Полная версия
Она потянула его за плечи, притягивая ближе, и её пальцы принялись за пуговицы его рубашки — сначала неуверенно, потом быстрее. Одна пуговица, вторая, третья. Рубашка полетела на пол. За ней — галстук, который Анна стянула с него одним резким движением, едва не порвав ткань. Её ладони легли на его обнажённую грудь, и тут она замерла.
Старый шрам. Грубый, рваный, стянутый — прямо над сердцем. Она провела по нему пальцами, и в её глазах мелькнул вопрос. Тот самый, который он видел уже однажды. Но Миша не дал ему прозвучать. Он накрыл её ладонь своей, прижал к груди — пусть чувствует, как бьётся сердце, — и снова поцеловал.
Дальше была только страсть.
Её халат упал на пол. Его брюки, её трусики — всё это летело в разные стороны, не имея больше никакого значения. Остались только кожа к коже, горячее дыхание, влажные от пота тела. Анна обхватила его ногами, прижимаясь всем телом, и он почувствовал, какая она — узкая, тесная, горячая изнутри. Она вскрикнула, закусив губу, и её пальцы впились в его плечи, оставляя на коже красные полумесяцы от ногтей.
Всё остальное растворилось. Не было больше ни Конторы, ни Гигахрущевки, ни вчерашнего кошмара. Только ритм. Только дыхание. Только два человека, которые исступлённо, жадно, почти отчаянно пытались доказать друг другу и себе самим: они живы. Они настоящие. Они есть друг у друга.
Анна тихо спала, уткнувшись лицом в его грудь. Её дыхание было ровным и глубоким, ресницы чуть подрагивали во сне. Одна рука лежала на его животе, пальцы были расслаблены, ногти ещё хранили следы алого лака — того самого, что оставил полумесяцы на его плечах. Миша лежал неподвижно, боясь разбудить, и медленно гладил её по голове. Перебирал спутанные, всё ещё чуть влажные пряди, пропускал их сквозь пальцы. Чувствовал, как поднимается и опускается её грудь, как бьётся её сердце — часто, по-птичьи.
Впервые за долгое, бесконечно долгое время он испытывал покой. Не привычное равнодушие, не профессиональную собранность, а настоящий, глубокий покой. Как будто все тревоги, все страхи, вся боль — они никуда не делись, но отодвинулись, стали тише. Даже Гигахрущевка за окном перестала давить — просто тёмный силуэт на горизонте, и только.
Он закрыл глаза и уснул под её тихое сопение.
Проснулся он резко. Кошмар был настолько реальным, что после пробуждения до сих пор ощущалась боль в груди.
Анны в кровати не было.
Она стояла на подоконнике, босиком, в чуть распахнутом халате. Окно было распахнуто настежь, за ним чернел ночной город.
— Ань, ты что делаешь? — нежно, но с тревогой спросил Миша.
Она развернулась к нему полностью, не сходя с подоконника. Её глаза были такими же, как в видении: чёрные провалы. Она улыбалась — неестественной, жуткой улыбкой.
— Ты всё продолжаешь идти по этому пути, боец… Очень жаль. Вспоминай! — прокричала она неестественным, чужим, мужским голосом.
Миша соскочил с кровати и медленно начал приближаться.
— Отпусти её. Она тут ни при чём. Забери меня, если хочешь, но не трогай её, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя в глазах уже плескалась паника.
Анна сделала шаг назад. Обеими руками она держалась за раму окна. Левая нога уже стояла на карнизе снаружи, правая — на самом краю, готовая сорваться.
— Она будет ждать тебя там… И я тоже. — Анна кивнула в сторону горизонта. Туда, где чернела Гигахрущевка.
Она отпустила руки и молча шагнула в пустоту.
В последнее мгновение, перед самым падением, её глаза стали прежними. В них на долю секунды отразились страх, непонимание — и отчаянная мольба о помощи.
— Миша… — только и успела она произнести.
Стук сердца. Ещё один.
Миша, как в замедленной съёмке, рванулся к окну и глянул вниз. Анна лежала на асфальте возле подъезда. На боку. Голова запрокинута вверх. Тёмное пятно крови медленно расползалось под ней.
Мише казалось, что он видит её взгляд. Осуждающий. Полный непонимания.
Он сполз спиной по стене, опустился на пол возле подоконника. Сердце взорвалось болью. Не в силах больше сдерживаться, Миша закричал — от боли, от горя, от бессилия. Впервые в жизни он был жив по-настоящему.
И тут же это потерял.
Глава 2.
Хоронили Анну через день. Всё это время Миша провёл в пустой квартире — своей, не её. Возвращаться туда, где ещё вчера она стояла у окна, где её босые ступни оставляли следы на пыльном паркете, где на полу так и лежал скомканный зелёный пояс, — он не мог. Пока не мог. Контора всё устроила сама: место на городском кладбище Бархана-10, закрытый гроб, скромная церемония без лишних глаз. Сотрудникам, не посвящённым в детали, сказали: несчастный случай. Те, кто знал больше, вопросов не задавали. В Конторе вообще не принято было задавать вопросы.
Кладбище встретило их серым осенним небом и промозглым ветром, который трепал полы чёрных пальто и швырял в лица колючую морось. Деревья стояли голые, мокрые, и редкие вороны сидели на ветках, не каркая — просто смотрели.
У могилы собрались немногие. Миша стоял у самого края ямы, глядя на закрытый гроб. Дерево было светлое, почти жёлтое — дешёвое, казённое. Никаких цветов, кроме трёх гвоздик, которые нервно сжимал в руке Саша. Он стоял чуть поодаль, и лицо его было каменным — только желваки ходили под кожей да костяшки пальцев побелели. Рядом с ним — Василий Петрович, в длинном чёрном пальто поверх такого же чёрного костюма. Седые волосы прилизаны, борода аккуратно подстрижена. Он смотрел на гроб с выражением, которого Миша не мог расшифровать: не скорбь, не злость — что-то среднее между усталостью и пониманием. Так смотрят люди, которые хоронят не в первый раз.
Чуть в стороне, на расстоянии нескольких шагов, стояла Ирина Захаровна. Миша заметил её не сразу — она появилась бесшумно, как тень, и так же неподвижно замерла у старого клёна.
Она была женщиной лет пятидесяти, с тяжёлой, основательной фигурой — не полной, но крупной, с широкими плечами и крепкими руками, которые привыкли держать скальпель и не привыкли дрожать. Лицо строгое, с резкими чертами: высокие скулы, тонкие губы, плотно сжатые, глубокие носогубные складки. Волосы — тёмные, с проседью, — стянуты в тугой пучок на затылке, ни единой выбившейся пряди. Глаза — серые, холодные, внимательные, — смотрели на мир так, как смотрит учёный на лабораторный образец: изучающе, без эмоций, но с пониманием.
Но сегодня в этих глазах что-то сломалось.
Она стояла в чёрном пальто поверх чёрного платья, в чёрном платке, повязанном туго, по-старушечьи, и в чёрных туфлях на низком каблуке, утонувших в сырой кладбищенской земле. Руки — сцепленные в замок, прижатые к животу — были неподвижны, но пальцы, унизанные старыми серебряными кольцами, чуть подрагивали. Она смотрела на гроб не отрываясь. В её позе, в том, как она держала спину — слишком прямо, слишком напряжённо, — было что-то глубоко личное. Так не стоят начальники на похоронах сотрудников. Так стоят те, кто хоронит часть себя.
Миша отвёл взгляд. Ему не хотелось сейчас думать об этом. Ему вообще не хотелось думать.
Священник — старенький, с трясущимися руками, явно не из Конторы, а из городской церкви — читал молитву. Ветер уносил слова, и до Миши долетали только обрывки: «…упокой душу рабы твоей Анны… прости ей прегрешения вольные и невольные…»
Он не слушал. Он смотрел на гроб и думал о том, что внутри — пустота. Не в гробу. В нём самом. Там, где ещё день назад было тепло, теперь сквозил холодный сквозняк. Анна забрала что-то с собой — или, наоборот, что-то отдала ему, но это что-то теперь жглось в груди, как незаживающая рана. Он прижал ладонь к сердцу — туда, где под рубашкой уродливым рубцом темнел старый шрам. АС-2 пульсировал ровно, но боль была не от прибора. Боль была выше. Где-то там, где у нормальных людей — душа.
Гроб начали опускать. Саша дёрнулся вперёд, чтобы бросить свои гвоздики, и замер, не донеся руку до края. Василий Петрович мягко, но твёрдо положил ладонь ему на плечо, и Саша, сглотнув, кинул цветы в яму. Они упали на крышку гроба с глухим, деревянным стуком.
Миша ничего не бросил. У него не было цветов. Он просто стоял и смотрел, как яму засыпают землёй — быстро, по-деловому, двое могильщиков в заляпанных грязью робах работали лопатами споро, будто хоронили не человека, а отработанный материал.
И вот тогда он её увидел.
Она стояла между деревьями — в стороне от могилы, там, где клёны смыкались голыми ветвями в подобие арки. На ней был тот самый зелёный махровый халат, который едва доходил до середины бедра. Босая. Мокрые волосы спадали на плечи неровными прядями, и с кончиков их срывались редкие капли. Она смотрела на него. Прямо на него. Не на гроб, не на священника, не на Ирину Захаровну. Только на него. В её глазах — голубых, огромных, влажно блестящих — не было ни укоризны, ни печали. Только молчаливое, спокойное присутствие.
Миша моргнул.
Её не было. Только голые ветки, сырой туман и ворона, которая тяжело сорвалась с ветки и полетела прочь.
Он не стал никому говорить. Он знал: это шок. Свежая травма. Недосып. Так бывает. Он читал об этом в отчётах — галлюцинации у сотрудников, переживших сильное заражение. Это ничего не значит. Это пройдёт.
Но где-то глубоко внутри, там, где он никогда не стал бы копаться, ему хотелось, чтобы это не проходило. Чтобы она осталась. Хотя бы так. Хотя бы тенью.
Когда яма была засыпана, а могильщики ушли, к Мише подошёл Василий Петрович. Он ничего не сказал — просто встал рядом и сунул ему в руку серебряную фляжку с логотипом К.О.Н.Т.У.Р. Миша сделал глоток. Спирт обжёг горло. Стало чуть легче — или просто теплее.
— Ты как? — спросил Василий Петрович негромко.
— Нормально.
— Врёшь.
— Конечно.
Василий Петрович хмыкнул и убрал фляжку в карман.
— Ты это… — он запнулся, подбирая слова. — Если что — я в отделе. Захочешь поговорить — заходи.
— Не захочу.
— Знаю, — Василий Петрович впервые за всё время улыбнулся — грустно, одними уголками губ. — Но ты заходи.
Он похлопал Мишу по плечу и пошёл к выходу с кладбища. Ирина Захаровна ушла ещё раньше — растворилась так же бесшумно, как появилась. Только следы от её туфель остались на сырой земле — глубокие, чёткие, будто вдавленные с силой.
Саша ждал у кладбищенских ворот. Глаза красные — то ли от ветра, то ли от слёз, но спрашивать Миша не стал. Они молча дошли до «Нивы».
— Домой? — спросил Саша.
Миша помедлил. Он думал о квартире Анны. О том, что там, на кухонном столе, могло что-то остаться. Что-то, что она не успела ему сказать. Он не знал, что именно. Но знал, что должен туда поехать.
— Высади меня у её дома, — сказал он. — А сам бери машину. Мне нужно… кое-что забрать.
Саша посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул.
«Нива» тронулась. Кладбище осталось позади — серое, мокрое, безмолвное.
И где-то между голых деревьев, там, где только что стояла она, медленно оседал туман.
---
Саша высадил его у дома Анны и уехал, не задавая вопросов. Миша постоял у подъезда, глядя на тёмные окна пятого этажа. Окно её комнаты было закрыто — он сам закрыл его той ночью, после всего. Холодный осенний ветер трепал полы пальто, но Миша не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту.
Он вошёл в подъезд. Старая дверь с облупившейся краской хлопнула за спиной, отрезая уличный шум. Тишина накрыла его, как вода. Тусклая лампочка без плафона горела вполнакала, бросая на стены рваные тени. Ступени были всё те же — стёртые, бетонные, с выбоинами. Он помнил, как она поднималась здесь босиком, держа тапочки в руке. Её босые ступни ступали бесшумно, и только лёгкий шорох халата выдавал её присутствие.
Теперь он поднимался один. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде. На третьем этаже он остановился — здесь она обернулась к нему, улыбнулась через плечо, и он увидел, как капля воды с мокрых волос скатилась по её виску. Он запомнил эту каплю. Запомнил, как она блеснула в тусклом свете. Запомнил, как пахло от неё простым мылом и чем-то цветочным.
На пятом этаже он достал ключи. Те самые, что забрал той ночью — машинально, не думая, сунул в карман, когда всё закончилось. Он вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась с тихим скрипом.
В прихожей было темно. Он щёлкнул выключателем — свет залил узкий коридор, и Миша замер на пороге. Всё было как тогда. Её тапочки стояли у стены — те самые белые больничные тапочки, в которых она ходила в Центре. Его пиджак всё ещё висел на вешалке — она так и не вернула его. Он вспомнил, как она снимала его с плеч, как повесила аккуратно, расправив воротник. Вспомнил, как она сказала: «Разувайся и проходи в комнату». И её голос — чуть дрожащий, смущённый, но тёплый.
Он снял туфли. Прошёл в комнату. Зажёг торшер — тот самый, с жёлтым абажуром. Комната была точно такой же, какой он оставил её той ночью. Книжный шкаф. Кресло. Журнальный столик. На столике — открытая книга. Ахматова. «Реквием». Закладки не было — Анна, видимо, помнила страницу наизусть.
Миша сел в кресло. Оно было старым, продавленным — она, должно быть, проводила в нём долгие вечера. Он взял книгу в руки. Бумага была пожелтевшей, уголки страниц — затёртыми. Он открыл то место, где она остановилась, и прочитал первые строки, попавшиеся на глаза:
«Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне…»
Он закрыл книгу. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
И вдруг — не сон, не видение, а короткая, яркая, как удар молнии, вспышка памяти. Та ночь. Он стоит у окна, смотрит на Гигахрущевку. И её руки ложатся на его плечи сзади — тёплые, почти невесомые. Он оборачивается. Она — в зелёном халате, босая, с мокрыми волосами. Капля воды на ключице. Запах мыла. Её глаза — голубые, огромные, влажно блестящие. Она не говорит ни слова — просто встаёт на цыпочки и касается губами его губ. Робко. Почти невесомо. И весь мир сужается до этой точки. До этой комнаты. До этой женщины в его руках.
Миша открыл глаза. В комнате было пусто. Только торшер горел, отбрасывая жёлтый круг на старый паркет. И книга лежала на коленях — та самая, которую она читала. «Реквием». Поэма о потере. О горе. О любви, которую не удержать.
Он перевёл взгляд на окно. И память ударила снова — на этот раз не тёплой волной, а ледяным потоком.
Та ночь. Он стоит у этого самого окна. Распахнутого настежь. Холодный осенний ветер врывается в комнату, треплет занавески. На полу — скомканный зелёный пояс от её халата. А внизу — пустота. Нет, не пустота. Там, на асфальте, в жёлтом круге фонарного света — она.
Он не помнил, как оторвался от подоконника. Не помнил, как сполз по стене на пол. Помнил только боль в груди — АС-2 взбесился, пульсировал так, что темнело в глазах. Помнил, как сидел на полу, привалившись спиной к стене, и не мог дышать. Помнил, как закричал — не от боли, от чего-то другого, чему нет названия.
Потом — тишина. И телефон.
Старый советский аппарат висел на стене в коридоре, у входа в кухню. Миша поднялся не с первой попытки — ноги не слушались. Дошёл до телефона. Снял трубку. Набрал номер — тот самый, который полагалось набирать только в случае критической угрозы. Гудок. Ещё гудок. И сухой голос на том конце: «Слушаю».
— Объект Анна Николаевна. Код ноль. Адрес: Пролетарская, дом четырнадцать, квартира пятьдесят два. Нужна группа зачистки.
— Принято. Ожидайте.
Короткие гудки.
Миша повесил трубку и сполз по стене на пол. Ждать пришлось недолго — минут десять, не больше. Потом в дверь позвонили. Он открыл. На пороге стояли люди в штатском. Трое. Без лиц — не в том смысле, что в противогазах, а в том, что Миша не запомнил их лиц. Серые костюмы. Холодные глаза. Удостоверения КГБ — настоящие или поддельные, кто бы стал разбираться.
Они вошли молча. Прошли в комнату. Один склонился над подоконником, осмотрел раму. Второй поднял с пола зелёный пояс и положил на стол. Третий говорил по рации — тихо, неразборчиво. Потом они ушли. И тело Анны исчезло вместе с ними.
А через полчаса приехала милиция. Соседи всё-таки вызвали наряд — крик Миши слышал весь подъезд. Двое сержантов с красными от недосыпа глазами поднялись на пятый этаж. Миша открыл им дверь. За его спиной, в комнате, уже никого не было.
— Поступил сигнал о нарушении порядка. Что здесь произошло?
Миша молча показал им удостоверение — то самое, конторское, прикрытое легендой о газовой службе. Но сержанты, видимо, знали, что означают такие корочки. Или просто не хотели связываться. Они переглянулись и, пробормотав что-то про ложный вызов, ушли.
Миша закрыл дверь. Вернулся в комнату. Сел в кресло — то самое, в котором сидит сейчас. И просидел так до рассвета.
Он провёл ладонью по лицу. Воспоминания были яркими, как будто всё случилось вчера. Да это и было вчера. Или позавчера. Время в последние дни текло странно — то растягивалось, то сжималось, и Миша уже не мог отличить один день от другого.
Он встал. Пора было уходить. Он хотел взять книгу с собой, но передумал. Пусть остаётся. Он не за тем сюда пришёл. Он искал что-то другое — и сам не знал, что именно, пока не увидел её на кухонном столе.
Папка. Обычная картонная папка, какие используют в каждом отделе Конторы. На обложке — надпись от руки, аккуратным почерком Анны: «Для Ирины Захаровны». Миша взял папку в руки. Она была тонкой — несколько листов, не больше. Он не стал открывать. Это было не ему.
Он вышел в коридор. В последний раз оглянулся на комнату. На кресло, в котором она сидела вечерами. На зелёный плед на кровати. На её тапочки у двери.
И закрыл за собой дверь.
---
Миша вышел из подъезда и остановился на крыльце, закуривая. Пачка «Мальборо» была уже наполовину пуста — он не считал, сколько выкурил за последние сутки. Осенний ветер трепал волосы, швырял в лицо мелкую морось. Небо над Барханом-10 было серым, низким, тяжёлым — таким же, как в день её похорон.
Он затянулся и пошёл пешком. «Ниву» он отдал Саше — пусть покатается, ему полезнее. А самому Мише хотелось пройтись. Хотелось движения — простого, механического, которое не требует мыслей. Но мысли всё равно лезли в голову, как холодный ветер за воротник.
Город жил своей обычной жизнью. По проспекту Ленина ползли редкие «Жигули» и автобусы с запотевшими окнами. У газетного киоска толпились прохожие — обсуждали что-то, смеялись. Две женщины с тяжёлыми сумками шли мимо, не глядя на Мишу. Он был для них просто человеком в чёрном пальто — одним из многих. Они не знали, что он только что похоронил женщину, которую любил. Они не знали, что этой же ночью он уйдёт туда, откуда не возвращаются. Им не было до этого дела. И это было правильно. Это было справедливо. Мир не должен останавливаться из-за чьей-то смерти.
Он свернул на улицу Строителей. Здесь было тише — пятиэтажки с облупившейся штукатуркой, голые деревья, пустая детская площадка. Качели скрипели на ветру. И за всем этим, на горизонте, возвышалась она.
Гигахрущевка.
Огромная, чёрная, бесформенная — как гнилой зуб, вросший в небо. Сто этажей мёртвого бетона, обнесённых трёхметровым забором. Она стояла на границе города и смотрела на Бархан-10 пустыми глазницами окон. Ни одного огонька. Ни одного признака жизни. Только ветер гулял в пустых проёмах, и иногда казалось, что здание издаёт низкий, утробный гул — как будто дышит. Как будто ждёт.
Миша остановился. Он смотрел на Гигахрущевку и чувствовал, как АС-2 в груди начинает пульсировать чаще. Боль была пока ещё тупой, далёкой — но он знал: чем ближе он будет подходить, тем сильнее она станет. Прибор чувствовал заражение. Прибор готовился.
«Через два дня», — сказал тогда Директор. Два дня почти прошли. Сегодня, в час пополуночи, он будет стоять перед воротами. А пока — Контора, допрос, бумаги. Рутина. То, что он умел лучше всего — делать вид, что всё в порядке.
Он двинулся дальше. Гигахрущевка ещё долго маячила над крышами, не желая исчезать из виду, и в каждом окне, мимо которого он проходил, ему чудился её силуэт. Он знал: это просто нервы. Просто игра света. Просто тени. Но от этого было не легче.
Здание газовой службы встретило его привычной серой безликостью. Квадратное, двухэтажное, обнесённое забором из стальных прутьев. На парковке стояли те самые УАЗ-452 с жёлтой полосой и надписью «Газовая служба». У ворот курили двое мужчин в синих рабочих спецовках — настоящие газовщики, не из Конторы. Один, пожилой, с обветренным лицом и пышными усами, что-то рассказывал второму — молодому, рыжему, в замасленной кепке. Они обсуждали футбол и нехватку запчастей. Увидев Мишу, пожилой кивнул — просто из вежливости. Миша кивнул в ответ и прошёл внутрь.
Вахтёр дядя Толя сидел на своём обычном месте — за стеклянной перегородкой, у входа в длинный коридор. Семьдесят лет, копна кучерявых седых волос, борода как у Деда Мороза. Он пил чай из гранёного стакана и листал «Правду». Увидев Мишу, он улыбнулся — широко, по-доброму, сверкнув золотым зубом.
— Здорово, Михалыч! Давно тебя не было. Как жизнь?
— Нормально, дядя Толя, — ответил Миша, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А чего такой хмурый? Случилось чего?
— Работа.
— А, работа, — дядя Толя понимающе кивнул. — Ну, бывай. Заходи, если что.
Миша прошёл мимо него, свернул к лифту. Три раза «стоп», два раза вызов. Лифт дёрнулся и поехал вниз.
Белый коридор Центра встретил его стерильной тишиной. Ни души. Только гул вентиляции где-то за стенами. Миша прошёл мимо дверей с табличками — «Оперативный отдел», «Научно-исследовательский отдел», «Медицинский отдел» — и остановился у двери с надписью: «Заместитель начальника оперативного отдела Сергей Валентинович». Он не стал стучать. Просто открыл дверь и вошёл.
Кабинет тонул в полумраке. Зелёная лампа на столе горела, как всегда, выхватывая из темноты папки, красный телефон и неподвижную фигуру за столом. Сергей Валентинович сидел в своём кресле — прямой, безупречный, в зелёном костюме-тройке. Трость с серебряным набалдашником стояла у края стола. Чёрные очки скрывали глаза. На губах — ни тени улыбки. Он ждал.
— Михаил, — произнёс он ровным, холодным голосом. — Присаживайтесь.
Миша сел на стул напротив. Стул был жёсткий, деревянный — явно рассчитанный на то, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно.
— Я должен задать вам несколько формальных вопросов, — Сергей Валентинович открыл папку, лежащую перед ним на столе. — О событиях ночи с девятнадцатого на двадцатое сентября.
— Задавайте.
— Вы находились в квартире Анны Николаевны в момент инцидента?
— Да.
— Что вы там делали?
— Мы приехали к ней домой после смены. Она была в неадекватном состоянии — последствия заражения. Я остался, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.
Сергей Валентинович сделал пометку в папке. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Чёрные линзы смотрели прямо на Мишу, и тот снова почувствовал это странное, неприятное ощущение — будто его сканируют, просвечивают насквозь.
— В котором часу это произошло?
— Около двух ночи. Я не смотрел на часы.
— Что именно произошло?
Миша помедлил. Он знал, что от его ответа ничего не зависит. Контора уже всё знала. Возможно, знала больше него.
— Она встала с кровати и подошла к окну. Я проснулся, когда она уже стояла на подоконнике. Я пытался её остановить, но не успел.
— Она что-нибудь говорила?
— Говорила. Но это был не её голос.
Сергей Валентинович чуть наклонил голову — едва заметное движение, которое могло означать интерес, а могло и не означать ничего.
— Что именно?
— Какие-то цифры. И ещё что-то про то, что я должен вспоминать. Я не разобрал.
Сергей Валентинович снова сделал пометку. Молчание затянулось. Потом он закрыл папку и положил руки на стол — в коричневых перчатках, неподвижные, как у восковой фигуры.
— Формальная часть допроса окончена. Теперь слушайте внимательно, Михаил.
Он снял очки и положил их на стол. Его глаза — белые яблоки с крошечными чёрными точками зрачков — смотрели прямо на Мишу. Это был взгляд, который не требовал ответа. Он требовал подчинения.
— То, что произошло на станции метро, и то, что случилось с Анной Николаевной, — звенья одной цепи. Вы это понимаете. Я это понимаю. Директор понимает. Мы стоим на пороге событий, которые могут изменить всё. Гигахрущевка — не просто аномалия. Это ворота. И то, что находится за ними, ждёт. Ждёт, когда мы допустим ошибку.
