Полная версия
— Ха! — усмехнулся Саша. — Значит, у учёных голов только догадки? Я так тоже могу — на кофейной гуще нагадать.
— Ну, всё справедливо, — без обиды, но ехидно парировала Анна, — не хуже оперативного отдела, который умудрился угодить прямиком в аномалию.
— Аня, расскажи, что ты думаешь, — примиряющим тоном попросил Василий Петрович. — Что там на самом деле произошло?
Анна открыла папку и, заглядывая в свои записи, заговорила свободно, пересказывая суть рапорта и не стесняясь в выражениях:
— Это прозвучит как долбаный бред. Крупные объекты инфраструктуры обрабатываются каждый день, возможность заражения в теории равна нулю. Но, исходя из показаний БАС-М, которые я успела записать, плюс характерный запах при входе… у меня складывается только один вывод. Сама станция метро — и есть аномальный объект. Мало того, она способна генерировать мимиков людей. А также создавать внутри себя объекты, как тот вагон, в который мы сели. А это значит… в этой аномалии есть все признаки возможного прорыва реальности.
Миша, Саша и Василий Петрович ошеломлённо молчали.
— Ань, ты ведь понимаешь, — осторожно начал Василий Петрович, — что единственное место в мире с зафиксированным прорывом реальности уже изолировано. И оно находится здесь, в нашем городе. Мы все видим его из любой точки. Думаю, не стоит напоминать, сколько усилий и жертв стоило Конторе, чтобы сдержать эту заразу и создать Запретную зону. И потом, почему не было инцидентов раньше? С гражданскими? Никаких сообщений о пропажах, ничего…
— Я понимаю, Василий Петрович, это звучит ещё бредовее, но это только плюс в копилку моей теории, — Анна нахмурилась, вглядываясь в свои записи. — Объект понимал, кто мы такие, и предпринял все силы, чтобы нас устранить и не выдать себя. Точно так же вели себя первые три этажа Гигахрущевки с самого начала прорыва. Так и здесь: объект не выдавал себя, не вредил гражданским, чтобы разрастись и, возможно, уже заразить другие крупные места скопления людей по соседству.
— Значит, нужно расхерачить эту станцию ночью к чертям! — с плохо скрываемым азартом предложил Саша. — У нас же есть протокол зачистки?
— Не всё так просто, Саша, — покачал головой Василий Петрович. — Чтобы инициировать зачистку и уничтожение элемента городской инфраструктуры, нужны железобетонные доказательства, что иным способом угрозу не устранить. А если верить словам Анны… мы снова стоим на пороге катастрофы.
— Могу предположить, — спокойно заговорил Миша, глядя прямо на Анну, — что, если в городе появляется второй объект с прорывом реальности, это значит, что защита вокруг Гигахрущевки слабеет. И её зараза начинает расползаться по городу. Я прав, Анна?
— Всё верно, Михаил, — кивнула она. — Но вы все понимаете: такая идея крайне опасна для озвучивания. Высшее руководство не поверит нам без доказательств. А это значит, нам стопроцентно запишут провал операции по нашей вине и на этом всё. Долбаная бюрократия! — Анна с досадой, но ощутимо стукнула кулаком по столу.
Миша взглянул на настенные часы. 11:55. Через пять минут нужно было идти в кабинет к Сергею Валентиновичу.
— Значит так, дамы и господа теоретики, — уверенно сказал Миша, вставая. — Сдайте все свои рапорта мне. Я сам доложу начальству.
— Миша, я всё-таки старший в отделе! — резко вскочил со стула Василий Петрович. — Если кто и будет докладывать самоубийственные вещи, то это буду я.
Миша успокаивающе поднял ладонь, останавливая его пыл:
— Василий Петрович, вы самый старший в отделе. И по возрасту, и по должности, и по опыту. Поэтому вы и не пойдёте. Потерять вас — критический удар для всей Конторы. Пойду я, и точка, — произнёс он спокойно, но с нотками стали.
Все подавленно молчали.
Миша обошёл каждого сидящего за столом и забрал рапорты. Уже у двери он обернулся ко всем с улыбкой:
— Не грустите. Как говорится: будем живы — не помрём.
И вышел.
В коридоре Миша на пару секунд остановился, сделал глубокий вдох и полный выдох, и направился прямиком к двери с табличкой «Заместитель начальника оперативного отдела Сергей Валентинович». Дойдя, он на мгновение усмехнулся и без стука резко шагнул в кабинет.
---
Сергей Валентинович сидел на дорогом деревянном стуле с высокой спинкой, за таким же массивным, вычурным столом. На столе тихо светила зелёная настольная лампа. Её скромный луч выхватывал из полумрака открытую папку с документами и горизонтальный лоток на шесть секций, где аккуратно выстроились коричневые папки с делами. Чуть поодаль, начищенный до блеска, стоял красный телефон.
Одет Сергей Валентинович был как при встрече в метро: всё тот же безупречный зелёный костюм-тройка, на руках — коричневые кожаные перчатки. Чёрная трость с серебряным набалдашником в виде змеи стояла рядом, упёртая в левый край стола. Глаза, как всегда, скрывали круглые очки с тёмными стёклами.
Кабинет тонул в полумраке, и определить его истинные размеры было невозможно. На стене, сразу за спиной хозяина кабинета, виднелась аэротруба. Рядом с ней — небольшой стеклянный журнальный столик, на котором лежали запечатанные конверты с красной сургучной печатью.
Когда Миша без стука, с прежней дерзостью шагнул в кабинет, Сергей Валентинович, казалось, даже не удивился. Не возмутился. Он молча поднял голову и посмотрел на вошедшего. Взгляд его был скрыт неизменными чёрными линзами, но кожей чувствовались исходящая от него сила и постоянное оценивание.
— Пунктуально, как всегда, Михаил, — спокойно произнёс Сергей Валентинович, бросив взгляд на массивные серебряные часы на правом запястье. — Только в следующий раз прошу тебя стучаться. И соблюдать хоть какое-то подобие субординации.
— В следующий раз я обязательно учту ваши пожелания, Сергей Валентинович, — едва заметно усмехнулся Миша.
Он молча подошёл к столу, положил пачку рапортов прямо перед заместителем начальника и сделал два шага назад, внимательно глядя на него.
— Как вы и просили, там всё подробно. Вплоть до секунды расписано каждое наше действие. С нашей стороны ошибок совершено не было.
Сергей Валентинович, не глядя, достал из лотка одну из папок, вложил в неё рапорты — даже не перелистав, — и убрал обратно. Снова посмотрел на Мишу.
— Даже не посмотрите? Не причитаете? — Миша попытался сымитировать удивление, но вышло плохо. Он уже чувствовал: начальство знало всё. Возможно, ещё до начала операции.
Сергей Валентинович молча встал, неторопливо обошёл стол спереди и сел на его край. Снова посмотрел на Мишу — долгим, изучающим взглядом.
— Михаил, я прекрасно осведомлён, что написала в рапортах ваша группа и что вы все думаете о произошедшем. Всё это — лишь необходимая бюрократия. Задача операции была совершенно иной, и ты, я думаю, понимаешь, какой именно. Ты ведь принимаешь выданные тебе таблетки? Как положено, по расписанию? Карл Валентинович очень надеется на положительный результат эксперимента.
— Не беспокойтесь. Принимаю, как положено. Результаты уже видны. Если, конечно, вы хотели именно этого, — с каменным лицом ответил Миша.
— Мне интересно услышать то, что не отражено в рапорте, — Сергей Валентинович позволил себе лёгкую улыбку, — и то, что ты скрыл от своих коллег.
Миша вздохнул и начал рассказывать. Всё: видение после взрыва, потерю сознания, ту, другую Анну с чёрными провалами глаз. Сергей Валентинович слушал молча, не перебивая. Когда Миша закончил, улыбка заместителя стала чуть шире.
— Это потрясающе. Таких результатов я не ожидал. Колоссальный прорыв. — Он выдержал короткую паузу. — Как мне доложили из медицинской службы, тебе даже не понадобилось принимать нейтрализатор. В отличие от остальных.
— Так вот что было в тех фляжках, — усмехнулся Миша. — Я уж подумал, что это личная неприязнь со стороны Конторы. Раз меня обделили.
Сергей Валентинович не отреагировал. Он молча снял очки и достал из нагрудного кармана пиджака коричневый платок. Не торопясь, начал протирать линзы. Глаза его при этом были закрыты.
Миша никогда не видел, что скрывается за тёмными стёклами, и невольно задержал взгляд чуть дольше необходимого. Кожа вокруг глаз Сергея Валентиновича была чёрной. Такой же чёрной, как веки. Тонкие тёмные линии расходились от глазниц в стороны, к вискам. Это напомнило Мише глаза Анны из видения.
Внезапно Сергей Валентинович открыл глаза и посмотрел прямо на него.
Белые глазные яблоки. И крошечные чёрные точки зрачков. Неестественный, пронизывающий взгляд — он, казалось, проникал в самую душу и читал все потаённые мысли.
Мир на секунду поплыл. Сердце заныло тупой болью. Миша моргнул раз, другой. Сергей Валентинович уже надел очки и смотрел на него — внимательно, оценивающе.
— Я так понимаю, скоро и я сменю стиль, — криво усмехнулся Миша, кивком указав на его очки.
— В этой борьбе мы все чем-то жертвуем. Ты знал, что так будет. — Голос заместителя звучал ровно. — Лучше скажи: АС-2 работал как положено? Ничего необычного не заметил?
Он указал на левую сторону груди Миши.
— Если боль считается защитной реакцией — то да, устройство работает нормально, — процедил Миша сквозь зубы.
Сергей Валентинович удовлетворённо кивнул.
— Это совершенно нормально. Если бы АС-2 не работал, ты бы сейчас передо мной не стоял. Возможно, стоял бы кто-то другой. В твоём теле. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но это всё пустые разговоры. Всё прошло так, как мы планировали. Даже лучше. Теперь обсудим детали дальнейших операций.
Он сел обратно на стул.
Неожиданно зазвонил красный телефон.
На лице Сергея Валентиновича на долю секунды промелькнуло удивление. Он спокойно поднял трубку.
— Да… Так точно… Он здесь… Вы уверены?.. Нет… Ни в коем случае, я не сомневаюсь… Да… Будет исполнено.
Он молча протянул трубку Мише.
— Это тебя.
Миша подошёл ближе, взял трубку из его руки и приложил к уху.
— Да, я слушаю…
Мир на секунду погрузился во тьму — и вот Миша уже стоял в полной, абсолютной черноте. Впереди смутно угадывались очертания огромного стола. За ним, судя по силуэту, сидел мужчина. Что-то большее рассмотреть было невозможно — так же, как и сдвинуться с места.
— Михаил, вы отлично выполнили возложенную на вас задачу. Вы не разочаровали меня. — Бархатный голос звучал прямо в голове Миши, одновременно успокаивая и вводя в оцепенение. Вне всяких сомнений, перед ним был Директор. — Думаю, мы сможем приступить к следующей части нашего плана. Через два дня вы вместе с УГБР отправитесь в Гигахрущевку.
— На этом всё. Вы свободны, Михаил.
— Стойте! Разрешите вопрос! — резко и громко, удивив самого себя, выкрикнул Миша.
Пара секунд тишины.
— Да, Михаил. Задавайте. — Голос звучал слегка удивлённо.
Подбирая слова, Миша выпалил:
— Что будет с моей группой? Они явно не были подготовлены к этому. Последствия для них ведь будут… разрушительными. Ладно оперативный отдел — нас создавали для работы в поле. Но зачем вы подставили под удар Анну? Она учёная, ей вообще не положено быть в эпицентре такой аномалии. Да и Василий Петрович с Сашей — они тоже не подходили для этого.
Дальнейшие слова будто застряли в горле. Он больше ничего не смог сказать.
— Михаил, вы как никто другой должны понимать цель нашей миссии. Её важность. Её секретность. Никто из рядовых сотрудников не должен знать об этом. Поэтому мы были вынуждены провести всё под видом стандартной проверки. — Голос Директора звучал сухо и властно. — А что до ваших коллег… Это, без преувеличения, война. А на войне бывают жертвы. Мы сделаем для них всё возможное, но гарантий безопасности для их разума и здоровья никто не даст. Вы совершаете ту же ошибку, что и ныне почивший начальник оперативного отдела. Вы слишком заботитесь о людях. Нужно думать о миссии. Не повторяйте его ошибок, Михаил. Мы все рассчитываем на вас и возлагаем огромные надежды.
— Письменные указания Сергей Валентинович получит. А вы свободны.
Мир снова погрузился во тьму — и через пару секунд Миша опять стоял у стола заместителя. Из телефонной трубки, прижатой к уху, доносились короткие гудки.
Он молча передал трубку Сергею Валентиновичу. Тот, не задавая вопросов, несколько секунд внимательно смотрел на Мишу, затем положил трубку на аппарат.
За его спиной загудела аэротруба. Спустя пять секунд в приёмном лотке появился конверт с красной печатью. Сергей Валентинович встал, достал конверт, распечатал. Пробежал глазами по строчкам — читал минуты три, не меньше. Затем молча вернул письмо в конверт и протянул Мише.
— Передадите этот конверт Василию Петровичу. Он всё-таки старший оперативник. Нужно проявить уважение, — с лёгкой усмешкой сказал он. — Вы свободны, Михаил. Через два дня жду вас в своём кабинете в час пополуночи. Думаю, не стоит говорить, что ваши коллеги ничего не должны знать о нашем разговоре.
Он сел за стол и открыл папку с документами, не глядя больше на Мишу.
Миша вышел в коридор. Боль в сердце успокоилась. Он несколько минут стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша. Когда стало легче, он направился в кабинет оперативного отдела.
Зайдя внутрь, он застал Анну, Василия Петровича и Сашу сидящими за столом. Они что-то бурно и серьёзно обсуждали, но, увидев Мишу, разом замолчали.
На лице Анны возникла облегчённая улыбка. Саша смотрел с одобрением и привычным задором. Василий Петрович — внимательно, серьёзно, словно пытался прочитать его мысли.
— Мы тебя уже отпеть успели, а ты живой! — шутя, со смехом сказал Саша. — Прошло почти шесть часов.
Миша взглянул на настенные часы. 18:00. Время и пространство искажались внутри здания Центра — это знали все. Для Миши прошло от силы минут пятнадцать. Для остальных — часы.
— Тише, дурак! Разве можно такие вещи говорить! — с возмущением воскликнула Анна.
— Да это же шутка, Ань! — Саша примиряюще поднял обе руки, продолжая смеяться.
— Василий Петрович, вам просили передать. — Миша протянул конверт.
Василий Петрович медленно достал из конверта документ. Развернул. Прочитал. Затем достал из кармана зажигалку и поджёг бумагу. Та вспыхнула неестественно быстро — и так же быстро растворилась в воздухе, оставив лишь запах жжёной бумаги.
— Я так понимаю, мы все свободны до поступления особых распоряжений, — серьёзно произнёс он.
— Что сказало начальство-то? Мы прощены или уже казнены? — с иронией спросил Саша.
Василий Петрович метнул на него сердитый взгляд.
— Александр, всё, что вам нужно знать, — это то, что вы все свободны до дальнейших указаний сверху.
Саша на секунду опешил от такого официального обращения. Лицо его стало серьёзным.
— Тогда разрешите идти, Василий Петрович, — сухо произнёс он и, не дожидаясь ответа, яростно вышел из кабинета.
Повисла неловкая пауза.
— Я… я тоже пойду. Как раз мой трамвай скоро… — смущённо и неловко заговорила Анна, поднимаясь.
Она уже была у двери, когда Миша окликнул её:
— Ань, дождись меня на стоянке.
Анна на секунду замерла. Обернулась, взглянула на Мишу, прочитала что-то в его глазах — и, скромно улыбнувшись, тихо ответила:
— Хорошо.
Дверь закрылась. Василий Петрович и Миша остались в кабинете одни. Пару минут оба молчали. В этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.
Василий Петрович встал и медленно пошёл к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и посмотрел на Мишу — по-отечески, даже ласково, но с глубокой тревогой.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Миша.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
Миша посидел один в полной тишине пустого кабинета. Затем встал и подошёл к сейфу со служебным снаряжением. Открыл. Достал одну из трёх оставшихся гранат НПД-3, стоявших в специальных секциях. Положил её во внутренний карман пиджака. Закрыл сейф и вышел прочь.
---
На улице стояла вечерняя осенняя прохлада. Солнце уже село, и вдоль дорог зажглись фонари. Пятиэтажные здания жилых домов города были полны жизни и огней окон. И только Гигахрущевка на горизонте — всё та же громада, обнесённая трёхметровым чёрным забором, — оставалась безжизненной и тёмной.
Анна стояла возле выхода из здания, ёжась от холода. Немудрено: медицинский халат на голое тело и больничные тапочки не грели в осеннюю зябкую погоду. Из-под тапочек виднелись аккуратно забинтованные ступни — бинты уже не первой свежести, слегка ослабли за день.
Миша бесшумно подошёл сзади, снял свой пиджак и как можно нежнее накинул ей на хрупкие плечи.
От неожиданности Анна охнула и резко обернулась. Их глаза встретились. В глазах Миши была неловкая, давно забытая им самим забота. В её глазах — нежность, смущение и доверие.
— Спасибо, Миша, — прошептала она, кутаясь в пиджак плотнее. Тот пах лёгким сигаретным дымом и одеколоном «Тет-а-Тет».
— И куда ты собралась ехать в таком виде? На улице не май месяц, — с улыбкой сказал он. — Где ты живёшь?
— На Пролетарской. Это на окраине, — смешно шмыгнула носом Анна, а потом чихнула и громко, открыто засмеялась. — После всего произошедшего лёгкая простуда — не самое страшное, правда?
Миша на секунду стал серьёзным, но тут же сменил выражение лица на тёплую улыбку — не хотел её пугать.
— Ты права. Это всего лишь временные трудности. Я живу на Ленина, это по пути. Я подброшу тебя. Слишком холодно для твоего дерзкого наряда.
Анна засмущалась и заметно покраснела.
— Пойдём, моя машина за углом.
Они обогнули здание газовой службы и вышли на стоянку для личного транспорта сотрудников. Белая «Нива» стояла в гордом одиночестве. Миша повернул ключ в замке, открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил Анну садиться. Она, всё ещё смущаясь, забралась в салон. Миша аккуратно закрыл за ней дверь, обошёл машину и сел за руль.
Повернул ключ — мотор завёлся ровно, уверенно.
Анна скинула тапочки и села по-турецки, поджав босые ноги. Из-под ослабших за день бинтов выглядывали тонкие пальцы. Она принялась аккуратно, слой за слоем, разматывать марлю. Сначала с левой ноги, затем с правой. Миша краем глаза заметил это, но ничего не сказал.
Когда последний виток бинта упал, Анна замерла на секунду, разглядывая свои ступни. Под марлей оказалась нежная, бледная кожа — юная, гладкая, если не считать лёгких, едва заметных розовых полосок заживших царапин на подъёме стопы. Она медленно, почти невесомо провела кончиками пальцев по своду ступни, ведя вдоль шрама. Кожа покрылась мурашками от прикосновения. В этом жесте было что-то глубоко личное: не просто проверка, а тихое, осторожное знакомство с собственным телом заново. Принятие себя после всего пережитого.
Миша наклонился к бардачку и случайно коснулся её колена — не намеренно, просто потянулся за кассетой. Его пальцы на секунду замерли на тёплой, гладкой коже. Анна не отдёрнула ногу. Она лишь улыбнулась, отвернувшись к окну, чтобы он не заметил, как сильно она покраснела.
Из бардачка Миша достал аудиокассету с надписью «Кино», нарисованной от руки. Закрыв бардачок, он вставил кассету в новый автомобильный стереомагнитофон «Крунк-303-1-стерео», установленный в панель. Автомобиль тихо выехал с территории, и Анна и Миша всю дорогу наслаждались видом вечернего города под песню «Перемен» группы «Кино».
Скомканные бинты так и лежали у неё на коленях, а босые ступни — уже свободные, без единой нитки марли — покоились на холодном дерматине сиденья. Анна смотрела в окно, но мысли её были далеко. Она всё ещё чувствовала на колене случайное, обжёгшее прикосновение его пальцев.
Машина остановилась во дворе пятиэтажной хрущёвки, из которых в основном и состоял город Бархан-10. Миша заглушил мотор, вышел на улицу и открыл дверь Анне. Она наклонилась, подняла с пола тапочки, надела их на босые, уже освобождённые от бинтов ноги и вышла из салона.
— Вот мы и на месте, — тихо сказала она, смущённо улыбаясь.
Повисла неловкая пауза. Каждый хотел что-то сказать, но не мог найти нужных слов.
— Я не хочу быть сегодня одна. Пожалуйста… — наконец произнесла Анна.
Их глаза встретились. И больше не нужно было никаких слов.
Миша закрыл машину. Они вместе зашли в подъезд и тихо поднялись на пятый этаж. Анна достала из кармана халата ключи и отперла дверь.
— Добро пожаловать в мою скромную обитель, — с нервным смешком сказала она и прошла внутрь. Миша зашёл следом и закрыл дверь изнутри.
Анна щёлкнула выключателем. Свет залил уютный коридор скромной советской однушки.
— Разувайся и проходи в комнату, — сказала она, снимая тапочки и вешая его пиджак на вешалку.
Миша снял туфли и аккуратно поставил их рядом с её тапочками. Остался в чёрных носках.
— Я скоро буду, — бросила Анна и скрылась в ванной.
Миша прошёл в комнату. Всё было аккуратно, чисто, продумано до мелочей. В углу — большой книжный шкаф. Много классики — и зарубежной, и отечественной. Но большую часть полок занимали научные книги, в названиях которых Миша почти ничего не понимал. У стены — уютное кресло, рядом торшер и журнальный столик. На столике лежала открытая книга: Ахматова, «Реквием». Двуспальная кровать была аккуратно заправлена и накрыта зелёным пледом.
Миша подошёл к окну и задумчиво посмотрел на вечерний город. Редкие машины тихо плыли по улицам. На горизонте, как всегда, чернела Гигахрущевка — тёмный, мрачный монолит, нависающий невидимой угрозой. Два дня. Осталось два дня.
Чьи-то руки нежно коснулись его плеч сзади. Тёплые, почти невесомые пальцы легли на ткань рубашки — и Миша замер, прикрыв глаза. Он узнал это прикосновение раньше, чем обернулся. От её ладоней пахло простым мылом и чем-то ещё — едва уловимым, цветочным, из ванной. Он медленно повернулся.
Анна стояла перед ним. Босая. В коротком махровом халате зелёного цвета, который едва доходил до середины бедра. Ткань была старой, выцветшей от многих стирок, мягкой и пушистой на вид. Мокрые волосы, ещё не расчёсанные, спадали на плечи и спину неровными прядями, и с кончиков их срывались редкие капли, оставляя тёмные дорожки на воротнике халата. Одна капля скатилась по шее и исчезла в ложбинке между ключицами. Глаза — голубые, огромные, влажно блестящие — смотрели на него снизу вверх.
Она не произнесла ни слова. Просто подошла ближе, сокращая последние сантиметры, и встала на цыпочки. Одной рукой оперлась о его плечо, другой коснулась его щеки — осторожно, почти невесомо, словно проверяя, можно ли. Её босые ступни беззвучно ступали по старому паркету.
Он не шевелился. Боялся спугнуть. Видел, как вздымается и опускается её грудь под махровой тканью — дыхание частое, неровное, сбитое. Видел, как подрагивают ресницы, когда она наконец решилась и прижалась губами к его губам.
Сначала — робко. Едва касаясь. Тёплое, сухое прикосновение, почти детское. Она словно пробовала его на вкус. Училась.
Миша ответил — и весь мир сузился до этой точки. До этой комнаты. До этой женщины в его руках.
Его ладони легли на её талию, и Анна вздрогнула, но не отстранилась. Тонкая ткань халата ничего не скрывала: под ней не было ни бретелек, ни кружев, ни белья. Только она сама — тёплая, живая, настоящая. Он чувствовал ладонями каждый изгиб, каждую косточку, каждое движение её тела.
Она целовала уже смелее. Пальцы её скользнули вверх по его плечам, по шее, зарылись в волосы на затылке. Ноготки чуть царапнули кожу — и от этого простого движения по его спине пробежала дрожь.
Оторвавшись от её губ, он на секунду замер, глядя ей в лицо. Щёки раскраснелись. Губы припухли и блестели. Глаза — потемневшие, с расширенными зрачками — смотрели на него с доверием и страстью. Никакого страха.
— Миша… — выдохнула она, не узнавая собственный голос.
Он подхватил её, придерживая ладонями за бёдра, и она обвила его ногами, скрестив лодыжки за его спиной. Халат задрался, открывая бёдра — бледные, с голубоватой ниточкой вены под тонкой кожей. Он сделал несколько шагов к кровати и опустил её на зелёный плед. Она упала на спину, волосы разметались по подушке. Халат распахнулся, открывая взгляду узкую талию, плоский живот, родинку чуть ниже пупка. Анна не пыталась прикрыться. Она смотрела на него и ждала.
Миша наклонился и поцеловал её в лоб. В переносицу. В кончик носа. В приоткрытые, ждущие губы. Его пальцы медленно провели по её ключице, спустились ниже — и она выгнулась навстречу, зажмурившись, прикусив губу. Ткань халата сползла с плеча окончательно, открывая небольшую, упругую грудь с розовой вершинкой, затвердевшей от прохладного воздуха и его прикосновений. Он коснулся её губами — и Анна издала тихий, протяжный стон, от которого у него перехватило дыхание.
