Инициализация. Буян 2.0

Паша медленно поднял руку, в которой сжимал артефакт. Слеза Соловья показалась ему в этот миг тяжёлым, бесполезным куском стекла, мешающим дотянуться до сияющего Белогорья 2.0. Он уже готов был разжать пальцы, подчиняясь вкрадчивой музыке гуслей. Затем он посмотрел на слезу в своей руке. Она казалась тусклой и невзрачной на фоне сияющего города в неводе. В голове билась одна мысль: «Просто согласись. И всё закончится. Ты спасёшь всех, став их господином...»

— Паша, не смотри на свет! — выкрикнула Кира, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Это не город! Это замкнутый цикл самообмана!

Паша тряхнул головой, сбрасывая морок. Он поднёс слезу к глазу и вздрогнул. Сквозь артефакт золотой город Садко выглядел как огромная, гниющая куча битого кода, в которой копошились черви-вирусы. «Власть», которую ему предлагали, была лишь золотой клеткой, где он стал бы главным рабом собственного тщеславия.

— Нет, — выдохнул Паша, и золотое сияние в неводе мгновенно погасло, превратившись в кучку ржавой окалины. — Это не мой путь. Бросай второй раз, Садко.

Лицо Садко на мгновение исказилось, золотистые диафрагмы в его глазах гневно щёлкнули, но он лишь усмехнулся.

— Смело. Но власти хотят не все. Есть вещи, которые глубже амбиций.

Он снова ударил по струнам. Музыка изменилась. Теперь она была тихой, нежной, пахнущей дождём и утренним лесом.

— Второй заброс, — пропел Садко.

Невод ушёл в глубину и вернулся почти мгновенно, лёгкий и вибрирующий. Когда он раскрылся, сердце Паши едва не остановилось. Из невода вышла Лена. Она была именно такой, какой он её помнил: в том самом сером свитере, с непослушной прядью волос, выбившейся из-за уха. Она улыбнулась, и этот свет был теплее любого солнца. Паша почувствовал запах её духов — тонкий аромат лаванды и старых книг.

— Паш... — позвала она, и её голос был живым, настоящим, лишённым цифровых помех. — Зачем ты идёшь так далеко? Я здесь. Я ждала тебя в океане. Садко сказал, что мы можем быть вместе, если ты просто... просто перестанешь бороться. Пойдём домой?

Паша сделал шаг к ней, его рука сама потянулась к её лицу. Всё внутри него кричало: «Плевать на мир! Плевать на Марену! Вот она, твоя единственная правда!». Графитовый берег под его ногами на мгновение стал мягким, как ковёр в их старой квартире. Расстояние между ним и Леной сократилось до одного вдоха. Он видел, как расширяются её зрачки, чувствовал тепло, исходившее от её кожи — то самое живое тепло, которого не бывает у программ.

— Это не морок, Паш, — прошептала она, и её пальцы, тонкие и нежные, коснулись его щеки. — Садко не врёт. Он просто сохранил меня. Ту часть меня, которую ты так боялся потерять. Тебе не нужно больше воевать. Посмотри на свои руки... они же все в мазуте и шрамах. Зачем тебе этот ключ? Зачем тебе спасать мир, который тебя забыл?

Она прижалась к нему, и Паша зажмурился. Это было невыносимо прекрасно. Весь его путь — Сварог, Святогор, бесконечные тоннели и холод Изнанки — вдруг показались дурным сном, бессмысленным шумом.

— Просто отдай ему слезу, — её голос щекотал ухо, усыпляя бдительность. — Это ведь всего лишь стекляшка. Чужой голос. А я — твоя. Садко обещал, что, если ты оставишь здесь этот шум, мы сможем уйти в глубокий архив, где Марена нас никогда не найдёт. Мы будем жить в вечном лете, Паш. Только ты и я. Навсегда.

Паша почувствовал, как его пальцы, сжимающие слезу Соловья, начали медленно разжиматься. Артефакт казался ледяным, колючим и совершенно лишним. Он уже готов был уронить его в чёрную воду океана, лишь бы не отпускать Лену.

— Паша, нет! — выкрикнула Кира, но её голос донёсся словно из другого измерения, приглушенный и искажённый. — Смотри в Слезу! Не верь своим чувствам, они скомпрометированы!

Садко на своём троне довольно щурился, и его пальцы едва заметно дрогнули на струнах, усиливая галлюцинацию. Он видел, что «сделка» почти закрыта. Паша, задыхаясь от нежности и боли, всё же заставил себя поднести слезу к глазу. Это было труднее, чем поднять многотонную балку. Рука весила целую вечность. Мир снова щёлкнул, меняя спектр. Сквозь прозрачный шарик он увидел правду. Лена, стоявшая перед ним, не была человеком. Это был колоссальный массив «битого кэша», аккуратно упакованный в визуальную оболочку. Внутри её «тела» не билось сердце — там пульсировал холодный скрипт-паразит, который выкачивал энергию из памяти Паши, чтобы поддерживать свою форму. Её лавандовый запах был лишь химическим сигналом в его нейросети, а тепло кожи — нагревом работающего процессора Садко. Хуже всего было то, что Садко использовал настоящие обрывки её памяти, её подлинный голос, чтобы сделать эту ловушку совершенной. Это было надругательство над всем, что Паша любил.

— Ты... — Паша отшатнулся, и образ Лены на мгновение «поплыл», подёрнувшись цифровой рябью. — Ты даже не бэкап. Ты — приманка. Ты просто оболочка, Садко!

— Но разве это важно, если ты чувствуешь счастье? — Садко ударил по струнам, и голос его стал громоподобным. — Какая разница, из чего состоит твоя правда, если она избавляет тебя от боли? Ты хочешь настоящую Лену? Её нет! Она стёрта инвентаризацией! Я предлагаю тебе лучшую версию!

Паша выпрямился. Боль в груди никуда не делась, но туман в голове рассеялся. Он посмотрел на существо, принявшее облик его любимой, и увидел в её глазах пустоту бесконечного реестра.

— Настоящая Лена никогда бы не попросила меня сдаться, — тихо сказал он. — Она знала, что я не умею бросать код на полпути.

Он резко оттолкнул симуляцию. Лена рассыпалась на тысячи чёрных графитовых хлопьев, которые с тихим шипением упали в океан.

— Бросай третий раз, Хозяин, — Паша вскинул голову, и слеза в его руке вспыхнула яростным золотом. — И на этот раз не трать силы на фокусы. Доставай то, ради чего ты всё это затеял.

Садко зарычал. Терем содрогнулся, и несколько янтарных панелей на стенах треснули.

— Ты упрям, как старый лог-файл, Создатель! Но у меня есть то, от чего не отказывается никто. Ни человек, ни Бог.

Он вскинул руки, и невод, объятый чёрным пламенем, ушёл в самую глубину колодца. Гусли замолчали. Настала мёртвая, абсолютная тишина.

— Третий заброс, — прошептал Садко. — Покой.

Третий заброс Садко не был ни картинкой, ни звуком, — это было отсутствие всего. Когда невод медленно поднялся из колодца данных, в нём не было ни золотых городов, ни призраков прошлого. В нём лежала пустота.

— Ты устал, Павел, — голос Садко теперь не гремел, он вкрадчиво шелестел, проникая в самые потаённые уголки сознания. — Ты не хочешь власти, ты слишком горд для симуляций, но ты до смерти хочешь перестать чувствовать эту тяжесть.

Паша посмотрел в невод и почувствовал, как его воля начинает вытекать из него, словно из пробитого бака. Пустота манила. Абсолютный покой. Садко предлагал ему «обнуление» — полную очистку кэша, удаление всех логов боли, всех воспоминаний. Просто стать чистой страницей, раствориться в безмолвном чёрном океане, где нет ни вчера, ни завтра, ни ответственности за сломанный мир.

— Просто шагни в невод, — Садко едва касался струн, создавая вибрацию, от которой веки Паши становились свинцовыми. — Я сотру твой индекс. Я сделаю тебя частью тишины. Тебе больше не нужно будет спасать мир. Тебе больше не нужно будет быть «Создателем». Ты просто... перестанешь быть.

Паша покачнулся. Графитовая тяжесть на его плечах, которая копилась с самого берега, вдруг стала невыносимой. «Зачем всё это? — билась в голове вялая мысль. — Ради чего я лезу в эти архивы? Всё равно Марена победит. Всё равно мир сгнил. Один шаг — и тишина...» Кира рванулась к нему, но её движения были замедленными, словно она двигалась сквозь густой сироп. Садко заблокировал её магнитные контуры, перенаправив всю энергию терема на подавление её воли.

— Смотри... в... слезу... — через силу выдавила она и её проекция начала распадаться на серые полосы.

Паша посмотрел на прозрачный шарик в своей руке. Но теперь слеза Соловья не светилась. Она была темной. И в этой темноте Паша внезапно увидел не чужую песню, а своё собственное отражение — измождённое, грязное, со шрамами от нейроинтерфейсов, но живое. Он вспомнил свист Соловья. Вспомнил тепло Чудо-Юда. Вспомнил, как Никола отдавал свою медь. Если он сейчас выберет покой, то предаст не только себя — он обнулит их жертвы. Он сделает их существование напрасным.

— Моя боль — это единственное, что доказывает, что я ещё не стал алгоритмом, — прошептал Паша. — Ты предлагаешь мне смерть под видом тишины, Садко, но я выбираю шум.

Он со всей силы сжал слезу, и внутри неё внезапно проснулся «свистящий камертон». Резкий, пронзительный звук Соловья, запертый в стекле, ударил по янтарным стенам терема.

— Нет! — взревел Садко, вскидываясь на троне. — Ты не можешь отказаться от покоя! Никто не отказывается!

— А я — дефект! — крикнул Паша, чувствуя, как энергия слезы выжигает графитовый морок. — Я — системная ошибка, которую ты не сможешь заархивировать!

Паша не просто отказался — он совершил реверс транзакции, направив всю накопленную тяжесть своих долгов, всю свою вину и боль обратно в невод Садко. Невод вспыхнул багровым пламенем, и колодец данных начал стремительно схлопываться. Терем содрогнулся. Медные листы обшивки начали сворачиваться, как бумага, а янтарь на стенах пошёл глубокими трещинами. Садко забился в конвульсиях, его борода-кабель искрила, выплёскивая в воздух гигабайты битых данных.

— Битый пиксель! Шлюз! — заорал Клоп, указывая на стену за троном, которая начала медленно расходиться, обнажая проход в серые, холодные степи. — Бежим, пока океан не решил нас переварить за неуплату!

Выход из глубины

Терем стонал. Медные перекрытия выгибались, издавая звук, похожий на крик раненого зверя. Янтарные панели на стенах лопались одна за другой, осыпая пол острыми, светящимися осколками данных. Паша чувствовал, как вибрация янтарной консоли переходит в неконтролируемый резонанс — Садко пытался удержать реальность, но «возврат транзакции» запустил цепную реакцию.

— Ты... нарушил... правила... — голос Садко расслаивался, превращаясь в цифровой шум. — В моем океане... не бывает... пустых чеков! Если ты не берёшь — ты платишь собой!

Садко резко рванул струны гуслей, и чёрная вода в колодце взметнулась вверх, превращаясь в огромную воронку. Океан забытых транзакций за стенами терема пришёл в движение: зеркальная гладь лопнула, обнажая вязкие глубины, кишащие битым кодом.

— Хватайся за меня! — выкрикнула Кира. Её проекция вспыхнула ослепительным сине-белым светом. Она больше не пыталась бороться с океаном, она начала его отторгать. Магнитные обручи на её запястьях создали вокруг героев силовое поле, которое буквально выталкивало их из пространства терема. Они рванулись к расходящейся щели шлюза за троном Садко. Путь им преградили «должники» — графитовые фигуры теперь лезли прямо из стен, пытаясь ухватиться за Пашу, затянуть его обратно в уютную тишину забвения.

— Не смотреть вниз! — Паша выставил перед собой слезу Соловья.

Артефакт пел. «Свистящий шарик» теперь работал на пределе мощности, создавая звуковой туннель сквозь рушащийся терем. Там, где проходил звук Соловья, графит рассыпался в пыль, а медные стены плавились.

Они выскочили из терема в тот самый момент, когда его золотая крыша рухнула в бездну. Океан вокруг кипел. Это не была вода — это были миллиарды строк кода, которые пытались переписаться в реальном времени.

— Бежим! Резонанс гаснет! — Клоп указывал лапкой вперёд, где за линией чёрной воды начиналась серая, выжженная степь.

Тропа светлого пути под ногами истончалась, становясь едва заметной нитью. Паша чувствовал, как океан делает последнюю попытку: в его ушах снова зазвучали голоса Лены, родителей, друзей... Но теперь они звучали как заезженная пластинка, сбиваясь на механический скрежет. Морок был разбит. Последний прыжок был самым тяжёлым. Воздух стал густым, как свинец. Паша почувствовал, как чья-то холодная рука — возможно, самого Садко — вцепилась в его лодыжку.

— Я... не... закрыл... счёт... — прорычало из глубины.

— Спиши как безнадёжный! — выкрикнул Паша и, собрав все силы, ударил по чёрной поверхности.

Резонанс слезы в этот миг достиг пика. Вспышка золотого света — и вязкая хватка исчезла. Паша, Кира и Клоп по инерции пролетели несколько метров и рухнули на сухую, твёрдую землю. Паша лежал на спине, жадно глотая воздух, который пах горькой полынью и пылью бесконечных дорог. Он медленно поднялся и оглянулся назад. Океана больше не было видно. Там, где только что бушевала чёрная жижа, теперь висело густое сизое марево, скрывающее всё, что осталось позади. Графитовая пыль на его одежде осыпалась, становясь обычным серым пеплом, который тут же унёс ветер.

— Мы вышли, — Кира стояла рядом, поправляя сбившиеся настройки своей оболочки. Её голос снова стал чистым. — Океан Садко остался в архиве.

— И слеза... — Паша посмотрел на артефакт в своей руке. — Она остыла.

Слеза Соловья помутнела, внутри неё больше не было искры. Она отдала всю свою энергию, чтобы пробить путь сквозь долги. Паша бережно спрятал её в карман. Теперь это был просто памятный камень, тяжёлый и безмолвный.

***

Прямо перед ними расстилалась бескрайняя серая степь. Здесь не было лесов и гор, только ровная как стол равнина, над которой висело низкое, свинцовое небо. Вдали, на самом горизонте, высилась колоссальная фигура, которая была такой огромной, что её поначалу можно было принять за гору, но по контурам она напоминала Заставу.

Над заставой медленно развевался стяг, на котором Паша, даже без объективов, смог разглядеть суровый лик воина.

— Битый пиксель, Илья Муромец, — прошептал Клоп, и в его голосе не было страха, только глубокое, почти религиозное почтение. — Мы на границе первого сектора порядка. Дальше — только сердце! Но Илья не Садко, его нельзя обмануть или переспорить. Он просто стоит на страже того, во что верит.

Паша вздохнул и сделал первый шаг по твёрдой земле.

— Идём. Нам всё ещё нужно пройти к ядру.

Глава 11. ЗАСТАВА 1

Степь и чистокол

Океан забытых транзакций остался позади, скрытый тяжёлым сизым маревом, а под ногами героев теперь расстилалась бескрайняя, выжженная солнцем степь. Здесь была трава — сухая, золотистая, стебель к стеблю — казалась выровненной по невидимой линейке. Небо над головой было пронзительно синим, без единого облачка, но Паша видел в углу своего интерфейса, что эта синева — лишь безупречная текстура, натянутая над сектором с пугающей тщательностью. Он ощущал некую неестественность и фальшивость, казалось бы, в идеальном пространстве. Уж слишком оно было идеальным.

— Здесь воздух... правильный, — прошептала Кира, и её голос в этой тишине прозвучал неожиданно звонко. — Никаких помех, никакого статического шума. Словно мы попали в отладочный режим системы.

— Битый пиксель, это и есть «отладка», — буркнул Клоп, нервно теребя край капюшона Паши. — Мы на землях первой заставы. Тут у Марены порядок такой, что даже пыль садится по уставу.

Впереди, прямо из золотистого марева степи, начал проступать Чистокол. Паша замер. Запрокинув голову, он ожидал увидеть забор, но перед ним высилась циклопическая стена из морёного дуба кленового цвета. Бревна, толщиной в обхват столетнего дерева, уходили ввысь на добрых четыре этажа. Их верхушки были заострены и окопаны так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа. Но самое странное было не в масштабах. По стыкам древесины, вместо смолы, лениво пульсировали тонкие золотые нити лазерных сенсоров, а само дерево едва слышно гудело, словно внутри каждого бревна билось механическое сердце.

Паша сделал шаг к заставе, и его нейросеть тут же выдала каскад предупреждений:

> [SYSTEM]: ВНИМАНИЕ! ВХОД В ЗОНУ ПОВЫШЕННОЙ СТАБИЛЬНОСТИ.

> [ACTION]: ОБНАРУЖЕНЫ ДЕВИАНТНЫЕ МЫСЛЕ-ПАКЕТЫ. ТРЕБУЕТСЯ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ АРХИВАЦИЯ.

> [STATUS]: ВАШ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ГРАФИКУ СЕКТОРА. ПРИМЕНИТЬ ФИЛЬТР «БЛАГОСТЬ»? [Y/N]

Паша тряхнул головой, пытаясь смахнуть эти назойливые уведомления, но они липли к зрачкам, как жирная копоть, которую даже тяжело отмыть. Воздух возле этих гигантских брёвен был иным — он буквально вибрировал от статики, а нейросеть Паши начала самопроизвольно замедлять его пульс, подстраивая его под мерный, сонный ритм заставы. Золотые нити лазерных сенсоров, вшитые в кору, сканировали каждого приближающегося, считывая не только биометрию, но и глубинные слои кэш-памяти.

— Ого, как тебя перекашивает, Создатель! — Клоп обеспокоенно заглянул Паше в лицо. — Битый пиксель, твои глаза-объективы светятся, как аварийные маячки. Система пытается тебя «откалибровать». Сопротивляйся, парень! Если согласишься на их «благость», то через минуту сам начнёшь косу точить и улыбаться пустоте!

Паша стиснул зубы. Он чувствовал, как внутри него идёт невидимая битва: холодные алгоритмы Марены, транслируемые через Чистокол, пытались вырезать из его сознания всю ярость и боль, накопленную в океане Садко, заменяя её на стерильное спокойствие.

— Смотри на верхушки, — перебила его мысли Кира, указывая на заострённые концы дубовых свай. Голос её звучал напряжённо, с металлическими нотками. — Там не просто заточка.

Паша присмотрелся. На каждом острие, словно капли росы, дрожали крошечные линзы ПВО-систем. Марена не доверяла одной лишь древесине — она превратила древний частокол в интеллектуальную систему подавления. Любой объект, не имеющий допуска, был бы мгновенно испепелён ещё на подлёте.

— Это морёный дуб кленового цвета, — Клоп опасливо высунул нос, щурясь на золотистые отблески. — Святогор рассказывал, что такие деревья раньше росли в самых глубоких узлах острова. Они впитывали сырой код веками, пока не становились твёрже титана. Пиксель мне в код, Марена их не просто срубила, она их... «одомашнила». Видишь, как они гудят? Это дерево перекачивает энергию из центрального ядра. Этот Чистокол — одна гигантская антенна, настроенная на частоту порядка.

— То есть это не защита от внешних врагов? — спросил Паша, чувствуя, как медь на запястье начинает неприятно зудеть в ответ на гул стен.

— Это защита от всего «неправильного», — Клоп сплюнул в серую пыль. — Битый пиксель, если твои мысли не совпадают с директивами, этот забор для тебя станет непреодолимой стеной. Он буквально выталкивает чужаков на уровне физики. Чувствуешь, как ноги тяжелеют?

Паша кивнул. Чем ближе они подходили к воротам, тем сильнее было ощущение, что он идёт против мощного потока воды. Пространство сопротивлялось их присутствию. Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие заполнялись густым, структурированным киселём.

— Кира, ты как? — Паша обернулся к напарнице.

Её проекция на фоне чёрного дуба казалась болезненно яркой. Она шла, неестественно выпрямившись, её пальцы судорожно сжимались.

— Мои системы распознают этот сектор как «сверхстабильный», Паша. Это значит, что любая импровизация здесь карается немедленной коррекцией. Мы как микробы на операционном столе. Одно лишнее движение — и нас «простерилизуют».

Они миновали полосу отчуждения, где трава была выбрита до миллиметра, и вышли на небольшую площадь, на перепутье двух идеально ровных дорог. Именно там, на самом стыке дорог, и лежал валун. Он был древним, обросшим разноцветным мхом, по цвету которого читалось, что камень давно тут лежит или стоит, несколько веков. Стоило Паше подойти ближе, как на неровной поверхности камня вспыхнули чёткие голографические руны.

— Камень на распутье, — прочитал Паша вслух. — «Прямо пойдёшь — в базу данных попадёшь. Вправо пойдёшь — цифровой код потеряешь. Влево пойдёшь — свой кэш не воротишь. А коль на месте стоять станешь — Садко в должники запишет».

— Выбор, как всегда, превосходит все мыслимые и немыслимые ожидания, — усмехнулся Паша.

— Погоди, Паша, не спеши, — Кира положила руку ему на плечо. Её ртутные глаза сканировали текст, и в них отражались багровые всполохи предупреждений. — Садко... Камень упоминает его так, будто он всё ещё стоит у нас за спиной.

— Хэх Битый пиксель Садко в своём тереме теперь долго будет баланс сводить, — буркнул Клоп, хотя сам испуганно оглянулся на серую мглу, из которой они вышли. — Но камень не врёт, может это локальный реестр?! Если ты замер перед заставой и не выбрал путь — система классифицирует тебя как «зависший процесс». А всё, что зависло или потерялось, автоматически переходит в собственность океана. Это юридический код Марены. Тут нельзя просто стоять и любоваться пейзажем.

— Значит, либо в базу, либо потеря кода, либо полная стерильность кэша, — Паша горько усмехнулся. — Выбор между стерильностью и забвением.

— Может пойдём «прямо», — Кира указала на массивные створки ворот. — «В базу» — это значит внутрь. Под полный контроль Ильи. Мои системы говорят, что это самый опасный вариант для нас, но единственный, который ведёт к ядру. Остальные дороги — это просто бесконечные циклы в степи. Мы будем кружить, пока не кончится заряд.

Паша посмотрел на камень, потом на Киру. В её взгляде не было страха, только холодная решимость, в ней он уже не ощущал просто «агента», она была частью этого похода и приключения.

— Садко пытался нас купить, — тихо сказал Паша. — А этот камень пытается нас запугать. Но если мы не пойдём в базу, мы никогда не узнаем, что Марена скрывает за этим идеальным забором. Клоп, ты как?

— А что я? — Клоп поглубже зарылся в волосах, выставив только один глаз. — Я маленький, мой кэш и так невелик, но в должники к Садко я больше не хочу. Уж лучше к Илье на допрос. У него хоть хлеб настоящий... ну, или выглядит как настоящий. Идём прямо, Паша. В самое пекло порядка.

Паша кивнул. Он коснулся камня, словно прощаясь с ним и решительно шагнул вперёд.

Стоило ему пересечь невидимую черту, как над Чистоколом разнёсся звук колокола — гулкий, чистый, пробирающий до самых нейронов, который не просто звенел в ушах, он прошёл сквозь кости и кабели, выравнивая их вибрации. Тяжёлые дубовые ворота, обитые медью, медленно и бесшумно разошлись в стороны, открывая путь в базу.

— Здорово, путники незваные, — раздался голос, в котором слышалась мощь земли и спокойствие вековых скал. — Давненько в Карачарово живого шума не заносило.

На пороге стоял человек. Огромный, метра два ростом, а то и больше, в простой белой рубахе из грубого льна, подпоясанный кручёным шнуром. У него было открытое лицо, окладистая борода с проседью и глаза цвета грозового неба. Он стоял босиком на земле, и Паша с удивлением заметил, что трава под его ногами не просто пригибается, а словно синхронизируется с его дыханием.

Илья Муромец. Под тонкой тканью рубахи при каждом движении проступали контуры мощного экзоскелета, вживлённого прямо в кости, а на запястьях тускло поблёскивали браслеты из чёрной стали — порты для прямого подключения к системе заставы.

— Чего замерли, ровно пни горелые? — Илья радушно, но властно махнул рукой. — Проходите в избу, гостями будете. У нас тут в деревне порядок справный, Мареной-матушкой благословлённый. Хлеб-соль на столе, молоко в крынках... Отведайте нашего покоя, коль дошли.

Паша посмотрел на Киру. Та стояла, не шевелясь, её сенсоры в этом «идеальном» месте работали на грани перегрева.

— Нам бы дальше, Илья Иванович, — осторожно начал Паша. — Нам в Архив надобно.

— Успеется в Архив-то, — Илья добродушно сощурился, но в его взгляде Паша увидел холодную сталь стража. — Из заставы выхода нет, покуда хозяин чару не нальёт, да слово не замолвит. Идите-идите, не обижайте старика. У нас в Карачарово время — река тихая, никуда не утекает.

Они вошли внутрь, и Паша обомлел. Перед ним раскинулась идеальная русская деревня. Избы с резными наличниками стояли ровными рядами, а сами узоры на дереве при ближайшем рассмотрении оказались бесконечными фрактальными схемами и микросхемами логических затворов. Воздух пах парным молоком, свежим сеном и... чем-то стерильным, как в операционной.

По улице медленно шли жители — крепкие мужики в портах и бабы в сарафанах. Они улыбались друг другу, кланялись Илье и занимались своими делами: кто косу точил, кто воду носил. Но в их движениях была пугающая точность. Коса ударяла о камень ровно раз в секунду. Ведра в руках не шелохнулись, не пролив ни капли. Их жизнь была превращена в бесконечный, безупречный цикл.

— Гляньте-ка, — шепнул Клоп, указывая на открытую конюшню.

Там, у резных деревянных яслей, стоял конь. Огромный, вороной, с гривой из тончайшего оптоволокна. Вместо овса он «ел» искрящиеся разряды статического электричества, а его бока поддёргивались от работы мощных гидравлических поршней.

— Это мой Сивка, — с гордостью сказал Илья, похлопав коня по стальному крупу. — Чистый ток потребляет, ни одной ошибки в аллюре. Порядок, он, парень, во всём должон быть. Без порядка — разруха в головах и в коде. А Марена-матушка нам тишину дала. Защиту от хвори цифровой, да от дури человечьей.