Задний двор

— Я не гуляю. Я… Мне надо, понимаете. Я очень хочу…

— Что ты хочешь?

— Посмотреть.

До меня дошло.

— Туда? — я кивнул головой в сторону телескопа.

— Да.

Я задумался.

— Девочка, тут… не парк аттракционов. Понимаешь? Извини, но я не могу пускать любого просто так смотреть на звёздочки. У меня профессиональное оборудование. Я исследователь.

— Да, я понимаю. Но мне… мне и не надо всех этих звёзд. Я хочу посмотреть только туда, куда смотрите вы… все эти дни.

— Дни? Погоди-ка…

Приоткрыв рот, я смотрел ей в глаза, пытаясь припомнить, видел ли её когда-то. Лицо, без сомнений, казалось знакомым, но никакого конкретного эпизода с её участием память выловить не смогла.

Я отвёл фонарь в сторону.

— И как долго ты за мной шпионишь?

Она поправила шапку.

— Всё лето. Почти.

— Всё лето?

— Нет-нет, не всё. Не знаю даже… Сначала я за вами просто наблюдала, когда вы мне попадались. Вы же такой странный… Когда же вы купили трубу, я стала иногда подходить сюда. Просто из любопытства. Но после того вечера… я уже не могла терпеть.

Во мне что-то ёкнуло. Я тут же понял, что она имеет в виду, но всё же спросил:

— Какого вечера?

— Ну, того самого, пару недель назад. Это было что-то… что-то из ряда вон. Никогда бы не подумала, что взрослый человек может испытывать такой восторг.

И снова язык меня предал.

— А что было тем вечером?

— Откуда же мне знать? — её неожиданный прямой взгляд заставил заморгать меня самого. — Сначала вы что-то шептали себе под нос, крутили эти колёсики. — Она махнула рукой на телескоп. — Потом внезапно подпрыгнули на месте. У меня аж дух перехватило… И ещё раз. Опять вернулись к трубе…

— Это не труба, а телескоп. Самый настоящий телескоп.

— Да, телескоп. Так вот, вы долго рассматривали там какой-то листок. А потом испустили такой странный звук — «Уи-и-и-и!». Я вся съёжилась. А вы опять подпрыгнули. А потом, в конце, стали кружиться и плясать. Остановились, закурили и опять начали кружиться с сигаретой во рту.

Сомнений не осталось: она описывала День Открытия. Должно быть, я сильно покраснел, но, к счастью, темнота не дала бы ей это увидеть.

— Всё это выглядело довольно смешно, но я не засмеялась. Мне стало просто радостно.

— И что же дальше?

— Я была очень рада за вас, и мне захотелось узнать, что сделало вас таким счастливым. Но тогда я не решилась подойти. Потому что… потому что это был ваш вечер. Весь, без остатка.

Она снова надавила ладонью на голову, потом потянула края шапки вниз. Что-то ей мешало.

— И ты решила подождать?

— Да.

— Чего?

— Пока вы не окажетесь в нужном настроении.

Я хмыкнул.

— Видишь ли, сегодня я совсем не в настроении.

— Это я и имела в виду.

Я не стал уточнять. Мы замолчали. Она ещё раз поправила шапку, а потом, не выдержав, сняла её.

Густые тёмные волосы упали ей на плечи, смешавшись с сумерками и придав лицу завершённый вид. И только тогда в моей памяти отчётливо предстала картина того жаркого июльского дня.

Около месяца назад я возвращался домой с покупками через безлюдный, замусоренный переулок. Навстречу мне шла какая-то девчонка. На голове у неё были большие наушники, и она что-то напевала вполголоса, увлечённо пиная крышку от пластиковой бутылки. Поравнявшись со мной, она звонко крикнула «Здравствуйте!», а я тихо буркнул что-то в ответ, лишь мельком взглянув на неё. Потому что люди с наушниками, в общем-то, не нуждаются в ответах, да и слишком часто в жизни я попадал в глупую ситуацию, когда отвечал на обращение не ко мне.

— Что ж, — сказал я, — я дам тебе посмотреть.

— Спасибо.

— Но недолго. К тому же, после этого ты сразу уйдёшь.

Она опустила глаза.

— Хорошо.

Тогда я картинным жестом пригласил её на своё место.

Она подошла к телескопу, откинула волосы за шею и наклонила голову. Только голову, так как росту в ней было не ахти. К моему удивлению, она смотрела в окуляр профессионально, не зажмуривая свободного глаза. Меня всегда бесило это зажмуривание. Хуже только, когда глаз ладонью прикрывают. Я считаю это вопиющим невежеством, хотя и не могу объяснить, почему это меня так раздражает.

Смотрела она минуты две, не более. Затем выпрямилась и, подумав о чём-то секунду, взглянула на меня.

— Ладно, я пойду домой.

Я кивнул. Но тут вдруг осознал, что это будет не так-то просто.

Мой двор зарос настолько, что выйти к калитке, обогнув дом, стало практически невозможно: густые кусты шиповника отрезали путь с обеих сторон. Она бы изодрала себе всю юбку и расцарапала ноги. Тащить же её на руках я не собирался. Единственным способом, каким сам я попадал на задний двор, был чёрный ход, но использовать этот способ означало провести её через мой дом. А в дом я никогда и никого не пускаю. Даже на пару минут. Кроме, конечно, тех случаев, когда приём нужно оказать обязательно, но тогда я заранее готовлюсь к визиту и навожу необходимый порядок.

Уже, по сути, попрощавшись, мы стояли в растерянности. Я подошёл к забору.

— Как ты сюда попала? — спросил я, будто это помогло бы решению проблемы.

— Что?

— Забор слишком высок. Ты бы даже прыжком не достала до верха. Ты что-то там поставила?

— Да, я принесла маленькую стремянку.

У меня не имелось никакой стремянки. Перебрав в уме все вещи в доме, хоть немного похожие на неё, я не нашел ничего подходящего. Похоже, не оставалось иного варианта, как поднять её на плечи. Не кровать же к забору тащить.

— А много их у вас?

Я повернулся. Она указывала на смятые вёдра.

— Целых, я имею в виду.

— Точно, — обрадовался я. — Поставим их друг на друга, и…

— И я дотянусь до верха. Не волнуйтесь, подтягиваться я умею.

— Я не за это волнуюсь. Твои родители часто разрешают тебе гулять по вечерам?

— Нет, совсем не разрешают. — Она сделала паузу и добавила: — Но сейчас их нет дома.

— А где же они?

— На даче.

Я уставился на неё.

— Они оставили тебя одну в доме? Быть не может.

— Ничего особого. Я умею настоять.

Я почему-то не поверил. Хотя, в принципе, врать ей было незачем. Уже незачем.

— А почему ты не захотела на дачу?

— Потому что я там была уже сто раз. Ничего интересного. А тут…

Она не договорила. Хотя в этом и не было необходимости.

Я сбегал в дом, принёс несколько вёдер, и мы состроили из них колонну. Мне снова пришлось взяться за подмышки, чтобы поставить её на верхушку этого сооружения, но тут уже ничего нельзя было поделать. Всё лучше, чем задница на плечах.

Немного потоптавшись, проверяя надёжность конструкции, она повернулась ко мне и слегка склонила голову набок.

— Стало быть, пока?

Я посмотрел на неё снизу вверх. И в моей душе наступила смута.

Инстинктивная неприязнь. Жажда одиночества. Сохранение Тайны. Все они подсказывали мне простое решение — попрощаться. Она обидится и больше не придёт. Она и сейчас наверняка уже обижена. Но какое мне до этого дело? Приглашений не поступало. Её интерес и слежка за мной — её личное дело. Я никак этого не поощрял. Я даже не знал о её существовании. Но, между тем, она ещё не сделала ничего, что подействовало бы мне на нервы. А её речь, столь несхожая с говором большинства детей, усваивающих мат раньше теоремы Пифагора, вызывала чёткое ощущение, что передо мной — ботаник. Но какого типа?

Она ухватилась руками за верх забора.

— Постой.

Не знаю, каким тоном я это произнес, но она мгновенно застыла.

— Что вы сказали?

Меня всё ещё терзали сомнения, но поворачивать назад было поздно.

— Ты не хочешь ничего сказать по поводу… того, что ты увидела?

Она отпустила забор и посмотрела на меня.

— Я так понимаю, вы открыли новую звезду.

Минус один, подумал я, минус один.

— Нет. Эта звезда давно числится в каталоге МАС.

— Тогда… значит, планету.

— А ты разве видела диск?

— Нет, я там видела только красную звезду. Думаю, вы открыли планету, которая обращается вокруг этой звезды.

У меня мысленно отвалилась челюсть. Хотя я не подал виду.

— С чего ты взяла?

— Как это с чего? А разве есть ещё варианты, кроме планеты, которая слишком тускла, чтобы её можно было увидеть рядом с материнской звездой?

Я остолбенел. Плюс десять, чёрт возьми. Нет, плюс тридцать…

— Всё верно, — сказал я.

Она опустилась на корточки и подпёрла рукой подбородок. Я немного отступил назад.

— Вы уже отправили куда-нибудь заявку об открытии?

— Нет.

— Почему?

Я хмыкнул.

— Потому что это не принесёт мне денег. Да и славы тоже.

— Неверно, — задумчиво произнесла она. — Вовсе не поэтому.

— С чего мне врать?

— Почём я знаю? — Она встала на ноги. — К тому же, я не говорю, что вы врёте. Я знаю только, что вы не сделали этого совсем по другой причине.

— Это по какой же?

— Простой. Человеческой. Эгоистичной.

Я с любопытством смотрел на эту странную девчонку. Она возвышалась надо мной. Не так уж сильно, но возвышалась.

— Как только вы сообщите о новой планете — это открытие станет достоянием всего человечества, — продолжала она. — Вы останетесь первооткрывателем, но планета вызовет интерес других людей. Она перестанет вам принадлежать.

Этот внезапно возникший официальный тон меня здорово смутил.

— Она и так мне не принадлежит.

— Конечно. Ведь вы там даже не были, — произнесла она так, будто сама там побывала. — Но осознание того, что вы — единственный, кто знает о её существовании, вполне можно приравнять к принадлежности планеты только вам.

— Это преступление?

— Нет, — с равнодушной рассеянностью сказала она. — Да и я не судья. Хотя, если бы я была судьёй… я бы вас поддержала.

Я поднял брови.

— Почему?

— Не знаю. — Она помолчала и через несколько секунд добавила: — С одной стороны, вы лишаете человечество знания, но оно его всё равно когда-то получит. С другой — вы сами себя лишаете известности. Это похоже на жертву, хотя причины всё равно эгоистичны…

— Ставишь эгоизм выше тщеславия?

— Не знаю. Наверное. Эгоизм не так противен.

Последовал долгий взгляд. Наши души общались между собой без единого слова. Хотя вокруг и так стояла тишина, мне показалось, что она стала ещё глубже — будто весь мир навострил уши, безуспешно стараясь понять наш безмолвный разговор.

Я спросил:

— Как тебя зовут?

И она ответила:

— Мира.

Омикрон Кита, подумал я. И сказал:

— Спускайся, Мира.

И, впервые за этот вечер увидев на её лице улыбку, я подумал: не ради этого ли я сказал «Постой»?

— А что известно о планете? — спросила она.

Мы сидели перед телескопом, друг напротив друга, на вёдрах из разобранной колонны. Стало уже довольно холодно, но Мира совсем не дрожала, хотя и спрятала ладони в рукава кофты. Я боялся, что завтра у меня будет болеть горло.

— Она сферической формы, — ответил я.

— А серьёзно?

Я вздохнул.

— Не уверен, что ты всё поймёшь.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Я не умею выражаться простым языком, а там сплошная наука. Было бы неприятно рассказывать, объясняя каждое слово. Но я и не желаю, чтобы собеседник ничего не понял.

— Я пойму, — твёрдо сказала она.

Я улыбнулся.

— Извини, но… сколько тебе лет?

Вопрос ей явно не понравился.

— Тринадцать.

Тринадцать!

— Это имеет какое-то значение?

— Да нет, в принципе.

Мне стало неловко за свой вопрос. Вернее, он вообще был не моим, а каким-то пришлым.

— Уверяю вас, я пойму.

— Как хочешь, — сказал я.

Планета открыта с помощью гравитационного микролинзирования, а спустя несколько дней её существование было подтверждено методом Доплера. Материнская звезда — красный карлик KBF 63949+10 — находится на расстоянии в 14000 световых лет от Солнца. Орбитальные характеристики планеты довольно странные. Эксцентриситет составляет примерно 0,7, период обращения — более 4000 лет. Большая полуось орбиты ≈ 270 а. е. Перицентр, соответственно ≈ 80 а. е, апоцентр ≈ 460 а. е. Данные параметры несколько напоминают аналогичные для Седны, однако, орбита планеты ретроградна, с наклонением в 250,3º относительно звёздного экватора. Период вращения вокруг оси — неизвестен. Диаметр, а потому и плотность — тоже. Масса — более 8,5 земных. Химический состав поверхности определить не удалось, как не удалось установить и наличие атмосферы, так что трудно сказать, является планета сверхземлёй или мини-нептуном. Ввиду удалённости орбиты температуру поверхности можно крайне приблизительно оценить как 20-30 K — в зависимости от близости к перицентру и альбедо, которое также неизвестно. Однако, если планета обладает сколько-нибудь значительной атмосферой или до сих пор поддерживает внутренний разогрев, эта оценка может быть значительно повышена…

Мира соскочила с места.

— Поразительно! — воскликнула она. — И как вы всё это узнали?

— Эм-м…

Я не ожидал такой реакции.

— Для этого я и приобрёл все эти штуки, — я махнул рукой на телескоп. — Впрочем, сейчас основная их часть находится у меня дома. Но дело не только в чувствительной аппаратуре — дело в терпении и упорстве. Хотя, как видишь, я всё равно узнал мало. Да и точность сильно хромает…

— Но и то, что получено… это же потрясающе! Да к тому же — самостоятельно, без чьей-либо помощи. И в таком неподходящем месте. Открыть планету…

— Экзопланету.

— Да какая разница! Чем это открытие хуже открытия Урана или Нептуна? Ничем! Какая разница, где находится планета? Она всё равно — планета. Нет, это невероятно! Никогда бы не подумала, что это можно сделать здесь…

Я с удивлением глядел на неё. Глаза её горели, не оставляя никаких намеков на малейшее притворство. И тогда что-то, зародившись в груди, жаркой волной прошло по всему моему озябшему телу, заставив вспыхнуть лицо. Избыток чувства, давно позабытого, как первые стихи, — захлестнул меня. И безо всякой скованности я произнёс:

— Спасибо.

Должен сказать, что я крайне редко благодарю людей. Нет, само слово «спасибо» я произношу довольно часто. Приходится. Но делать мне это так же противно, как смывать чужие фекалии. Да, именно это чувствуешь, когда благодаришь не из чувства благодарности, а согласно правилам этикета. Да и вообще весь этикет — гнусная штука. Не хочешь говорить сам, но обижаешься, когда тебе не отвечают. Иногда я сожалею, что люди не могут общаться одними глазами вместо всех этих «привет», «здравствуйте», «пока», «до свидания», «спасибо», «пожалуйста», «приятного аппетита», «спокойной ночи»… Правда, это бы привело к другим проблемам — например, к необходимости постоянно поворачиваться к собеседнику лицом. Да и сложно представить, что человек сможет выразить что-то предельно ясно таким способом, когда он и словами-то орудует немногим лучше, чем медведь капканом.

И после того, как обдумаешь вариант возврата к каменному веку жестов, а также телепатического будущего, начинаешь понимать, что не этикет как таковой вызывает в тебе отвращение, а его главная, осевая черта — повторяемость, которая не исчезнет ни в какой его ипостаси. Повторяемость, столь ненавистная любому творческому уму, так как не оставляет последнему никакой надежды.

Но сейчас я не узнавал себя. Это вырвавшееся из меня «спасибо» не было фальшивым, и я понял — почему. Моя душа невероятно истосковалась, изболелась по искренности. Искренности признания того, что твоё дело — не пустая трата времени, не детские игрушки, не бессмысленные манипуляции. Я тосковал по этому всю жизнь.

Я сменил множество хобби, но ни одно из них не находило понимания среди моих родственников и знакомых. Вместо этого я слышал только постоянные упрёки. «Это не принесёт тебе денег». «Это не сделает тебя успешным человеком». «Занялся бы лучше чем-то полезным». «Твои ровесники уже так многого добились, а ты до сих пор сидишь на месте». «Женился бы уже — всю дурь из головы сразу бы вышибло». И это лишь самое мягкое.

А горестнее всего мне становилось тогда, когда человек, казавшийся мне тем самым, долгожданным братом по духу, узнав о моих увлечениях, задавал простой, односложный вопрос, надолго отнимающий у меня охоту продолжать своё дело, а порой и вовсе убивающий это желание:

«Зачем?».

Как голое дерево, ждущее весну, моя душа все эти годы ждала признания в обмен на признательность. И вот неожиданно оказалось, что мне не особо-то и нужно мнение тех, кто старше и опытнее меня. Не нужно памятников после смерти, которых я всё равно не увижу. Не нужно похлопываний по плечу от седых профессоров, президента или даже Нобелевского комитета. Ибо я думаю, что никто из них не смог бы подарить мне большего ощущения своей полезности и значимости, чем эта маленькая, невзрачная девчонка-из-за-забора, для которой мои жалкие исследования были самым важным делом на свете.

— Вы ведь уже назвали её? Какое у неё имя?

Я поморщился.

— Вообще-то, личные имена экзопланетам не дают. Их называют по имени звезды. К примеру, наша звезда называется KBF 63949+10. Тогда первая обнаруженная в её системе планета будет названа KBF 63949+10 b. Следующая — KBF 63949+10 c. И так далее.

Теперь поморщилась она.

— Фу, уродски. Представляю, как человек говорит: «Я полетел на КейБиЭф шестьдесяттритысячидевятьсотсорокдевятьплюсдесять си».

— Это было бы уродски, если бы люди летали к этим планетам. Но пока это — лишь номера в каталоге. Никто их, по сути, и не произносит. Их только пишут. И такие названия очень удобны для номенклатуры…

— Всё равно уродски.

Я пожал плечами.

— Неужели никто не даёт планетам нормальные названия?

— Почему же, дают. Только неофициально. 51 Пегаса b, например, некоторые называют Беллерофонтом. А ещё есть Осирис…

— Ну, это тоже не то.

— В смысле? — не понял я.

— Я имею в виду… Почему мы вообще должны называть звёзды и планеты уже затасканными именами? Ведь это совершенно новые миры! Почему нельзя выдумать абсолютно новое слово, обозначающее только имя небесного объекта и ничто другое? Ведь столько разных слов крутится на языке, ожидая своего произношения и вхождения в мир…

— Каких таких слов?

— Да всяких. — Она закатила глаза. — Ташладак. Рудгав. Глуфаций. Зез. Кафликун. Цлак. Певинака. Кулубрик. Нилиппантра. Дас-а-Крух. К’хланнш. Кудажав. Даппра. Тидруни…

— Похоже на ответы к кроссворду Антона Ольшванга, — усмехнулся я. — Ладно, ладно. Я тебя понял.

— Так почему?

— Не знаю. Либо людям нравится вносить дополнительный смысл в старые слова, либо…

— Воображения не хватает.

— Ну да. Возможно, звёзды и планеты должны называть дети. Вроде тебя и Венеции Берни. Хотя, если подумать дальше… кто дал нам право давать имена звёздам и планетам? Или вообще называть их звёздами и планетами? Ведь они неизмеримо старше и могущественнее нас.

Она прищурилась.

— Я тоже об этом не раз думала. Но сейчас вы, кажется, издеваетесь.

— А ты проницательна, — заметил я.

— Нужны же хоть какие-то обозначения. Не для них, а для нас.

— Само собой.

Она некоторое время постояла, устремив свой взгляд в ту же сторону неба, что и телескоп. Губы её шевелились, порождая еле слышимые звуки.

— Что ты там бормочешь? — спросил я.

— Вы должны дать этой планете имя.

— Я?

— Да. — Она подняла брови. — А вы что…

— Сомневаюсь, что мне нужно какое-то имя. Достаточно и того, что я о ней знаю.

— И как вы её будете называть?

— Так же, как и называл — просто планетой. А если у меня когда-то будут брать интервью, то — КейБиЭф шестьдесяттритысячидевятьсот…

— Но как же так? Я просто не понимаю, как можно оставить планету безымянной.

— Так придумай имя сама.

Её глаза расширились.

— Я? Я одна? И вы не против?

— Нет. Да я и не могу этого запретить.

— Почему? Ведь это ваша планета.

Я улыбнулся.

— Я никогда не умел выдумывать названия. Ни для чего. Сколько раз пытался — всё без толку. Получается либо уже существующее имя, либо что-то совсем дурацкое. Если эта планета и должна иметь название, то никто не даст ей худшее имя, чем я. Попробуй лучше ты.

Вид у нее был недоумённый, но она сказала:

— Ладно.

А я задумался.

Дело в том, что до сего дня у меня и вправду даже мысли не было давать планете какое-то имя. Странно и даже несколько печально, но объяснение тут простое: названия без общения — ничто. Человек на необитаемом острове не говорит себе «Я беру камень» или «Это дерево слишком тонкое». Он не произносит этого ни вербально, ни мысленно. Процесс мышления не принимает названий, он оперирует образами. Проще говоря, если тебе не с кем разговаривать — то нет и никаких слов.

— Это слово должно быть абсолютно новым, — сказала она.

— Ну, это я уже понял. Ты тут назвала несколько имён, можешь выбрать любое из них. Мне-то всё равно, потому что сам я…

— Нет-нет, слово должно быть совсем новое и… пустое. Оно должно не то что ничего не обозначать, но даже не быть похожим на слух на другое слово. Оно не должно вызывать ассоциации — ни с мифологией, ни с историей, ни с географией. Не должно быть анаграммой или аббревиатурой. Не должно быть сшито из частей каких-то слов. Не должно быть…

— Угу, — перебил я, — оно просто не должно быть.

— …похожим на чье-то имя. Не должно звучать ни по-толкиеновски, ни по-лавкрафтски. Не должно звучать так, будто произнесено на каком-то смутно знакомом языке или диалекте. Не должно обладать родом, склонением и ударением на какой-либо слог. Оно должно быть совершенно пустым звуком — сосудом, который ждёт наполнения. В идеале оно, конечно, вообще не должно как-либо звучать…

— Ну-ну! — усмехнулся я. — Удачи в выдумывании такого слова.

Она промолчала и начала ходить взад-вперёд — сгорбившись, заложив руки за спину и без перерыва что-то шепча. Сделав несколько своих детских шагов и оказавшись на краю площадки, она нелепо-артистично разворачивалась на левой ноге и шла обратно. Выражение лица её было предельно сосредоточенным и, в то же время, — совершенно отсутствующим. Понаблюдав за ней пару минут, как за ходиками, я тихо прыснул: пародия на учёного, разрешающего великую головоломку, была столь ужасна, что вызывала смех. Она не обратила на это никакого внимания и продолжала ходить.

Минут через десять её лицо стало проясняться. Нет, сосредоточенность с него не ушла, но углы губ приподнялись над линией рта, а глаза засветились странным маниакальным светом. Шёпот её стал отрывистее и громче, хотя я всё равно ничего не мог разобрать.

И тут случилось неожиданное: коротко вскрикнув, она разомкнула руки и упала лицом вниз. Послышался страшный, тупой звук удара её лба об бетон.

Я дико перепугался. Хотя мне и ранее случалось видеть эпилептические припадки, этот был каким-то уж совсем странным и внезапным. С трудом придя в себя, я подбежал к ней, чтобы привести в чувство, но, к моему великому облегчению, она уже сама поднималась, держась за ушибленную голову.

— Что такое? — спросил я.

— Что там… — её лицо все сморщилось от боли, — что там за яма?

Я тут же понял, куда она угодила ногой.

— Тебе больно?

— Конечно, — ответила она.

— А кровь идёт?

— Нет.

— Ты здорово грохнулась. Может, тебе в больницу надо?

— Ерунда.

Она села на своё ведро, одной рукой потирая лоб, другой — лодыжку пострадавшей ноги. Не зная, что мне ещё сказать, я спросил: