Задний двор

И когда я представил себе, как диск шесть лет путешествует из города в город, из страны в страну, покрывается пылью на складе, проходит через руки людей, ничего не знающих ни о записанной на нём классике, ни о его будущем владельце — мою спину обдал приятный холодок.

Купив диск, я, конечно, решил отложить знакомство с ним до возвращения домой. Столь продолжительные песни нельзя слушать, ожидая, что кто-то с минуты на минуту распахнёт дверь и сорвет всё наслаждение.

Выйдя на улицу, я осмотрелся по сторонам и быстро спустился по ступенькам. Оставалось ещё заскочить в ближайший ларёк. Вообще, я питал отвращение к фаст-фуду, но сейчас одна мысль о горячем, истекающем горчицей хот-доге вызывала у меня истому, от которой слегка кружилась голова.

Я прошёл не более десятка шагов, когда услыхал за спиной:

— Братан, постой.

Я обернулся. Это был тот самый тип в спортивной форме. Он подошёл ко мне и отбросил в сторону дымящийся окурок.

— Ну чё, братан, как дела?

— Нормально, — без выражения ответил я.

— Диски купил, да? Дай-ка посмотрю.

Я нехотя протянул ему плоскую коробочку: светловолосая девушка в страхе бежит от призрачных фигур в тёмном переулке.

— Дарк Ангел, — неправильно прочёл он. — Игрушка, что ли?

— Нет, музыка.

— А-а… Типа метала, да?

— Да.

— Круто, круто. Тоже люблю. — Он вернул диск и сказал, глядя куда-то вдаль. — Слушай, давай отойдём, поговорим.

— Не могу. Я опаздываю.

— Да это недолго. Пять минут максимум. Пошли?

И, улыбаясь, взглянул мне в глаза. Наверное, мое лицо выражало гримасу человека, которому срочно нужно в туалет.

— Пойдём-пойдём, — с оптимизмом сказал парень, кладя ладонь мне на спину.

И когда ноги уже несли меня куда-то, повинуясь лёгкому, но настойчивому давлению руки, я начал проклинать свой разум. Отключившись на время этого краткого диалога, теперь он выдумывал десятки причин не следовать за гопником. Десятки отличных способов пройти мимо, оставив этот день солнечным, ярким и беспечальным.

Мы сели на скамейку во внутреннем дворе, ограниченном стенами обшарпанных каменных двухэтажек. За спиной была клумба, заваленная мусором и огороженная автопокрышками, стоймя вкопанными в землю. Впереди — полуразрушенная детская площадка.

Я сидел прямо, засунув руки в карманы куртки. Парень — слева от меня, ссутулившись и сцепив пальцы в замок. Со стороны нас можно было принять за старых знакомых: один излагает другому свои проблемы. Да, наверное, так можно было подумать. Если бы имелось это «со стороны».

Двор был совершенно безлюден. Отсутствовали даже животные. Только на песке возле потёртой деревянной горки сидел воробей, тюкая клювом в нечто невидимое. Я бродил взглядом по окнам с сосущим чувством надежды, но ни в одном из них не заметил ни лиц, ни движения. Создавалось ощущение, что мы в каком-то особом, необитаемом квартале.

Парень молчал довольно долго. Уж не знаю почему — то ли для пущего эффекта, то ли собирался с духом. Во всяком случае, улыбки на его лице уже не было. Я же надеялся, что сказанное им будет чем-то неожиданным, нешаблонным. Не тем, чего я ожидал, когда он только меня окликнул. Может, он действительно захотел излить мне душу. Да, первому встречному. Такое бывает. Правда, чаще с алкоголиками. Но ведь он не пьян. Да и стал бы он вести меня сюда…

— Слушай, одолжи мне пятихатку.

У меня защемило в сердце. Пошлая, банальная фраза в один момент разрушила все карточные домики, которые я понастроил, пока он молчал.

— Ты понял, нет? — спросил парень.

— Зачем? — спросил я.

Он посмотрел на меня — косо, с презрением.

— Только тупого не включай, ладно? Просто дай мне деньги.

Эта неожиданная смена «одолжи» на «дай» бросила меня в состояние трепета. Пульс подскочил моментально, его стук отдавался где-то в горле.

— У меня нету, — сказал я.

И содрогнулся всеми внутренностями.

Купюра в пятьсот рублей как раз лежала у меня в левом кармане. Я щупал и теребил её пальцами.

— Вот не надо, — ещё более презрительно сказал парень. — Есть у тебя. Я видел.

Нет, не видел. Не мог видеть.

— Да нету. Честно.

Мне не было жалко этих пятисот рублей. Скорее всего, я запросто отдал бы их этому парню, если бы он попросил их там, возле «Нирваны». Попросил по-человечески, бесхитростно, на открытом пространстве, на глазах у прохожих. Но он затащил меня в эту пустыню. Запер в клетку, причинил дискомфорт. И теперь я осознал, что эта смятая купюра, добровольно вложенная в его грязную ладонь, будет символом моей ничтожности. Я навсегда запомню, что струсил и поддался. Я буду вспоминать это по ночам, просыпаясь в поту и проклиная свою беспомощность. Буду вспоминать перед смертью. И это воспоминание перечеркнёт все остальные, заставив меня биться в агонии: ничтожество, ничтожество, ничтожество…

Пусть лучше он ударит меня, оскорбит мою физическую силу. Это я переживу. Тем более, что не уважаю мускулы. Нарастить их может каждый. Любой дурак. Любое животное. Вот сейчас он поднимется, встанет передо мной и врежет по лицу. Запустит руку в карман, достанет деньги и уйдёт. А я, придя в себя, подумаю: что ж, бывает. И спокойно вернусь на работу. Это меня не расстроит. Это будет правильно.

Словно повинуясь ходу этих мыслей, я медленно опускал руку с купюрой всё глубже в карман… Пока неожиданный холод металла под пальцами не резанул моё сознание.

— Ты чё меня, за идиота держишь? — спросил парень.

Пульс стучал уже в ушах, притупляя слух.

Это был «Wenger», которым я часто пользовался, когда надо было что-нибудь подкрутить в монтировке телескопа. Одна из последних моделей под знаменитым брендом, который в этом году прекращал своё существование. Фактически — мультитул. Десяток инструментов в одном флаконе. И среди этих инструментов — нож…

— Нет, — сказал я.

Я отпустил купюру и начал ощупывать ручку. Как и в случае с большинством подобных приспособлений, из этого чуда швейцарской промышленности проще всего было достать штопор. Остальные инструменты вылезали туго. На какие-то доли секунды я даже задумался.

Штопором?

Затем стал щупать дальше.

Парень снова направил взгляд куда-то вдаль.

Шило…

— Слушай, если ты мне сейчас не дашь пятихатку — я же тебя прямо тут… прямо здесь… Ну, ты понял.

Да, я понял. И моя рука в кармане замерла. Я ещё раз огляделся вокруг: по-прежнему безлюдно. Затем я взглянул на его руки. Они были пусты. Даже не сжаты в кулаки. Чем он собрался это делать? Я продолжил манипуляции и нащупал дол на лезвии…

— Прямо тут грохну, понял? И никто не услышит.

И он посмотрел на меня.

Это было чертовски трудно — вытаскивать лезвие одной рукой, да ещё и в ограниченном пространстве. У меня заболел ноготь. Я мысленно проклинал всё на свете.

Наконец, мне удалось.

Очень медленно, стараясь ни на йоту не отводить взгляда от глаз парня, я вынул нож из кармана и приставил остриё к его боку.

— Чё ты смотришь на меня? Деньги давай. Не дошло, что ли?

— Дошло, — сказал я. — А теперь послушай меня. Если, конечно, не хочешь свои кишки с асфальта собирать.

Он глупо вылупился.

— Чё ты сказал?

Я чуть-чуть надавил. Он перевёл взгляд вниз и увидел нож. Поразительно, как быстро изменилось выражение его лица.

— Ты… Ты чего это?

Он выпрямился, но моя рука синхронно двинулась за ним, ни на миг не разрывая контакта между ножом и животом. Он хотел меня толкнуть, но я схватил его за локоть правой рукой.

— Не дёргайся.

Он смотрел на нож как завороженный.

— Ты чё… Ты чё делаешь-то?

— Ничего, — сказал я, и тут же добавил: — Пока ничего.

Я чувствовал, как дрожит его тело. Даже не держи я его руку, я всё равно бы это почувствовал — через тонкое стальное полотно с острым концом.

— Пусти, придурок!

— Нет.

— Убери нож! Убери свой сраный нож!

— Я тебя сейчас на лоскутки порежу.

— Люди! Люди, помогите! Помогите!

Я понял, что всё полетело псу под хвост. Отвёл нож и сильно толкнул его запястьем. Мы соскочили со скамейки и встали друг напротив друга.

— Ты, п-придурок… — Его голос дрожал и запинался. — Ты чё творишь, а? Ты чё творишь? Я же пошутил. Я же пошутил, а ты за нож… Не собирался я тебя убивать. Из-за пятихатки какой-то…Ты чё, вправду подумал? Я же не больной. А ты… ты чё… да?

Отвращение переполняло меня. Я ненавидел каждое его слово. Ненавидел его дурацкое чёканье. Его спотыкающаяся, плаксивая речь, так непохожая на спокойно-угрожающий тон пару минут назад, вызывала у меня злость и разочарование. Словно меня предал лучший друг.

Я сделал один шаг вперед. Он отскочил назад на целых три. И, — перед тем, как развернуться, чтобы пойти прочь быстрыми и нервными шагами, еле скрывающими намерение бежать, — бросил фразу, которая ввергла меня в умственный паралич:

— Грёбаный хиппи!

Какое-то время я сидел на скамейке, пустым взглядом рассматривая окурки у себя под ногами. В памяти отчётливо всплыл эпизод из раннего детства, когда я, играя с дворовыми ребятами, случайно попал снежком в глаз одной девочке. Она заплакала, а её брат подошёл и злобно пнул меня в живот, не дав времени на извинения.

Никогда я не испытывал такой чудовищной боли. В один момент из яркого весеннего дня меня перенесло в могильную тьму. Я не мог вздохнуть, а потому не мог и закричать. Лёгкие судорожно пытались расправиться, порождая низкие хрипы. Мне казалось, что я умру. Я был уверен в этом. Но на это никто не обратил внимания. Я стоял в стороне, согнувшись и беззвучно истекая слезами, а они продолжили игру. И девочка, — та самая, что ещё несколько минут назад ревела так, будто у неё умерла мама, — теперь бегала среди этой радостной сутолоки, увёртываясь от рассыпчатых снарядов и оглашая двор пронзительным возгласами счастья…

Не знаю, как я нашёл путь обратно из этой каменной ловушки. Один из недостатков моего разума в том, что он не запоминает дорогу, когда меня по ней ведут. Несмотря на то, что шли мы сюда недолго, я никак не мог понять, куда идти, чтобы вернуться к «Нирване». Да и в голове до сих пор не укладывалось, что рядом с яркими современными зданиями может притаиться такой отвратительный призрак тёмных девяностых.

Хот-догов не было.

Я снял замок и вошёл в магазин, не перевернув табличку на «Открыто». Минут пятнадцать сидел в кресле, без аппетита мусоля подсохшую шаурму и запивая её «Спрайтом». Потом надел наушники и всунул штекер в телефон.

Открыл альбом «You're Living All Over Me». И выбрал: «In a Jar».

А ещё подумал: надо захватить пару полотенец. Всё равно их у меня слишком много.

***

Вот ведь странно — откуда они берутся? Просыпаешься утром, а они уже в голове. Всю ночь там прятались. Готовенькие. Даже как-то неудобно. Будто и не ты их сочинила, а так — нашла на берегу какую-то дощечку и очистила от песка. Не поэтесса, а археолог. Всегда такое ощущение. Хоть бы раз почувствовать, что это ты, ты сама. Но нет, я просто бездарность.

Я ведь даже о котятах не думала, и не снились они мне. Снились только те, ежи в пузырях. Да и думала перед сном совсем о другом. О маме и папе. Люблю скучать. Но чтобы скучать — надо, чтобы тот, по кому скучаешь, был где-то далеко. Неужели так трудно понять? Там бы они меня опять до чёртиков довели. Это потому, что я вас люблю. Нет, дочка, ты просто невыносима.

А потом жарю яичницу и думаю: а что же это всё-таки значит? Вот не могу я так — взять и забыть. Потому что вертится, вертится. Не отпускает. И так каждый день, из-за всякой мелочи. Мучение какое-то. Прямо голова от тела отрывается и хочет по комнате летать. На шее ноги оставаться невмочь. Вот он… он бы наверняка с этим справился. Сразу бы по полочкам разложил. Потому что различает — ерунду и важное. А я о всякой чепухе с утра до вечера. Нет-нет — ахинее.

Ввела в «Поиск» — не нашла. Ну так ведь там не всё, что я читала.

Гипотеза Геи, Медеи. И руку кипятком ошпарила. Наливала, да перелила.

Вот почему-то читаю и смеюсь. Всегда казалось, что всё вокруг — живое. Не зря ведь поэты пишут. Кто-то скажет: он просто слушал шум ветра, и этот ветер напомнил ему зверя и ребёнка. И ничего загадочного. А мне кажется — что-то там есть. И они это чувствуют, хотя и сами жалуются, что не могут слова подобрать. Вот и получается: материнка умерла, старая машина, время жизни облака, зарождение звезды.

И вот подумала: а если тут как со спектром? Мы смотрим будто сквозь щёлку. Жизнь везде, но мы этого не понимаем. Не можем подойти научно. Выдумываем всякие определения, ставим заборы. Конечно, без системы — бардак. Но тут-то другое. Все равно что жить в чулане, когда тебе дали целый дом.

Включила телевизор, а там опять: «О Боже, какой мужчина! Я хочу от тебя сына…». Другой канал: «Всё пучком, а у нас всё пучком…». Выключила. А потом вспомнила, как мистер Бин гонится за курицей. И как это я раньше не подумала. Открыла, посмотрела песню в титрах. Скачала. И на весь день. Вот ведь. Надо было летом. Песня самая подходящая. Я бы взяла свой велик и улизнула за город, как обычно, — никому ни слова, и телефон на столе. И весь день бы каталась по округе, представляя, что уехала далеко-далеко. А может, и уехала бы. И ветер обдувает голову, и «Crash» в наушниках, и сердце рвётся-разрывается от радости. А потом упала бы в траву у обочины и заплакала от счастья. Нет, не навзрыд, конечно. Только одна большая капля течёт по щеке. А я лежу. И улыбаюсь. И смотрю на небо. Долго-долго смотрю. Пока, наконец, не вспоминаю, где я и откуда.

Если бы не осень и грязь…

А так я просто танцевала. Ну, не то чтобы. Танцевать-то я как следует не умею. Просто кружилась и прыгала, поставив песню на бесконечный повтор. И играла на воображаемой гитаре. Играю и представляю, что стою на сцене, да ещё и пою в микрофон. И совсем-совсем не волнуюсь, что на меня смотрят. Целый час так бесилась, а потом бухнулась на кровать — и давай над собой смеяться. Ё-мое, видел бы кто. Голова такая, будто и на лице волосы растут. Лахудра. Ещё одно наказание. Вот зачем это нужно? В два раза больше, чем у других. Всё время с ушей падают и в суп макаются. В хвост соберёшь — резинка слетит. А мама: это дар, все о таком мечтают, ты просто ещё не понимаешь. Чушь какая. Будто волосы что-то решают.

А потом я уснула.

Ну ещё бы. После такой-то ночки. Думала и думала, завернувшись в одеяло. А ведь давно хотела, но не знала, откуда они на самом деле. Похолодало. Вот так закутаюсь, подоткну хорошенько, чтоб ни одной щели. И Филю с собой возьму, чтоб ни ему, ни мне так страшно не было. Прижму к животу его мурашечные пластмассовые глазки — и дышу. Нас обоих согреваю. Как в коконе. Кокон темноты. А потом так душно стаёт, что поднимаю краешек возле лица. И лежу дальше, и представляю, что мы в своём маленьком, жарком домике с окошком. А где-то, где-то там, в темноте — они.

***

Лучшее, что я могу себе приготовить — это рожки с луком и поджаренными кружочками сосисок. За всё время одинокой жизни мне ещё ни разу не надоело это блюдо, хотя я не такой дурак, чтобы готовить его ежедневно. Эдак и загнуться можно. Приходится и супы варить, и салаты резать. Правда, ни один суп не вызывает у меня доверия, потому что сытости от него — на час от силы. Плотная же пища насыщает на полдня. Суп — обман желудка. Почти такой же, как и чай. К тому же, это долго и муторно: варить три часа, снимать накипь, доливать воду, шинковать овощи… Но со здоровьем не поспоришь.

Удивительно, как быстро стареет человек. В детстве я мог, не запивая, съесть шесть жареных пирожков подряд — и никакой изжоги, икоты или тяжести в желудке. А когда был студентом, то искренне полагал, что бутербродами с колбасой и сыром можно питаться всю жизнь. Теперь я улыбаюсь, вспоминая об этом. Улыбаюсь и хмурюсь, и поглаживаю живот под правым ребром. Тупая боль, тошнота… Как бы я ни любил сидячий образ жизни, он разрушает мое тело. Стоило бы возобновить практику утренних марафонов, заброшенную после открытия планеты. Стать жирдяем мне вроде не грозит, но пробежки нужны не только толстым. Трясти можно и не жиром, а желчью. Если бы не осень и грязь…

Я сидел на кухне и ел прямо со сковороды, уставившись в тёмный коридор перед собой. Две двери по бокам. Чёрная комната, Белая комната. Странное дело: после сегодняшнего случая меня тянуло побывать как в одной, так и в другой. И я не знал, что будет лучше. Не было никакой возможности угадать, какая из них мне бы помогла. Никакой — кроме как войти. Но я никогда не посещал обе комнаты в один день и потому боялся ошибиться.

Это ощущение повторилось с удвоенной силой, когда я, уже надев куртку, толкал перед собой телескоп, везя его по коридору. Я затормозил между дверьми, хотя не собирался этого делать. Это вышло словно против воли. Остановился и стоял, как примагниченный. Меня разрывало двумя равными по силе желаниями, и эта было мучительно. Я поворачивал голову то влево, то вправо, но был не в силах сделать хоть один шаг. Не мог сделать выбор.

И тогда я рассмеялся.

Я стоял, склонив голову. Рот мой был закрыт, и только ноздри издавали звуки частых и коротких выдохов. В сущности, я сам не понимал, смеюсь я или плачу. Знал только, что это принесет облегчение.

И оно пришло.

Я прислонился лбом к двери Белой комнаты, закрыл глаза и тихо произнёс:

— Дженна.

А затем, подавив последнюю судорогу этого странного смеха, покатил телескоп к выходу.

Не успел я направить объектив на KBF 63949+10, как над забором показалась маленькая голова.

— Поздно вы сегодня.

— О, Господи, — вздохнул я.

— Ой, да ладно! — улыбнулась она. — Вы же меня ждали.

— А вот и нет.

— А вот и да.

Я промолчал. Мира подтянулась, перебросила через забор одну ногу, потом другую и, оказавшись ко мне спиной, спрыгнула на траву. Думаю, её ловкости позавидовали бы многие мальчишки.

Развернувшись, она принялась стряхивать лосины ниже колен. Сегодня на ней была кожаная куртка. Молния и никаких пуговиц. Бордовая мини-юбка.

— Слушай, как ты…

— Я увидела, что вы выключили свет.

Она приподняла шапку над головой, позволив волосам упасть, и сразу надела её обратно.

— А, понятно, — сказал я. — Ну, проходи, присаживайся.

Она подошла к нашим вёдрам-сидениям. И спросила:

— Полотенце?

— Да, — сказал я. — Ты в курсе, что сидеть на холодном металле очень вредно для здоровья?

— А, для этого. — Она присела. — Да, так и впрямь лучше. Спасибо.

Я сел на своё ведро. И наступило молчание.

Снова, как и вчера, нами овладевала неловкость. Будто весь прошлый вечер был каким-то сном, ложными воспоминаниями, и даже приветственные слова, прозвучавшие пару минут назад, казались теперь не более чем искусственной вежливостью, сухой и пресной, как диалог покупателя и продавца. Но вот магазин закрыли, заперли снаружи, и сейчас друг напротив друга сидели совершенно незнакомые люди, оказавшиеся перед необходимостью завязать беседу. Опустив взгляд вниз, каждый ждал от соседа первого слова, не решаясь произнести его первым и тем самым нарушить тяжкую торжественность безмолвия.

— Ты хотела мне что-то рассказать.

— Я хотела вам кое-что рассказать.

Мы произнесли это одновременно — как по команде. И, подняв глаза, улыбнулись друг другу. Джойсо-прустовская атмосфера встречи рассеялась.

— О мюввонах? — спросил я.

Она кивнула, подкрепив негласный ответ мимолётным закрытием глаз.

— Но сначала я хотела вас кое о чём спросить.

— Спрашивай.

— Вы не знаете, чьи это стихи?

Как шелестит трава, скажи мне?

А как мяукает котёнок?

А шум какой у злого ливня,

Что ужасает нас с пелёнок?

Быть может, вопиёт трава?

Котёнок лает в ярости приливе?

А ливень — лишь звенит едва,

Нас усыпляя в сладостном мотиве?

Неназываемым полнится всё с пелёнок.

Мы говорим, краснея за себя.

И знаем лишь, как и любой ребёнок,

Что человек звучит, как:

— Я. Я. Я. — задумчиво закончила она.

Я почувствовал себя странно. И сказал:

— Нет, не знаю. А откуда ты их взяла? Сама сочинила?

— Да нет. Так, просто вспомнила…

Снова наступила тишина. Я ждал. Наконец, Мира выпрямилась, расстегнула молнию на левом кармане куртки и стала раскрывать сложенный в несколько раз лист бумаги.

— Я боялась что-нибудь забыть, — смущённо сказала она.

Я кивнул.

— А тот фонарик у вас ещё есть?

— Какой? Этот? — спросил я, указав на подвешенный к монтировке телескопа светодиодный прожектор.

— Да. Мне нужен свет.

Я встал и дал ей фонарь.

— Хм… — Она повертела его в руках. — Какой-то он странный.

— Самозарядный, — пояснил я. — К счастью, я его накачал заранее.

Она нажала кнопку. Вспыхнул свет.

— Яркий какой, — сказала она. — Слишком яркий.

— В смысле?

— Я вас совсем не вижу.

— А зачем тебе меня видеть?

— Ну как это зачем? Я же не могу читать сама себе.

Я почесал лоб…

В конце концов, фонарь был утоплен в раструбе вертикально поставленного кирзового сапога, валявшегося неподалеку. И Мира начала читать, держа бумагу над бьющим в небо столпом света, — словно загадочную древнюю рукопись, попавшуюся пытливым охотникам за тайной.

В погоне за мюввоном

Если принять за факт, что ещё ни одна цивилизация во Вселенной не достигла того уровня развития, который бы позволил её представителям передвигаться в пространстве способом, хоть сколько-нибудь достойным этого самого пространства, то мир предстаёт перед нами подобием тёмного города безногих инвалидов, ни один из которых не подозревает, что творится в соседнем доме. Но если бы была возможность провести через все эти дома нечто вроде единой сети и научить всех её пользователей общаться на одном языке, то наверняка каждый из них поведал бы о том, что видел в своём окне примерно то же, что и все остальные. Улица одинакова для всех, и хотя расположение фонарей разнится для разных окон, достаточно чётко опознать несколько из них, чтобы соединить фрагменты картины в единое целое. И прохожий, идущий в свете этих фонарей, тоже наверняка будет описан одинаково всеми жителями окрестных домов. До тех пор, пока не войдёт внутрь.

Удивительно, как распространён страх во Вселенной. Из всего немыслимого количества чувств, эмоций, состояний и ещё более немыслимого числа их оттенков, для многих из которых не нашлось бы ясного человеческого определения, лишь страх по праву претендует на звание универсального элемента восприятия, понятного самым различным формам жизни, разбросанным по закоулкам мироздания. Но удивительно это лишь на первый взгляд. Ведь страх — порождение смерти, чей призрак, многоликий и непостижимый, обитает в каждом кванте времени и пространства. Ибо бессмертие не даровано никому, даже самой Вселенной. Даже самой смерти. Определение смерти, как прекращения всех жизненных процессов, не может обойтись без определения жизни. А если подойти с другого конца, определив жизнь в самом общем смысле как некий процесс, то мы придём к простейшему случаю круговой аргументации, когда каждое из понятий неотделимо от другого. И потому всё, что бессмертно, в то же время и безжизненно, а единственное, что обладает обоими этими качествами — полная пустота. Нет, не то пространство между звёздами и галактиками, и даже не то отсутствие вещества, известное нам под парадоксальным выражением «кипящий вакуум», а то абсолютное, совершенное ничто, которое не является частью какой-либо вселенной, но разделяет и объединяет их, как межклеточная жидкость.

Однако есть ещё одно, более ёмкое, но оттого не менее глубокое определение смерти.

Смерть — это неведомое. То, что лежит за гранью какого-либо понимания. То, что нельзя измерить и исследовать. И понятие неведомого столь тесно связано с понятием смерти, что всё, чему мы не способны дать логического объяснения, кажется нам предвестником конца.