— Кто это рисовал?
Воспитательница наклонилась, всмотрелась в рисунок и вздохнула.
— Это Никита. Тот самый, о котором я вчера говорила. Первые жалобы поступили от него. Ему семь лет, он у нас недавно, около полугода. Сначала был обычным мальчишкой, шумным, непоседливым. И месяц назад его словно подменили. Он стал незаметным, замкнутым, перестал проявлять активность с детьми. А после мы обнаружили его рисунки.
Анна решила ещё раз взглянуть на рисунок, но более детально. Чёрная фигура в углу, длинные руки, глаза-точки, которые смотрели прямо на неё сквозь бумагу. Она решила отложить этот лист, потому что внутри становилось как-то неспокойно. Анна взяла следующий, следом ещё один, а потом и ещё. В каждой работе, где была изображена спальня, почти везде присутствовала она — та самая фигура. Силуэт всегда менялся: где-то без рук, где-то едва намечен карандашом, но глаза и само расположение всегда были в одном и том же месте. В углу.
Разложив все рисунки с силуэтом по столу, она просто смотрела на них. Сердце билось монотонно, но внутри появилось странное чувство, которому она пока не могла дать объяснение. Анна абстрагировалась от пугающих деталей и стала понимать, что видит нечто подобное не впервые. Запуганные, пережившие насилие дети или пациенты с тяжёлыми диагнозами часто выплескивали на бумагу свои страхи и обидчиков. Но здесь работы были одинаковыми у разных детей из разных групп, которые почти не пересекались. Это не укладывалось в голове.
Анна опять подняла глаза на Галину Степановну.
— Вы говорили, что Никита был первым. А остальные? Они тоже рисуют это?
— Да, почти все, кто жалуется на страхи. Сюжеты отличаются, но в каждой комнате есть эта фигура. Воспитатели сначала не придавали значения — думали, баловство. А потом, когда Леночка замолчала, мы поняли, что всё серьезно.
— Можно мне увидеть Лену? Сегодня, после обеда. Я хочу с ней поговорить. Вернее, попробовать.
Галина Степановна кивнула и поджала губы.
— Да, конечно, только она вообще не разговаривает. Уже неделю. Даже врачи смотрели, говорят, физически она в порядке. А она молчит. Сидит, уставившись в одну точку. Она иногда берётся за карандаши, но на её рисунках всё та же фигура. Только ближе, гораздо ближе, чем у остальных. Как будто она уже не в углу, а прямо перед ней.
Воспитательница замолчала и опустила глаза. Анна не стала её больше расспрашивать. Сложила рисунки обратно в папку, но несколько штук отложила отдельно. Те, где фигура была прорисована отчётливее.
— Я заберу эти, хорошо? Мне нужно изучить их подробнее.
— Конечно, Анна Дмитриевна, всё, что нужно. Лишь бы помогло.
Галина Степановна встала и направилась к двери, но на пороге задержалась и обернулась. Было видно, что она хочет что-то добавить.
— Вы знаете, я ведь двенадцать лет здесь работаю. Я тут всякое видела. Дети бывают разные, с разными судьбами, с разными травмами, с разными страхами. Но такого, как сейчас, никогда не было. Понимаете, они не просто боятся, они понимают и знают, что оно там, в углу. Они в этом уверены. И я уже, честно, не знаю, что им говорить.
Закончив, Галина Степановна вышла из комнаты отдыха. В помещении стало тихо, только чайник тихо гудел на электроплитке. Анна взяла один из отложенных рисунков и поднесла его к глазам. Опять эта странная фигура — с длинными руками и двумя точками вместо глаз. Она вглядывалась в изображение и пыталась понять, что же именно в нём заставляет так сильно биться сердце. Может, сама атмосфера? Или эти глаза-точки? Она крутила рисунок и потом поняла. Силуэт был не страшным, он был реальным — слишком реальным для детского воображения.
Дальше Анна решила пересмотреть даты рисунков. Она начала быстро перебирать стопки с детскими работами: все цветные и нормальные рисунки были сделаны месяц назад, а тёмные, с фигурой — неделю или две назад.
Откинувшись на спинку стула, Анна немного задумалась — это был важный момент. Она сопоставила все события, факты, рисунки и сделала вывод, что месяц назад всё было хорошо: дети рисовали обычные картинки, никто не жаловался на плохое состояние. Но то, что происходит сейчас, поменяло их. Рисунки стали пугающими, дети закрылись, некоторые вообще перестали разговаривать. А эта фигура в углу явно не проделка какого-то ребёнка или взрослого. Что же случилось в этом интернате месяц назад?
Собрав все рисунки обратно в папку, Анна взяла блокнот и составила несколько пунктов на чистом листе. Массовость: случаи не уникальны, жалобы поступают от разных детей из разных групп. Единообразие: фигура на рисунках всегда в одном и том же месте, в углу, и всегда имеет одни и те же черты — длинные руки, глаза-точки и расплывчатое очертание. Прогрессия: у Лены фигура уже не в углу, а рядом, очень близко к ребёнку. Анна обвела последние слова и поставила большой вопросительный знак.
Мысли о Леночке не давали ей спокойно думать до самого вечера. Анна много раз ещё перебирала отложенные рисунки, сравнивала их между собой и дополняла свои заметки. Когда она возвращалась к записям в блокноте, чтобы всё перечитать, внутри что-то сжималось. Она вспоминала, что за свою карьеру видела сотни детских страхов, но этот вовсе не был похож на предыдущие. Этот страх не был подконтрольным, он не уходил после разговоров, не исчезал на рассвете, а только прогрессировал и рос.
День шёл к концу, за окном уже давно потемнело. Анна почти весь остаток дня просидела в комнате для персонала, записывая мысли и наблюдения в свой блокнот. А когда наступила ночь, она отправилась в спальню, которую выделили для неё.
На следующий день Анна попросила Галину Степановну привести к неё Никиту. Она уже ждала в комнате для персонала, когда Галина привела маленького Никитку. Это был тот самый мальчуган, которого Анна наблюдала несколько раз на крыльце. Мальчик пришёл очень тихий, робкий и молчаливый. Он сел на краешек стула так, будто был готов в любую секунду сбежать. Анна, как профессионал, не стала задавать в лоб вопросы про фигуру, угол, кого они видят и как давно у них это началось. Она достала карандаш и бумагу и предложила Никите порисовать вместе. Мальчик рисовал молча, очень низко склонив голову над листом. На бумаге появилась всё та же картина: спальная комната, кровать, ребёнок в ней и фигура в углу. Анна долго смотрела, как он выводит длинные, неестественно изогнутые руки, и понимала, что этот рисунок вовсе не фантазия. Это было свидетельство, которое запечатлела его память.
— Ты знаешь, кто это? — всё-таки спросила она, когда мальчик отложил карандаш.
Никита покачал головой и тихо, почти шёпотом, ответил, что не знает, но этот «дядя» приходит каждую ночь. Стоит и смотрит, но иногда делает шаг вперёд.
— Шаг? — переспросила Анна, чувствуя, как внутри, что то напряглось.
— Один, — пояснил мальчик. — За ночь. Вначале он просто стоял. Но последнее время начал двигаться очень медленно.
Анна записала это в блокнот почти автоматически, но смысл сказанного догнал её позже: фигура больше не была неподвижной.
Вечером, когда она сидела в своей комнате и разбирала записи, в дверь постучали. На пороге стояла одна из воспитательниц, которую Анна видела мельком вчера. Женщина мялась, оглядывалась по сторонам и, понизив голос, сказала, что Анне лучше уехать.
— Почему?
Она долго мялась, но, немного подумав, ответила, что здесь «не совсем хорошо». Дети болеют не просто так, а прежний психотерапевт, которого присылали до Анны, уехал практически на следующий день, отказавшись писать заключение. Анна удивилась и решила расспросить её более подробно, но воспитательница вдруг отшатнулась и быстро покинула дверной проём, почти убежала, оставив Анну в полной тишине.
Всю ночь Анна мучилась оттого, что не могла уснуть. Она лежала в темноте, слушая, как за окном гуляет ветер, и вдруг услышала за дверью тихие, шаркающие шаги. Будто кто-то медленно прошёл мимо её комнаты. Она замерла и прислушалась, но звуков больше никаких не было. За окном так же гудел ветер, но голые ветки тополей зашумели ещё сильней. В интернате опять настала пронизывающая, плотная тишина, которая разбудила Анну в первое утро.
Утром, когда Анна проснулась, в её голову пришло решение, которое зрело у неё уже несколько дней. Она больше не будет ждать и поговорит с Леночкой, даже если та ей не ответит. Также она понимала, что нужно разобраться с историей этого здания и ещё раз объясниться с Николаем Петровичем. Потому что одно она поняла точно: то, что видят дети, и то, что она сама начала чувствовать по прибытии в это место, не имеет никакого медицинского объяснения. И искать ответы придётся не в детях, а в других вещах. Возможно, даже глубже, чем она думает.
Глава 4.
Осенний утренний холод, который просачивался сквозь старые рамы и оседал на подоконнике тонким инеем, заставил Анну ещё немного понежиться в кровати, плотнее укутавшись в одеяло. Конец сентября считается временем, когда мир больше уже не может притворяться целостным. Ночами здесь вовсю хозяйничает ноябрь. Ветер начинает звучать иначе, издавая глухой звук, который противно скрежещет по жести карнизов. Но утром, когда небо оказывается чистым и солнце способно подняться достаточно высоко, сентябрь внезапно вспоминает, что он всё ещё летний месяц, пускай и глубоко состарившийся. В эти сентябрьские дни в воздухе стоит устойчивый запах прелых яблок и горький дым жжёных веток, соединяющийся со свежей полевой прохладой.
Анна опять не выспалась. Голова казалась тяжёлой, а общее состояние пугало ощущением, будто вот-вот сильно заболеешь. В комнате стоял тот самый странный душок из коридора, к которому Анна уже понемногу начинала привыкать. Но к нему сегодня добавились совершенно новые, тревожные ноты, пахнущие сырой землёй и углём. Анна не придала этому особого значения, поскольку прекрасно понимала, что это обычный угар котельной в подвале, которую с наступлением холодов топят вовсю. Стоило ли придавать значение тому, что объяснялось проще простого?
Окончательно пробудившись, Анна встала и побыстрее натянула на себя свитер, пытаясь не соприкасаться оголённым телом с холодным воздухом. Она подошла к столу, где лежал открытый блокнот, оставленный ею после последних записей. Ей нужно было быстро войти в рабочий ритм, поэтому она сразу принялась за анализ вчерашнего. Анна взяла блокнот и бегло перечитала записи.
Сегодня день встречал её иначе: не серыми, грубыми облаками, а тёплым солнцем, которое пробивалось сквозь шторы. Анна подошла к окну и отдёрнула их. Свет ненадолго ослепил её. Солнце ещё припекало, как будто оно всё ещё летнее. Анна смотрела на прилегающую территорию и увидела, что некоторые дети вышли порадоваться, как и она, приятному дню. Но мальчика на крыльце не было. Она машинально отметила это и не стала задерживаться. Времени на наблюдения и отдых под солнцем уже не было. Она надела оставшуюся одежду, проверила карманы и вышла в коридор.
В столовой пахло кашей и сладким чаем. Сегодня было громче обычного: ложки стучали о тарелки, слышалось шарканье ног по плитке, а часть детей что-то активно обсуждала. Воспитательницы также тихо перешёптывались за своим столом. Анна осмотрела зал и нашла Галину Степановну, которая стояла у раздаточного окна и что-то записывала в свою тетрадку.
— Галина Степановна, доброе утро. Я сегодня хочу поговорить с Леной, как можно раньше. Вы не могли бы привести её ко мне?
Воспитательница подняла голову и посмотрела на Анну долгим взглядом. В её глазах мелькнуло беспокойство. Она поправила очки и ответила не сразу:
— Конечно, Анна Дмитриевна. Только она в последние дни совсем плохая. Почти не встаёт, лежит в кровати и ни с кем не говорит. Даже со мной. Я попробую её привести, но обещать ничего не могу.
— Попробуйте. Это важно.
Галина Степановна кивнула и направилась по своим делам, а Анна продолжила стоять у раздаточного стола, наблюдая за тем, как повариха накладывает кашу в тарелки. Она вдруг вспомнила запах университетской столовой и немного утонула в своих воспоминаниях. Другое время было: не было никаких рисунков, испуганных детей и «дядь» в углу. Только лекции, пациенты, истории болезней и экзамены. Она тряхнула головой, чтобы вернуться обратно, и взяла завтрак, чтобы подкинуть жизненного топлива.
После завтрака Анна отправилась в комнату, которую ей выделили для работы. Она находилась на первом этаже, рядом с библиотекой. Небольшая комнатушка с одним окном, выходящим на задний двор. На столе стояла старая настольная лампа и лежала пара папок с детскими рисунками.
Анна понимала, что Лена вряд ли будет с ней общаться, но карандаш и бумага иногда работают намного лучше слов. Она заранее включила лампу ещё до прихода ребёнка. Мягкий жёлтый свет немного сглаживал мрачность этой комнаты.
Через полчаса в дверь постучала Галина Степановна с Леночкой. Девочка зашла тихо, бесшумно, будто шла на носочках, и замерла, пройдя от порога не больше метра. Анна сразу обратила внимание, как она изменилась: с лица сошла мягкость, оно будто вытянулось, под глазами появились тёмные пятна, а кожа приобрела бледный оттенок. Лена стояла и смотрела куда-то в пол, опустив свои крохотные плечи. Галина Степановна мягко коснулась её плеча и сказала:
— Леночка, это Анна Дмитриевна, она хочет с тобой поговорить. Посиди с ней немного, хорошо?
Девочка никак не отреагировала, но послушно шагнула в комнату и села на стул. Галина Степановна вышла и плотно закрыла дверь. В комнате повисла звенящая тишина.
Анна не спешила. Она села напротив и несколько секунд просто смотрела на Лену, позволяя ей привыкнуть. Потом взяла один из карандашей и подвинула к девочке лист бумаги:
— Лена, я Анна Дмитриевна. Я не врач, я просто разговариваю с детьми. Ты не обязана говорить, если не хочешь. Можешь просто порисовать.
Лена даже не пошевелилась. Карандаш так и остался лежать перед ней нетронутым. Анна посмотрела несколько секунд на неё и начала сама рисовать. Самое обыкновенное, что рисуют дети: дом, солнце, речку, бабочку, облако. Она рисовала молча и даже не поднимала глаз на ребёнка, сделав вид, что ей очень нравится то, что она делает. Через некоторое время Лена ожила, её тонкие пальцы потянулись к карандашу. Девочка взяла его и пододвинула лист к себе. Анна молчала и лишь изредка поглядывала на ребёнка, когда та начала выводить линии. Леночка рисовала быстро и уверенно, не так, как обычно рисуют дети. Она уже понимала, как будет выглядеть законченный рисунок, и совсем не фантазировала. Она воспроизводила то, что уже видела. Тот самый сюжет, что рисовали дети до этого: спальная комната, кровати, окна, ребёнок... Но в этот раз всё было по-другому. Фигуры не было в углу. Она стояла прямо перед кроватью с ребёнком. Анна почувствовала, как у неё подкатил ком к горлу, и перестала рисовать. Карандаш застыл в её пальцах.
— Лена, — тихо сказала она. — Ты знаешь, кто это?
Девочка не ответила, но карандаш в её руке остановился. Анна увидела, как побелели костяшки её пальцев.
— Он говорит тебе что-нибудь?
И в этот момент Лена подняла голову и посмотрела на Анну. Её глаза были совершенно пустыми — не испуганными, не больными, а какими-то выцветшими. И она сказала, почти шёпотом:
— Говорит. Говорит, что заберёт. Скоро.
Тревога и беспокойство пронзили Анну. Её глаза бегали по рисунку Лены, а после взгляд застыл на ней самой. Ребёнок сидел неподвижно, склонив голову над бумагой. После вопросов Анны казалось, что она полностью выключилась. Карандаш выпал из её маленьких пальчиков и покатился по столу, стукнувшись о настольную лампу. Анна попробовала ещё раз достучаться до ребёнка:
— Лена, всё хорошо? — спросила она, прекрасно понимая, что ничего хорошего нет.
Девочка продолжала молчать, и женщина решила, что на сегодня хватит: дальше не было смысла мучить ребёнка и выжимать из неё слова. Даже тех, что она сейчас услышала, было уже достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Анна записала все слова Лены в свой блокнот на полном автоматизме, но рука от мыслей дрогнула, и строчка вышла неровной. Тихо, почти без звука, открылась дверь кабинета, и зашла Галина Степановна. Воспитательница глазами спросила у Анны, как прошли дела, в ответ — расстроенное покачивание головой. Галина бросила взгляд на рисунок, и Анна заметила, как она побледнела на глазах. Галина Степановна положила руку на плечо девочки и спросила шёпотом, не хочет ли она пойти обратно в кровать, та аккуратно кивнула. Воспитательница взяла ребёнка за руку и направилась к выходу, у двери она обернулась, хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой и повела девочку в спальню.
Анна проводила взглядом уходящих и осталась в кабинете одна. Она взяла в руки рисунок и начала всматриваться в него. Её удивило расстояние между чёрным пятном с глазами и ребёнком — оно стояло почти вплотную. Анна перевернула лист, но другая часть бумаги была абсолютно чистой. Она пыталась держаться, не нервничать и не беспокоиться, но сердце иногда набирало обороты, холод пронизывал от макушки до самых пяток, а дыхание прерывалось, будто она никогда и не умела дышать. Анна судорожно выдохнула и решила выйти на улицу, освежиться, отбросить мысли и познакомиться, может, ещё с какими-нибудь детьми. Рисунок она отложила в отдельную папку, которую планировала показать коллегам из своей больницы, если понадобится.
Она покинула кабинет и направилась в свою комнату, чтобы взять пальто. По пути встретила Галину Степановну. Та шла задумчиво, даже не сразу поняла, что к ней подходит Анна. Галина предложила пойти в столовую и выпить немного чаю, а может, даже и кофе, который не давали детям, но для персонала могли сделать пару кружек. В столовой они были одни, не считая поваров. Воспитательница попросила кофе, да покрепче, без сахара, но забыла, что стоит спросить у Анны, может, она любит с сахаром:
— Анна Дмитриевна, вам с сахаром? А то я поторопилась, привыкла пить покрепче, когда становится дурно или нервно.
— Да, пожалуйста, несколько ложек не помешало бы, — улыбнулась Анна в ответ.
Им выдали кофе у раздаточного окна, и они уселись за крайний столик.
— Ну, расскажите, как там Лена? Так и не заговорила с вами? — спросила Галина Степановна, размешивая ложкой кофе в своей кружке.
Анна сделала резкий глоток, сильно обожгла кончик языка и нервно отставила чашку в сторону. Кофе был обжигающим и горьким, совсем не таким, к которому она привыкла дома. Но в нём было что-то более настоящее. Может, это местная вода, или старая почерневшая турка, в которой его варили.
— Говорила. Страшные вещи говорила. Я, честно, ужаснулась, когда услышала от ребёнка напрямую эти слова. Столько лет вижу страхи и болезни, но это какой-то новый уровень, это выше всего того, с чем я раньше работала.
— Так, Анна Дмитриевна, успокойтесь! — Галина Степановна протянула руку и положила её Анне на ладонь. — Я сама была в ужасе от такого, когда всё началось. Поймите, только мы можем помочь этим хрупким деткам. Да, я осознаю, что страшно и жутко, и осознаю, что мы в тупике. Но давайте работать дальше. — Она пыталась успокоить не только Анну, но и себя саму. — Так что сказала Лена?
Анна слушала Галину, и внутри стало чуть-чуть светлее.
— Ребёнок, может, сам не понимает смысл этих слов, а может, и наоборот, слишком хорошо их понимает. Она сказала: «Он меня скоро заберёт». Девочка это произнесла так, будто это и правда произойдёт, и от неё вообще ничего не зависит. — У Анны немного задрожал голос, а во рту появилась сухость.
Галина Степановна очень тяжело вздохнула и сделала глоток. Анна всё-таки вернулась к кружке после того, как напиток обжёг ей язык. Молчание повисло между ними. Никто не хотел его нарушать, нужно было всё уложить в своих мыслях. Им казалось, что эта пауза важна для них обеих. Но тут Галина Степановна подняла глаза от кружки с кофе.
— У меня у самой было двое, — сказала она наконец. — Оба сына. Один сейчас в Ленинграде, второй — я даже не знаю где. Потерялись ещё в начале восьмидесятых. Я когда сюда устраивалась, надеялась, что с детьми легче будет. Что я им нужна, и так оно и вышло. Только вот теперь, когда с Леной это… — Галина Степановна вдруг замолчала и опустила глаза обратно в кружку. — Я уже не первый раз такое вижу, Анна. Не с детьми, нет. Раньше, ещё до интерната, тут творилась всякая чертовщина.
Анна молчала. Она понимала, что Галина Степановна хочет сказать что-то ещё, но не решается. Что-то личное. Но Анна не пыталась её торопить и вытягивать из неё слова.
— Ладно, — сказала воспитательница, выпрямившись на стуле, — что я всё о себе. Вы бы отдохнули, Анна Дмитриевна. Сходили бы на воздух. Погода сегодня хорошая, дети вон все на улице. Посмотрите на них при свете дня. Может, и вам полегчает.
— Я как раз собиралась. Вы составите мне компанию?
— Простите меня, Анна Дмитриевна, но ещё столько дел сегодня, боюсь, я тогда ничего не успею.
— Хорошо, — сказала Анна и встала из-за стола.
Оставив кружку, Анна улыбнулась и поблагодарила Галину Степановну. Она вышла на улицу, где было тепло и солнечно, и внутри стало немножечко легче. Анна вдохнула прохладный воздух и почувствовала, как голова прояснилась. После этого ощущения интернат казался тёмным и злым замком, где обитают призраки прошлого. Листья почти уже все опали, но те, что остались, горели ярко-жёлтым и багровым в лучах осеннего солнца.
Она пошла гулять по территории заведения, мимо скамеек и турника, на которых веселились и играли некоторые дети, а чуть дальше заметила небольшую группу ребят, собравшихся вокруг одной из воспитательниц. Та рассказывала им что-то интересное и весёлое, а дети смеялись и хлопали в ладоши, упрашивая не останавливаться. Анна остановилась неподалёку, опершись о тополь, и стала наблюдать. Она видела эти лица каждый день с момента своего приезда, но сегодня при солнечном свете они казались ей живыми и настоящими. Обычными и почти счастливыми. Но один мальчик, попавший в поле зрения Анны, сидел чуть поодаль от всех и не веселился. Тот самый, который обычно сидит на крыльце с самого утра.
Анна медленно направилась к нему и присела рядом на скамейку. Ребёнок не возражал.
— Ты чего не с остальными? — спросила она.
— Не хочу, — ответил он, не глядя на неё. — Они всё равно не понимают.
— А что тут понимать?
Мальчик долго молчал, не зная, как объяснить тёте то, что он хочет донести. Потом поднял с земли веточку и начал что-то чертить на влажной земле. Анна наклонилась и присмотрелась: этот рисунок был похож на то, что она видела на других работах в папке.
— Ты тоже её видишь? — тихо спросила она.
Ребёнок посмотрел на неё и пожал плечами, но ничего не сказал в ответ. Анна не стала настаивать и давить. Она просто посидела с ним ещё немного, наблюдая за его повадками. Солнце начало медленно клониться к закату, а тени деревьев становились всё длиннее и длиннее. Анна погладила ребёнка по голове и направилась обратно к интернату. День подходил к концу, и она до сих пор не понимала, что делать дальше. Но в голове зрела новая мысль. Она хотела поближе узнать всех детей, пообщаться, почитать архивы и поговорить с воспитательницами, чтобы разузнать об их родителях и о том, откуда ребят сюда привезли. Потому что симптомы не всегда могут раскрыть истинную причину болезни.
Анна почти зашла в здание, но решила обернуться. Солнце уже скрылось за тополями, и двор заливал густой оранжевый свет. Всё выглядело очень спокойно и просто. Анна впервые за несколько дней подумала о том, что раньше ведь тут ничего не было. Или было, но совсем другое прошлое, о котором никто здесь не говорит. Она не знала, какое именно, но чувствовала его кожей. И эта мысль крепко засела глубоко внутри. Пока она поднималась по лестнице в свою спальню, её не покидало гнетущее чувство: всё могло быть иначе. Всё, что тут происходит, могло и не случиться.
День не открыл ничего нового, но новые мысли дали виток, чтобы копать глубже. Анна решила покопаться в блокноте перед сном — она дописала детали о мальчике, о детях во дворе и начала вести отдельную графу, посвящённую Галине Степановне. Но там не было ничего провокационного: она просто записывала то, что воспитательница рассказывала ей в течение этих дней. Ночь раскинула своё полотно во всё небо, звёзды, как пятнышки, начали появляться одна за другой и светить ярче. А дневное тепло сменилось прохладным сырым воздухом. Анна подошла к окну, зашторила его и решила лечь пораньше, не засиживаясь за блокнотом до полуночи.
