогда не были молодым.

— Был, — ответил Бенедикт, и его глаза стали вдруг совсем не старыми — молодыми, живыми, с хитринкой. — Был, ваше высочество. Даже слишком.

Он кивнул на стул напротив, и Ирма села.

Дэймон остался у дверей, но Ирма позвала его:

— Идите сюда. Не стойте как истукан.

— Ваше высочество, это неуместно.

— Я приказываю.

Он переступил порог — медленно, неохотно, словно входил в логово врага. Осмотрелся: стеллажи, лестницы, тёмные углы, где мог спрятаться убийца. Только убедившись, что опасности нет, он приблизился к камину и встал у стены, скрестив руки на груди.

Бенедикт посмотрел на него, потом на Ирму — и снова эта странная, знающая улыбка.

— Хороший у вас страж, — сказал он. — Верный.

— Лучший, — ответила Ирма, не глядя на Дэймона.

— Верность — редкий дар, — Бенедикт отпил мёда, крякнул от удовольствия. — Я служил четырём королям, ваше высочество. И только один из них был верен мне. Остальные предавали, когда им это было выгодно.

— И что с тем королём? — спросила Ирма.

— Умер. От старости. В своей постели, окружённый детьми и внуками. — Бенедикт помолчал, погладил переплёт фолианта. — Знаете, почему он не был предан? Потому что никому не нужна была его смерть. Он не мешал. Не имел врагов. Никто не хотел его трона.

— Вы хотите сказать, что моя мать умерла, потому что мешала?

— Я ничего не говорю, ваше высочество, — старик поднял на неё мутные глаза. — Я только пью ваш мёд и вспоминаю прошлое. А вы делайте выводы сами.

Ирма похолодела.

Она знала, что смерть матери была внезапной. Элина не болела — накануне она чувствовала себя прекрасно, скакала верхом, подписывала указы, спорила с Ормондом. А наутро её нашли мёртвой в постели — холодной, с синими губами, без единой раны на теле.

Лекари сказали — сердце. Слишком много войн, слишком много забот, слишком много ночей без сна. Сердце просто остановилось.

Но теперь, глядя в глаза Бенедикту, Ирма впервые засомневалась.

— Вы знаете что-то, — сказала она тихо. — Что-то, чего не знаю я.

— Я знаю многое, ваше высочество, — ответил старик. — Я живу в библиотеке семьдесят лет. Книги помнят всё. Имена, даты, яды, которые не оставляют следов. — Он помолчал, поставил кружку на стол. — Приходите завтра. Я покажу вам кое-что.

— Что?

— Старый дневник. Вашей матери.

Ирма вскочила.

— Дневник? У неё был дневник?

— Был, — кивнул Бенедикт. — Она оставила его мне за день до смерти. Сказала: «Если со мной что-то случится, отдай Ирме. Когда она будет готова». — Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я думал, вы будете готовы через год. Но вы сильнее, чем я предполагал. Сильнее, чем ваша мать в вашем возрасте.

Ирма хотела спросить — что в дневнике, почему мать прятала его, какие тайны хранятся на этих страницах. Но Бенедикт поднял руку, призывая к тишине.

— Завтра, — повторил он. — Не сегодня. Сегодня вы устали. Идите спать, ваше высочество. Ваш страж проводит.

Она не стала спорить.

Дэймон открыл дверь, пропуская её вперёд. В коридоре было темно и холодно — факелы почти догорели, и слуги не спешили заменять их. Ирма шла быстро, почти бежала, не потому что боялась темноты, а потому что боялась остаться наедине со своими мыслями.

— Ваше высочество, — голос Дэймона остановил её на полпути.

— Что?

— Библиотекарь… вы ему доверяете?

Она обернулась.

— Бенедикт служит этому замку дольше, чем живёт любой из нынешних советников. Он знал моего деда. Моего прадеда. Если я не могу доверять ему, то кому тогда?

Дэймон молчал.

— Вы не ответили, — сказала Ирма.

— Я думаю, ваше высочество, что доверие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас.

— Даже вам?

Он замер.

— Даже мне, — сказал он после паузы.

— Хорошо, — кивнула Ирма, развернулась и пошла дальше. — Тогда я никому не буду доверять. Включая вас.

— Это разумно.

— Это глупо, — возразила она, не оборачиваясь. — Но вы правы. Доверие — это роскошь. А я — бедная невеста, которую хотят убить, продать или посадить на трон. У меня нет права на роскошь.

Она вошла в свои покои и закрыла дверь, не прощаясь.

Дэймон остался в коридоре.

Прислонился к стене, закрыл глаза, провёл рукой по лицу. Он чувствовал странную усталость — не физическую, а какую-то глубинную, душу выматывающую. Будто он нёс на плечах не только свою жизнь, но и её — хрупкую, драгоценную, которую он поклялся защищать, но не имел права касаться.

— Ты в порядке? — спросил Годрик, выходя из тени.

— Нет, — честно ответил Дэймон.

— Она тебя изводит?

— Она меня… — он запнулся, подбирая слово. — Она заставляет меня чувствовать.

— О, — Годрик присвистнул. — Плохо дело. Чувства на службе — это как меч без рукояти. Порежешься.

— Я знаю.

— Тогда чего ждёшь?

Дэймон посмотрел на закрытую дверь, за которой, должно быть, Ирма снимала платье, распускала волосы, садилась у окна смотреть на луну. Он знал её ритуалы — за две недели выучил наизусть. Сначала тихие шаги по комнате, потом скрип кровати, потом долгое молчание, иногда прерываемое всхлипами — она плакала по ночам, когда думала, что никто не слышит.

Он слышал. И ничего не мог с этим поделать.

— Я жду, когда она перестанет быть принцессой, — сказал он Годрику, глядя в стену.

— А она когда-нибудь перестанет?

— Нет.

— Тогда ты пропал, парень.

— Я знаю.

Годрик похлопал его по плечу, развернулся и ушёл, бормоча себе под нос что-то о молодости, глупости и женщинах, которые сводят с ума лучших мужчин.

Дэймон остался один.

До утра было ещё далеко.

***

Ночью Ирма не спала.

Она сидела у окна, поджав колени к груди, и смотрела на луну. Она была почти полной — круглая, серебряная, похожая на монету, которую кто-то забыл на небе. В её свете всё казалось чужим, ненастоящим — стены, пол, даже собственные руки.

Пальцы всё ещё помнили тепло доспеха — того места, где она коснулась его руки в тронном зале. Жест был случайным, необдуманным, но теперь она прокручивала его в голове снова и снова. Как он смотрел на неё. Как его пальцы дрогнули. Как он сказал: «Вы сильная».

«Он не имеет права так на меня смотреть, — думала она. — Я — принцесса. Он — рыцарь. Между нами пропасть, которую не перепрыгнуть».

Но пропасть почему-то казалась всё уже. С каждым днём. С каждым разговором. С каждым его взглядом.

Она вздохнула, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

За дверью было тихо. Но она знала, что он там — стоит, не спит, слушает. Она знала, что он слышит, как она ворочается, как дышит, как иногда плачет по ночам. И почему-то это не пугало её. Успокаивало.

«Я схожу с ума, — подумала она. — Совсем схожу с ума».

Луна скрылась за облаком.

Ирма открыла глаза — и в темноте окна увидела своё отражение. Худое лицо, тёмные круги под глазами, волосы, растрёпанные за день. Она выглядела уставшей, больной, несчастной.

Но губы улыбались.

Почему?

Она не знала.

Завтра она получит дневник матери. Завтра, возможно, узнает правду о её смерти. Завтра снова будет спорить с Себастьяном, подписывать бумаги, играть в политику. Завтра будет новый день — такой же серый, холодный и безнадёжный, как и все предыдущие.

Но сегодня, в эту ночь, она чувствовала странное спокойствие.

Потому что знала: за дверью стоит человек, который умрёт за неё.

Глава 4

Зима в Нортанде не спрашивала разрешения. Она приходила, когда хотела, и оставалась столько, сколько считала нужным. В этом году она явилась рано — в середине осени, когда листья ещё не успели облететь с карликовых деревьев, а реки — замереть под толщей льда. Снег выпал за одну ночь: сначала мелкий, колючий, похожий на соль, а потом крупными хлопьями, которые за пару часов превратили Воронье Гнездо в белую крепость из детской сказки.

Ирма смотрела на этот снег из окна своей спальни и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Снег пах детством. Пах мамой. Пах свободой — той самой, о которой она почти перестала мечтать.

— Мира, — позвала она негромко. — Приготовьте мою лошадь. Я хочу прокатиться.

Фрейлина, которая возилась у гардероба с траурными платьями, выпрямилась и посмотрела на Ирму так, будто та предложила выйти замуж за конюха.

— Ваше высочество, на улице метель.

— Это не метель. Это снегопад. Северяне не прячутся от снега.

— Вы простудитесь.

— Я оденусь теплее.

Мира хотела возразить, но Ирма уже подошла к сундуку, где хранилась её старая охотничья куртка — кожаная, на меху, с высоким воротником, который закрывал половину лица. Мать подарила ей эту куртку в тринадцать лет, когда Ирма впервые поехала на соколиную охоту. Куртка была мала — Ирма выросла за три года, но не намного, всё ещё оставаясь худенькой и тонкой, как тростинка. В ней было тепло. И уютно. И пахло мамой.

— Ваше высочество, — Мира сложила руки на груди, принимая позу, которую Ирма ненавидела — позу старшей няньки, которая сейчас скажет что-нибудь про «положение в обществе» и «что подумают южане». — Посол Рейнардо будет сегодня обедать. Вы не можете пропустить обед.

— Могу. И пропущу. — Ирма натянула куртку, застегнула пуговицы. — Скажете ему, что у меня мигрень. Или что я упала с лестницы. Или что я умерла и воскресну только завтра. Мне всё равно.

— Ваше высочество…

— Мира. — Ирма повернулась к фрейлине, и в её голосе прозвучало то, чего не было раньше — твёрдость. Настоящая, не наигранная, не скопированная с матери, а своя собственная, выстраданная. — Я провела три дня, читая договоры и выслушивая угрозы от брата человека, за которого меня хотят продать. Я заслужила час свободы. Один час. На лошади. Вы не отнимете у меня это право.

Мира опустила глаза.

— Хорошо, ваше высочество. Я приготовлю лошадь.

— И скажите сэру Дэймону, чтобы готовился сопровождать меня. С оружием.

— С оружием?

— В лесу водятся волки. — Ирма улыбнулась, но улыбка вышла кривой, почти злой. — И другие хищники.

Через час она спускалась во внутренний двор.

Сапоги утопали в снегу по щиколотку, а лицо щипало так, что слёзы наворачивались на глаза. Но Ирма улыбалась. Впервые за долгое время — по-настоящему, широко, не пряча улыбку в рукав.

Вьюга стояла у коновязи, оседланная и готовая к выезду. Серая кобыла нервно перебирала ногами, косила тёмным глазом на снег и фыркала, будто говорила: «Ну наконец-то, хозяйка! Я уж думала, ты забыла, как пахнет свобода».

Ирма погладила её по морде, прошептала что-то ласковое — по-северному, на древнем наречии, которое понимали только лошади и ветер. Вьюга ткнулась носом ей в плечо, выдохнула тёплый пар, и Ирма почувствовала, как оттаивает что-то внутри.

— Ваше высочество.

Дэймон стоял у конюшни, уже в доспехе, с мечом на поясе и арбалетом за спиной. На плечи накинут тёмно-синий плащ, капюшон отброшен, лицо раскраснелось от мороза. Он выглядел так, будто собрался не на прогулку, а на войну.

— Вы слишком серьёзны, сэр Дэймон, — сказала Ирма, вскакивая в седло без посторонней помощи — ещё один навык, которому научила мать. — Мы едем кататься, а не сражаться.

— Вы едете кататься, ваше высочество. Я еду охранять.

— Это одно и то же.

— Нет, — он вскочил на своего коня — вороного жеребца по кличке Молния, нервного и злого, как сам хозяин. — Это совершенно разное. Вы видите красоту. Я вижу укрытия для убийц.

Ирма закатила глаза, но спорить не стала.

Они выехали за ворота, и мир перестал существовать.

Лес за Вороньим Гнездом был древним — таким древним, что деревья помнили первых королей Нортанда. Сосны и ели уходили в небо на десятки метров, их чёрные стволы контрастировали с белым снегом, а ветви, отяжелевшие от снежных шапок, склонялись почти до земли. Тишина стояла такая, что слышно было, как падают снежинки — невесомые, хрупкие, обречённые.

Ирма ехала впереди, Вьюга шла лёгкой рысью, неся хозяйку так бережно, будто боялась уронить. Снег скрипел под копытами, и этот звук был самым прекрасным, что Ирма слышала за последние месяцы. Он напоминал ей о детстве — о тех временах, когда ещё был жив отец, когда мать смеялась, а война казалась чем-то далёким, почти нереальным.

Дэймон ехал позади, держась на расстоянии трёх корпусов. Его глаза скользили по опушке, по кустам, по тёмным провалам между стволами — везде, где могла прятаться опасность. Но даже он, привыкший видеть в лесу только угрозу, не мог не признать: сегодня здесь было красиво.

Снег сверкал на солнце тысячами искр, воздух был прозрачным и хрустальным, как лёд, а где-то далеко, за грядой холмов, синели горы — древние, седые, покрытые вечными ледниками. Нортанд был суровым, холодным, неуютным — но он был их домом. И в этом доме, несмотря ни на что, хотелось жить.

— Сэр Дэймон, — Ирма обернулась, и снежинка упала ей на ресницы, заставив зажмуриться. — Вы когда-нибудь были счастливы?

Он не ожидал такого вопроса.

— Не помню, ваше высочество, — ответил он после паузы.

— Как это — не помнить?

— А как вы забываете боль? — Он пришпорил коня, поравнялся с ней, теперь они ехали рядом. — Вы просто перестаёте о ней думать. Со счастьем то же самое.

Ирма посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы несчастны?

— Я на службе, ваше высочество. У счастья нет места в моей жизни.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу дать.

Она хотела спросить ещё — о его детстве, о семье, о женщинах, которых он, возможно, любил — но не успела.

Потому что первая стрела просвистела в сантиметре от её уха.

Всё случилось за несколько секунд.

Сначала звук — резкий, свистящий, похожий на крик раненой птицы. Ирма не поняла, что это, только инстинктивно пригнулась, и стрела пронеслась над её головой, вырвав прядь волос, торчавшую из-под капюшона.

— В укрытие! — закричал Дэймон, и его голос был таким, каким Ирма никогда его не слышала — не спокойным, не ровным, а диким, звериным. Он выхватил меч одновременно с тем, как его конь взвился на дыбы.

Вторая стрела вонзилась в шею Вьюги.

Кобыла закричала — по-человечьи, протяжно, страшно — и рухнула на передние ноги, роняя Ирму в снег. Удар был сильным, мир перевернулся, в глазах потемнело, рот заполнился снегом — холодным, мокрым, с горьким привкусом земли.

— Ирма! — Дэймон закричал по имени, забыв о титулах, забыв об этикете, забыв обо всём на свете.

Он спрыгнул с коня, прикрывая её своим телом, и в это время из леса вышли они.

Пятеро. В белых плащах, сливающихся со снегом, с короткими мечами и арбалетами. Лица скрыты масками — грубыми кожаными нашивками с прорезями для глаз. Ни гербов, ни знаков отличия. Ни имён. Ни лиц. Ничего, что позволило бы узнать, кто послал их на охоту.

Наёмники.