Моя ведьмочка

Всё внутри зудит: хочу ещё. Мне мало.

Улыбаюсь. Пусть думает, что сегодня всё закончилось. Пусть отдыхает, зализывая раны своей гордости.

Мы продолжим завтра. И посмотрим, ведьмочка, на что ты способна без своей магии, которая на меня вообще не действует.

Кто сказал, что здесь скучно? Я? А вот и нет. Спасибо тебе, ведьма. А то я уж думал — сдохну тут от скуки. А теперь — держись.

Я буду рядом. Буду мешать твоим фокусам. Буду смотреть, как ты дёргаешься и пытаешься нас всех обмануть. И посмотрим, кто из нас сдастся первым. Спорим — не я.

Глава 8

Стефания

Шум спортзала ещё звенит в ушах, даже когда мы с Милой выходим на улицу. Мартовский ветер хлещет по лицу, сбивает дыхание — и в этом холоде, странным образом, легче дышать. Я вдыхаю поглубже, словно смываю с себя запаха пота, мячей и спортивного зала, где он смотрел на меня так будто я — никто. Или того хуже.

— Вот же гад! — взрывается Мила с первой же ступеньки крыльца. Она не смотрит на дорогу — жестикулирует так, что шапка съезжает набок. — Ты видела?! Ты это видела?! Он что, вдруг решил показать всем, что теперь тут главный?! Да он да если бы не учитель, я бы ему

Я усмехаюсь.

— Что бы ты ему? Кубики бы пощупала? — поддеваю я тихо.

— Иди ты! — Милка пытается легко толкнуть меня плечом, но поскальзывается и спотыкается о сугроб. Я хватаю её за локоть, иначе полетит носом в грязную снежную кашу. — Я серьёзно, Стеф! Ты же видела, что он творил! Вся эта показуха: «Смотрите, какой я герой, заблокировал девочку!» Тьфу!

Она фыркает так громко, что прохожий оборачивается, но Мила ничего не замечает, пылая справедливым гневом.

— Он специально, я тебе говорю! Унизить хотел. Перед всеми! — она снова машет руками, волосы выбиваются из-под шапки. — И Егор этот ещё... Как он тебя «случайно» задел? Небось подлизывается к этому гаду. А сам всё время: ах, посмотрите, «я весь такой правильный». Да у меня слов нет! Я бы

Под ногами хлюпает грязный снег, фонари жёлтым светом подсвечивают мокрые ветки деревьев. Я иду рядом с возмущающейся подругой и чувствую, что внутри закипает. Не обида — злость. Глухая, ровная. Как если бы костёр внутри раздували неспешно, но упорно.

— Да пусть, — отрезаю я вдруг. — Ничего. Завтра посмотрим, кто кого. Пусть он думает, что прижал меня. И что я поджала хвост и испугалась. Пусть немного помечтает.

Мила останавливается, хватает меня за рукав.

— Стеф Ты только не думай, что это правда. Я имею в виду то, что он про тебя несёт. Ладно? Я никогда так не думала — и никто так не думает. Это он один такой умный нашёлся. Может, ты и ведьмочка, но ты хорошая. И вообще — в этом ничего такого нет, поняла? — Она говорит быстро, захлёбывается словами. — А вот он — козёл. По жизни козёл. И это не лечится. Так что уж лучше быть ведьмочкой, чем козлом.

Я смотрю ей в глаза — под этим уличным светом они кажутся почти янтарными. Всегда тёплые, с искрой лукавства. Только вот сейчас в них лишь слёзы обиды.

— Поняла, Милка. — Я киваю. — Но поверь мне: если кто и пожалеет о его словах то уж точно не я.

Я вытягиваю губы в злую улыбку.

— Я ему ещё покажу, Милана. Он ответит за каждое слово. За каждое оскорбление. И за твою обиду тоже.

Дверь хлопает за спиной, дом встречает меня теплом, запахом сушёных трав и светом из кухни.

Я скидываю рюкзак прямо на пол, стаскиваю ботинки — хлопок подошвы звучит так обыденно, что внутри на миг всё обрывается. Ещё утром я была просто обычной девчонкой: мечтала стать ветеринаром и скучала по одноклассникам. А теперь — ведьма, которую ненавидят.

Я слышу шум на кухне: стук чашек, звон ложек о фарфор, тихий плеск чайника. Бабушка встречает меня чашкой чая. Я прохожу по коридору, и Ба уже стоит у края кухонного стола. Старое серебряное кольцо с рубинами блестит на пальце, когда она размешивает заварку в пузатом чайнике. Плечи чуть напряжены — я вижу, как дрогнули её пальцы, когда она заметила меня.

Она поднимает глаза, и всё. Её взгляд пробирает до самых костей. Ба всегда так смотрит: будто видит больше, чем ты сама готова показать.

— Иди сюда, — тихо говорит она. Голос чуть хрипловатый, родной, успокаивающий. Я подхожу. Ба откладывает ложку, оставляет чайник, вытирает пальцы о чистое вафельное полотенце и медленно берёт меня за подбородок. Тёплые пальцы пахнут мятой и чем-то горьковатым. Полынь? Наверное, полынь. Ведьмина трава, что «правду показывает, какой бы горькой она ни была». Надо же, как много я помню из того, что она шептала мне ещё в детстве.

Она долго смотрит в глаза. Я пытаюсь отвести взгляд, но она не даёт — крепко держит меня за подбородок.

— Ох, девочка моя — выдыхает она, тихо-тихо. — Я так и знала.

И прежде чем я успеваю что-то спросить или возразить, Ба вдруг притягивает меня ближе. Она обнимает, прижимает к себе, как в детстве. Запах её халата — полынь, лаванда и тёплый мёд

— Держись, Стефания. Держись, моя ведьмочка, — шепчет она мне прямо в висок. — Ты справишься. Ты сильная.

Внутри что-то щёлкает. Я утыкаюсь носом в её плечо, вдыхаю её запах — пахнет домом, детством — и чувствую, как горло сжимается. Я выпрямляюсь, выдыхаю:

— Спасибо, Ба. Я... я справлюсь.

Она кивает, отступает на шаг и снова берётся за свой чайник — разговор окончен. Но я-то знаю: разговор только начинается. Внутри нарастает ком. Я иду в душ, чтобы смыть с себя всё лишнее. И чтобы там, под горячей водой, наконец позволить себе слабость хоть на миг.

Горячая вода бьёт по плечам и голове так сильно, что кажется — вот-вот смоет кожу. Я подставляю лоб под струи, зажмуриваюсь и слышу, как шум воды глушит всё вокруг: гул мыслей, голоса одноклассников, его «ведьма» — всё тонет в этом ровном, тёплом шуме.

Я шмыгаю носом, провожу руками по волосам, выжимаю мокрые пряди. Горячие капли стекают по губам. И вместе с ними — ещё что-то солёное. Слёзы. Я чувствую, как подбородок дрожит, и понимаю — всё, хватит держать в себе. Ба сломала эту плотину одним взглядом и объятием — и спасибо ей за это.

Я рыдаю, закрывая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Слёзы горячие, злые. Они солёные и горькие, как обида, которая всё копится. Не с сегодняшнего утра, нет. Это началось задолго до сегодня. Всё это берёт начало с того дня, в детстве, когда я впервые услышала в свою сторону: «Ведьма, ведьма». В тот миг стало страшно, больно и стыдно, что я не такая как все.

“Можно подумать, я за весь род должна отвечать.” Мысли стучат в висках.

Где-то внутри под ребрами медленно поднимается другая волна. Не жалость к себе, а злость. Жгучая, как раскалённый уголёк. Я чувствую, как эта злость собирается в груди, растёт.

— Больше ни одной, — шепчу я горячо, сквозь воду и пар. Голос срывается,. — Я больше не пролью ни одной слезинки из-за тебя, Верис. Ни одной. Это война. И победа будет за мной.

Да, я ведьма. Я ведьма — и горжусь этим.

Запрокидываю голову назад, подставляя лицо под струи, и в этот момент решаю: всё. Хватит прятаться. Хватит стесняться моей сущности. Завтра я дам тебе отпор, Марсель Верис. Завтра ты узнаешь, что значит связаться с ведьмой.

Я выключаю воду и выдыхаю. Внутри всё ещё тепло, но теперь это не обида. Это жар костра, который Ба всегда раздувала во мне в детстве сказками про предков.

Мочалка жёстко скребёт распаренную кожу, оставляя красные пятна на плечах и шее, но мне всё равно.Наоборот — только подталкивает к решению: всё, хватит быть добренькой.

Я вытираюсь быстро, стряхивая с себя остатки слабости вместе с каплями воды.Надеваю халат. Выдох — и я снова в коридоре. Вода ещё капает с мокрых волос на спину и пол, но я не спешу их сушить. Позже. Сначала — главное.

Ба всё там же, на кухне. Сидит за столом, пьёт чай, перебирает какую-то зелень, сортирует на старой деревянной доске и режет тем самым ножом, который я хорошо помню с самого детства — с потёртым узором на ручке.

Она слышит мои шаги и медленно поднимает глаза. Знаю этот взгляд. Видит меня насквозь.

— Ну?

— Ба. — Сажусь напротив неё, обхватив руками чашку с чаем, что она приготовила для меня. — У тебя есть, что почитать про ведьм про нас?..

Ба смотрит молча секунду-другую.

— Молодец, — наконец говорит она и, прищурившись, хмыкает. — Вот это я понимаю настрой.

Она откладывает нож, вытирает пальцы о старую льняную тряпку и встаёт. Медленно идёт к старому буфету у стены, открывает дверцу. Внутри всё, как всегда: банки с сушёными травами, коробки с лентами, мята, засушенные апельсиновые корки. Только Ба вдруг наклоняется ниже и засовывает руку в самый дальний угол — глухо скрипит потайная дощечка.

— Все гримуары сожгли, — говорит она так, будто читает мои мысли. — Но мы бы не были ведьмами, если бы не оставили пару старых секретов про запас.

Она поворачивается — и в руках у неё нечто плоское, обёрнутое в вытертый серый лён, стянутый старой бечёвкой.

Ба кивает на это «сокровище» и протягивает мне.

— Вот. Начинай с этого. Сама всё поймёшь.

Я беру свёрток в руки. Он чуть тяжёлый, будто внутри больше, чем просто бумага.

— Чай допей, — кивает на кружку.

Я залпом выпиваю остывший чай — горечь обжигает язык, скатываясь в живот тяжёлым комком. Ба вдруг цепко хватает меня за руку, останавливает, улыбается — теперь уже хитро, чуть дерзко, как девчонка.

— Только аккуратно, ведьмочка, — говорит она тише. — Это тебе не сказки на ночь. Не вздумай читать вслух, пока не будешь уверена, чего именно хочешь.

Я киваю, не чувствуя под ладонями шершавости ткани — только сердце бухает в горле.

— Пора, — слышу за спиной, когда ухожу в свою комнату.

В комнате бросаю свёрток на кровать, закручиваю волосы полотенцем. Узел на бечёвке поддаётся легко. Лён спадает — под ним тёмная обложка: кожаный переплёт, потрескавшийся, как сухая земля. В центре — выдавленный символ: круг, переплетённый с ветвями. На уголке — выцветший знак дракона.

Я открываю первую страницу. Пожелтевший лист, на нём чернила — местами расплывшиеся от времени. Первые строки написаны каллиграфическим почерком. Чёрные, как ночь, завитки букв:

«Ведай: кто силу берёт — тот да хранит её чистой. Кто силу предаёт — сгниёт в жадности своей до века.»

Глава 9

Стефания

Я сидела, поджав ноги, в кресле у окна. В комнате было темно, только тёплый круг света от настенного светильника, расположенного над креслом, освещал страницы раскрытой книги на моих коленях. Вокруг — тишина. Слышен только шелест страниц и моё дыхание.

Я читала уже не первый час — жадно, взахлёб. В груди разрасталось ощущение, будто я не узнавала что-то новое, а вспоминала забытое.

«И только ведьмы умеют приручать созданий сумрака, чьи следы ведут в Туманный лес на границе города. Их зовут саэрины — дети тьмы и света. Не звери и не духи, а нечто промежуточное. Тех, кто заблудился, они могут увести в сон, защитить или растерзать, если почуют зло. Ведьмы с древних времён не боялись саэринов. Напротив — они шли к ним, заключая союз. Один саэрин на всю жизнь — не слуга и не питомец, а спутник. Страж равновесия. Отражение тени в твоей душе. Свет, сдерживающий тьму.»

На той же странице, но чуть ниже, был нарисован саэрин рядом со своей ведьмочкой — высокий и тонкий. Он был похож на огромного дикого зверя с гибким телом и мощными лапами, будто сотканный из лунного света и полночной тени. Его чёрная шерсть казалась почти прозрачной, словно соткана из густого дыма, а глаза глаза лучились ярко-жёлтым светом. Но всё же они отличались от глаз зверя. Казалось, в них светился ум? В его облике было что-то от кошки — грация, поджарое тело, но и что-то волчье — хищное и выносливое. Связь между ведьмой и саэрином чувствовалась даже на бумаге. Не хозяин и питомец, не повелитель и слуга. Равные. Два существа — свет и тень — идущие рядом. Ведьма едва касалась кончиками пальцев макушки своего саэрина, а тот прижимался к ней боком, выставив одну лапу вперёд — перед её ногой, словно защищая.

“Наверное, таких больше не встретишь Они остались лишь в книгах,” — с горечью подумала я. И всё равно не могла оторваться.

Я провела пальцем по рисунку, будто надеясь прикоснуться к нему. Лес за городской чертой Тот самый. Запретный, опасный, где за защитным барьером, по слухам, до сих пор прячутся жуткие чудовища. Но, оказывается, именно там когда-то жили они — саэрины. Интересно хоть один из них остался в живых?

При этой мысли в груди вдруг что-то дрогнуло — лёгкий, едва различимый отклик, будто звон крошечного колокольчика внутри.

На полях страницы рукой кто-то приписал чернилами: «Их свет не слепит. Их тьма не поглощает. Они — весы, на которых ведьма держит мир».

Часы летели, а я всё читала про светлую, чистую магию магов, переданную им с кровью драконов. И про ведьм, чья сила, как и магия саэринов, рождалась на границе света и тени.

Хотя я ещё многого не знала, но, дойдя до второй части книги, которая называлась “Ведьминский Шёпот”, я вдруг ясно поняла: мне нужно попробовать. Хоть простейший Шёпот поиска, например. Я долистала до нужной страницы, ближе к середине книги, прижала её к себе покрепче и скользнула взглядом по строкам:

«Для простого поиска выбери цель: вещь, имя или образ. Закрой глаза. Вдохни и выдохни. В момент выдоха произнеси: "Мейра, ведь, найди — дай образ, дай след." Повтори трижды, с намерением. Слушай и чувствуй свою силу — позволь магии прийти.»

Я перевела взгляд на свой стол. Там лежал мой школьный планшет и пара книг из библиотеки. Совершенно некстати вспомнила, как Милана рассказывала, что сам факт того, что мы до сих пор пользуемся бумажными книгами тут, в глубинке, вызывает у Марселя снисходительные усмешки. Я тут же скривилась от упоминания об этом надменном идиоте и снова вернулась к поиску “цели”. Рядом с книгами лежал клочок бумаги. Мятый, чуть надорванный по краю. Сегодня на последнем уроке, перед физрой, пока мы ждали учителя, в меня что-то прилетело сзади. Бумажный комок. Я подумала — записка. Может, от Лёшки или Ромки. Развернула её и застыла. На клочке была нарисована ведьма. Злобная. С кривыми зубами, острым носом и подписью «угадай кто». А рядом — уродливый кот с вытаращенными глазами. Пародия на фамильяра, которого у меня, конечно же, нет. Я и сама не поняла, почему тогда не выбросила этот клочок бумаги. Наверное, заболталась с Милой после урока и машинально сунула в карман. А теперь вот он лежит здесь.

Я с минуту колебалась. А хочу ли я знать, кто это нарисовал и бросил в меня? Я, конечно, догадываюсь Но одно дело подозревать, а другое — знать наверняка? Но потом я подошла к столу, решительно сжала рисунок в руке и закрыла глаза. Вдох — медленный, глубокий. Выдох — как будто вместе с воздухом выпускаю сомнения.

И снова:

— Мейра, ведь, найди — дай образ, дай след, — тихо, еле слышно я повторила три раза.

Прислушалась к себе: к дыханию, к телу, к тому, что должно было откликнуться внутри. Но ничего. Пустота. Ни тепла, ни холода. Просто слова, исчезающие в ночи.

Я попробовала ещё раз. Медленнее. Чётче. И снова — ничего.

— Да что ж такое — выдохнула я с досадой. — Почему не работает?

Пальцы дрожали, когда я захлопнула книгу. Встала, прошлась туда-сюда по комнате Потом схватила телефон и села на пол. Через пару секунд уже лихорадочно щёлкала по экрану.

"Магия не работает. Почему?" "У ведьмы не получается заклинание." "Как понять, почему сила мага не работает?"

Форумы, блоги, соцсети. Большинство совершенно бесполезных, конечно. Но где-то на одном сайте я наткнулась на фразу, от которой сердце застучало быстрее:

«Если ты не чувствуешь отклика от магии, значит, сила запечатана: защитой, обетом или страхом.»

Я прикусила губу и пролистала всю страницу сайта до самого низа. Но дальше были только обрывки чужих историй и бессвязные, а порою и глупые советы. «Попробуй в полнолуние». «Сплюнь три раза через плечо». «Пойди на кладбище».

— Ну да, конечно, — фыркнула я. Звучит, как бабушкины сказки для трёхлеток.

Но одно стало ясно: дело не в словах. Моя сила запечатана.

Я вздохнула и уронила голову на колени.

Сидела, прижавшись спиной к холодной стене, с телефоном на коленях и книгой в руках.

Почему я, ведьма, не могу даже шептать правильно? И почему он, Марсель, чувствует мою магию, а я — нет?

— Ну и пусть, — с досадой выдохнула я. — Даже без магии. Я всё равно ведьма. Просто теперь придётся справляться самой. Без шёпота и силы.

И как только я это сказала, внизу хлопнула входная дверь.

Я бросила взгляд на телефон. Почти полночь. Ого. Кто бы это мог быть?

Я замерла, прислушиваясь. Шаги — тяжёлые, как будто кто-то еле волочит ноги по полу. Потом — голос. Низкий, чуть глухой. Папа.

Я резко поднялась и вышла в коридор — босиком, в пижаме. Он стоял в дверях, всё ещё в форме. Ворот рубашки расстёгнут, китель помят. Щетина неровно отросла, а под глазами — синие тени. На нём всё ещё была кобура, хотя оружия там уже не было.

Папа поднял на меня взгляд. Усталый. И в первый раз — какой-то чужой.

— Привет, котёнок, — выдохнул он.

— Привет, — тихо ответила я. — Что-то случилось?

За моей спиной снова послышались шаги — на кухню вошла мама. Она была в халате, волосы убраны в небрежный пучок. На лице — тревога.

— Ты чего так поздно? Почему не звонил? Мы мы волновались. Я весь вечер названивала, но мне говорили, что — слова выходили сбивчиво. — Сказали, ты выехал на задание ещё днём и чтобы я не волновалась

Папа ничего не ответил. Только кивнул — устало, как будто любое объяснение сейчас отняло бы у него все силы. Взглянул на маму, потом — поверх, вглубь коридора.

— Мне нужно поговорить с Луной.

Мама будто окаменела.

— Сейчас? — прошептала она.

— Сейчас, — подтвердил он. — Это важно.

Отец прошёл мимо нас и завернул за угол, к комнате бабушки. Дверь скрипнула — Ба, видимо, ещё не спала.

Мама устало опустилась на один из кухонных стульев. Руки — на столе, пальцы сцеплены в замок. Лицо побледнело. Я подошла ближе и села рядом, осторожно обняв её за плечи.

— Всё нормально, мам, — прошептала. — Ну, может ему просто нужен совет? Если бы случилось что-то плохое мы бы уже знали из новостей.

Мама вздрогнула. Губы её задрожали, но она ничего не ответила.

Время тянулось медленно. Я сидела, уставившись в стену, пока экран телефона не мигнул. Сообщение от Милки: «Ты спишь? Я придумала, как ему отомстить». Я прочитала, но не ответила. Просто положила телефон обратно на стол. Настроения не было. Ни мстить, ни смеяться, ни даже говорить. Завтра с ней поговорю.

Прошло, может, полчаса. Дверь бабушкиной комнаты наконец приоткрылась, и папа вышел. Но он был другим. Лицо — жёсткое, губы сжаты в тонкую линию, брови сдвинуты. Он даже не посмотрел в нашу сторону. Прошёл мимо кухни прямо к спальне и закрыл дверь.

Мама резко встала. В её глазах плескались гнев, страх и растерянность.

— Мама! — резко позвала она.

Ба уже стояла в дверях кухни.

— Ну и чего ты кричишь, дочь? Муж устал. А ты — вон, спать ему не даёшь

— Что ты ему сказала? Что случилось? — Мама подошла почти вплотную к бабушке, голос дрожал. — Я впервые вижу его таким.

Ба хмыкнула. Медленно наклонилась вперёд и, тыча маме пальцем практически в нос, отчеканила:

— Марш. К мужу. Под бок.

— Мам

— Нет «мамкай». Иди.

Мама резко развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.

Ба подошла ко мне. Я даже не дышала.

— А ты — начала она, и мне вдруг стало страшно. — Молодец, — вдруг похвалила она.

И, не дожидаясь моей реакции, направилась к себе.

— Спокойной ночи, внучка, — услышала я уже от дверей.

Я поднялась наверх в свою комнату и залезла под одеяло, натянув его до подбородка. Потолок, как всегда, серый. Тонкая трещинка над лампой Раньше казалась просто трещинкой. А сейчас — как клык. Усмехающийся. Как Марсель. Вот же гад.

Я зажмурилась, пытаясь отвлечься, но не тут-то было. Его образ тут же всплыл перед глазами: стоит посреди класса, как павлин. Самодовольный, с прищуром, будто знает что-то, чего не знаем мы. Затем картинка сменилась на ещё более неприятную: как он блокировал меня на физре. Шаг влево, шаг вправо, везде он. И эта его ненавистная насмешка в глазах.

Я фыркнула, а потом заставила воображение нарисовать желанную картину: Марсель на разминке в спортзале, он делает выпады, приседает и тут — треск! Прямо по шву. Шорты предательски лопаются. А под ними — трусы. Яркие. В сердечках. Или с котиками. Но, главное, надпись: «На самом деле, я пушистый и ранимый котик».

В зале — гробовая тишина. А потом — взрыв. Лёшка захлёбывается от смеха, Ромка упал и стучит кулаком по полу. Даже учитель не сдержался — спрятал лицо за журналом.

А я прохожу мимо, как королева. Небрежно, и с самым невинным выражением лица шепчу:

— Какие милые котики, милашка Марсель.

И всё. «Милашка Марсель» тут же прицепилось, как репей. Все шепчутся и хихикают, а он так и застыл. Только лицо побагровело от стыда и злости, но ничего сделать не может.

Я открыла глаза, уткнулась взглядом в потолок и улыбнулась в темноте.

— Это тебе за всё, — шепчу. — И это только начало.

Подушка стала мягче. Одеяло — приятнее на ощупь. Я подтягиваю колени, сворачиваюсь клубочком и зеваю.

— Спокойной ночи, милашка Марсель.

И с этой мыслью засыпаю.

Глава 10

Стефания

— Ох ты ж ведьмин кот, — пробурчала я сквозь зубы, случайно наступив прямо в лужу с грязным снегом. — А погода-то, похоже, решила устроить нам сюрприз. Или, скорее, подлянку.

— Или проверку на прочность, — буркнула Милана, морщась и отряхивая кроссовок. — Ладно, не увиливай. Давай, выкладывай уже, что за сон тебе приснился? И при чём тут котики и Марсель?

— Да подожди ты про котиков и Марселя, — фыркнула я. — Ну, точнее, сначала были котики и Марсель, а потом сон. Но это был не просто сон... Я сама не поняла. Как будто... я не спала. А была где-то... в темноте, и там что-то было. Нет, вернее кто-то. Огромный. С глазами, как фонари. Похож на вымершего саэрина, только такой страшный, что аж мурашки по телу.

— Прекрати, — пискнула Милана, — я и так в последнее время не высыпаюсь. А теперь ещё ты со своими страшилками!

Мы свернули за угол, добежали до школы и, не сговариваясь, нырнули под бетонную лестницу у бокового входа — это было наше укрытие, где можно было поболтать и куда редко кто совался. Отсюда хорошо просматривалось крыльцо и часть школьного двора, но нас самих видно не было.

— Хватит мне зубы заговаривать этими снами про вымерших монстров. Рассказывай скорее про котиков и Марселя, а то я теперь вся на нервах.

— Ну так я тебе почти всё рассказала, — продолжила я, понизив голос, — там ещё были сердечки и котики, а надпись гласила: «На самом деле, я пушистый и ранимый котик».

— Что?! — хихикнула Мила.

— Ну да, котики и сердечки!

Я усмехнулась и облокотилась плечом о здание.

— А я такая прохожу мимо и говорю: “Какие милые котики, милашка Марсель.”

— Что?! — теперь Милана уже захлёбывалась смехом.

— Да. Представляешь? Его лицо побагровело от злости, но ничего сделать-то он не может.

— Марсель — пушистый и ранимый котик! Кто бы мог подумать, — хихикала Милка, прикрывая рот ладонью. — Надеюсь, ты его не будешь в классе называть “милашка Марсель”?

— С ума сошла? — я тут же выпрямилась, глаза округлились. — Это просто...

Я так и не успела ничего сказать — наверху на лестнице хлопнула дверь. Мы обе замерли. Секунда тишины, казалось, длилась целую вечность.

— Только не говори, что это был он, — прошипела Милана.

—Может, это уборщица — прошептала я, но сама уже в это не верила. Сердце бухало в груди.

— Или ещё хуже — один из его преданных фанатов, — добавила Мила. — Сейчас ему доложит...

Мы переглянулись. И вдруг обе зашлись в истерическом хохоте, до слёз и икоты. До того самого состояния, когда понимаешь: день только начинается, а раз уже весело, то, скорее всего, дальше будет только хуже.

— Пошли, Стеф, — сказала Мила, вытирая слёзы с уголков глаз. — Звонок вот-вот, а нам возможно ещё лицом к лицу с разгневанным Марселем предстоит столкнуться.

Мы прибежали в класс чуть запыхавшись — звонок уже прозвенел, но учительница по биологии, как всегда, опаздывала. Мила тут же принялась проверять сообщения на телефоне под партой, а я достала тетрадь и ручку, старательно делая вид, что готовлюсь к уроку.

Оглядываясь, замечаю Марселя. Он сидит позади меня, боком. Спина прямая, руки — на парте. Выглядит, как всегда, слишком идеально. И от этого хочется его немного растормошить. Ну или хотя бы пнуть, легонько.

Видимо почувствовал мой взгляд, он повернул голову, но смотрел как будто мимо меня, чуть склонив голову с “той самой” самодовольной усмешкой и прищуром, от которого у меня сразу зачесались кулаки.