Инициализация. Буян 2.0

Помнишь ли море? Помнишь ли небо?

Смерть — это цифра, жизнь — это небыль!

Пой, пока сердце искрит в резонансе!

Мы — не дефекты в твоём межпространстве!

Это был невероятный резонанс. Гул кита, усиленный самой атмосферой, слился с песней Паши. Соловей на вышке задрожал. Его хромированная броня начала трескаться. Он больше не мог сдерживаться. Изо рта стального сокола вылетела первая, а за ней и вторая чёрная деталь — те самые «глушилки-модуляторы», которые Марена вшила в его горло. Они со звоном ударились о платформу и рассыпались в прах.

Соловей широко раскрыл клюв и издал свой первый за тысячи лет настоящий звук. Сначала это был робкий чирик, но затем он перерос в мощную, ликующую песню, которая подхватила мелодию Паши и гул Кита.

Спи, тишина, в ледяной колыбели

Память проснись, что стереть не сумели...

Рвись, тишина, на седьмом перезвоне!

Частота жизни — в открытой ладони!

Голос живой — не помеха, не сбои...

Сбрось, Сказитель, стальные оковы!

Помнишь ли море? Помнишь ли небо?

Смерть — это цифра, жизнь — это небыль!

Пой, пока сердце искрит в резонансе!

Мы — не дефекты в твоём межпространстве!

Тройной резонанс — человека, машины и божества — ударил по свистящей заставе. Вышки-антенны не выдержали этой частоты. Стальные фермы начали гнуться и лопаться, словно бумажные. «Цифровой терновник» на земле мгновенно высох и превратился в пепел. Сектор акустического террора перестал существовать, превращаясь обратно в тихий, живой лес.

— Получилось... — выдохнул Паша, опуская рупор. Его горло горело, но на душе было непривычно легко.

Соловей плавно спустился с вышки. Теперь он не казался грозным механизмом. Его движения стали мягкими, почти птичьими. Он приземлился на платформу рядом с Пашей и склонил голову, изучал его своими теперь уже ясными, янтарными глазами.

— Спасибо... Создатель... — прошелестел он, и в этом голосе больше не было металлического эха. — Я... вспомнил... как дышать

Соловей расправил крылья, и теперь они не походили на холодные параболические антенны. Металл поблёк, прорастая настоящим пером, а по краям крыльев заструился мягкий золотистый свет — остаточное сияние той самой мелодии Перволесья.

— Ты вернул мне не только голос, Создатель, — тихо произнёс Соловей, и в его словах слышался шелест вековых дубов. — Ты вернул мне право чувствовать боль. А значит — и право быть живым в этом мире оцифрованных теней.

Паша посмотрел вниз. «Цифровой терновник», который ещё десять минут назад жалил кабель-датчиками, осыпался серой пылью, а из-под шпал начали пробиваться настоящие ростки — неровные, слабые, но живые. Частота хаоса и жизни оказалась сильнее стерильного порядка.

Сверху снова раздался гул. Чудо-Юдо, сделав прощальный вираж над возродившимся лесом, начал медленно уплывать вдаль. Серебристый кит словно салютовал им, выпуская из спины фонтан мерцающих искр — избыточную энергию, которую он накопил, пока пел вместе с ними.

— Он уходит в океан, — Кира поднялась на платформу к Паше. Её проекция больше не мерцала, она стояла твёрдо, и в её ртутных глазах отражалось небо. — И нам пора. Мы и так слишком сильно наследили в эфире. Марена скоро пришлёт замену тем ищейкам, которых раздавил хребет.

Паша кивнул, не отрывая взгляда от горизонта. Его нейросеть всё ещё транслировала остаточное эхо песни, и мир вокруг казался удивительно ясным.

— Соловей, карта Святогора ведёт нас дальше, — Паша повернулся к духу. — Где нам искать Садко? Карта говорит, что вода совсем близко, но я вижу только лес и эти мёртвые вышки. Где прячется море в этом цифровом мире?

Соловей склонил голову, и из его клюва выкатился небольшой прозрачный шарик, похожий на каплю застывшей ртути. Он протянул его Паше.

— Возьми эту слезу. Океан Садко — это не просто вода. Это океан забытых транзакций. Там тонет всё, что Марена посчитала ненужным: старые надежды, стёртые файлы, невыплаченные долги души. Вода там тяжёлая, она поглощает звуки и волю. Если почувствуешь, что начинаешь забывать, зачем идёшь — посмотри в эту слезу. Моя песня внутри напомнит тебе, кто ты есть.

Паша бережно спрятал слезу в карман, рядом с тяжёлым ключом.

— Идите по старой насыпи на север, — Соловей указал крылом в сторону, где туман становился сизым и тяжёлым. — Там, где рельсы уходят под воду, и начинается царство Садко. Он не злой, но он торговец. Он предложит вам всё, что вы когда-то потеряли, в обмен на то, что у вас ещё осталось. Будьте осторожны с его ценами.

Соловей взмахнул крыльями и сорвался с вышки, превращаясь в яркую искру, которая мгновенно растворилась в зелени леса.

— Ну что, пошли тонуть в транзакциях? — Клоп, который за всё это время не издал ни звука от страха, наконец обрёл дар речи. — Лично я плавать не умею, так что, Паша, держи карман шире, я буду там сидеть.

Паша улыбнулся и посмотрел на Киру.

— Мы не утонем. У нас есть карта, есть песня и есть мы.

Они двинулись по насыпи. С каждым шагом воздух становился всё более влажным, пахнущим йодом, ржавчиной и чем-то неуловимо старым — так пахнут архивы, которые десятилетиями не открывали. Впереди, сквозь марево, начала проступать бесконечная гладь тёмной, маслянистой воды. Рельсы плавно уходили в глубину, исчезая под поверхностью океана забытых транзакций.

Глава 10. ОКЕАН ЗАБЫТЫХ ТРАНЗАКЦИЙ

Берег чёрного графита

Лес закончился внезапно, словно его обрезали по линейке хирургическим лазером. Последние сосны, изуродованные акустическими ударами Соловья, остались позади, и под ногами вместо мягкого, живого мха захрустела острая, колючая пыль. Паша остановился, чувствуя, как подошвы его обуви начали вязнуть в чем-то неестественном, не похожем на песок или землю. Он наклонился и зачерпнул горсть чёрной субстанции — мелкий, жирный графит, напоминающий измельчённые грифели карандашей, смешанные с машинным маслом.

Графит мгновенно въелся в поры кожи, окрашивая ладонь в мертвенно-серый, металлический цвет. Паша попытался стряхнуть его, но пыль словно обладала собственной волей: она прилипла к пальцам, создавая тонкую, тяжёлую перчатку.

— Битый пиксель, это же перетёртая память, — Клоп осторожно высунулся из кармана, стараясь не касаться черной крошки даже кончиками усиков. — Всё, что Марена посчитала «мусором», всё, что не прошло валидацию в реестре Белогорья, сбрасывается сюда на переработку. Этот графит — остатки чьих-то имён, забытых дат и неслучившихся встреч. Будь осторожен, Паша, он липкий и очень тяжёлый. Начнёшь много думать о том, что потерял — графит начнёт копиться на твоих плечах, пока не утяжелит так, что ты просто врастёшь в этот берег.

Паша вытер руку о штаны, но жирный след остался, неприятно холодя кожу. Прямо перед ними, до самого горизонта, где серое небо сливалось с такой же безликой землёй, расстилался океан забытых транзакций. Не похожий на море из старых книг, он напоминал бесконечное зеркало из густой чёрной жидкости, неподвижной и маслянистой. Ни волн, ни прибоя, ни даже лёгкой ряби от ветра. Океан казался застывшим слоем нефти, под зеркальной поверхностью которого пульсировали едва заметные золотистые жилы — те самые «транзакции», обрывки платежей, обязательств и обещаний, которые так и не нашли своих адресатов. Зрелище было гипнотическим и пугающим: казалось, если долго смотреть в эту черноту, она начнёт скачивать твоё сознание.

— Я не вижу пути, — прошептала Кира. Её сенсоры-объективы лихорадочно перестраивались, щёлкая затворами, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом зеркальном ничто. — Мои радары показывают абсолютную пустоту. Здесь нет твёрдого дна, Паша. Глубина здесь измеряется не в метрах, а в терабайтах невостребованных данных. Если мы просто шагнём вперёд — мы утонем в чужих долгах раньше, чем успеем осознать падение, — Кира преградила Паше путь рукой, её сенсоры пульсировали тревожным красным светом. — Это кладбище обязательств, Паша. Здесь тонет воля. Мои системы не видят ни одного стабильного кластера, на который можно опереться.

Паша замер у самой кромки, где графитовый берег сливался с неподвижным черным зеркалом. Он видел, как тяжёлая жидкость лениво лизнула подошву его обуви, и в ту же секунду в его интерфейсе всплыло предупреждение о несанкционированном доступе к его личным данным. Океан начал его «прощупывать».

— Мы не шагнём «просто», — выдохнул Паша, доставая из кармана слезу Соловья. — Мы найдём лазейку.

Он поднёс прозрачный шарик к глазу, и только тогда, когда слеза подсветила вибрирующую золотую нить светлого пути, Паша решился. Он осторожно, словно пробуя лёд на прочность, перенёс вес на эту невидимую опору. Его нога не провалилась — она замерла в сантиметре от чёрной жижи, удерживаемая резонансом песни.

Паша почувствовал, как вязкая тишина начинает физически давить на затылок, вызывая тупую боль. Графитовая пыль на берегу словно почуяла его неуверенность — она начала притягивать его к земле с удвоенной силой. Каждый шаг давался с трудом, спина стала свинцовой, будто на неё внезапно накинули мешок с мокрыми камнями. В голове, словно спам, начали всплывать обрывки прошлого: старые квитанции за квартиру, которые он забыл оплатить, обещание перезвонить родителям три года назад, последний взгляд Лены перед тем, как она ушла в «тишину»... Вес долга был физически ощутим. Каждое «я должен был» превращалось в лишний килограмм графита на его теле.

— Иди за мной, Кира, строго в мой след, — скомандовал он. — И не вздумай оборачиваться на голоса...

Там, где секунду назад была неподвижная чёрная жижа, теперь бурлили колоссальные информационные потоки. Паша увидел, что океан — это не вода, а сложнейшая, многомерная структура из миллиардов зашифрованных связей. Слеза Соловья работала как мощный поляризационный фильтр: она отсекала морок забвения и подсвечивала среди хаоса тонкую, едва заметную вибрирующую линию — светлый путь неразорванных транзакций.

— Вижу! — выдохнул Паша, и тяжесть в плечах немного отступила. — Есть тропа. Она идёт прямо по поверхности, как мостик из натянутого золотого провода. Главное — не сбиться с ритма и не смотреть вниз.

— И не жалеть! — проворчал Клоп, зажмурившись и зарываясь поглубже в карман. — Океан питается сомнениями, Создатель. Если он услышит, что вы жалеете о сделанном — тропа под ногами просто рассыплется на битые биты. Как на такое вообще можно смотреть без боли в процессоре?!..

Они шли по чёрной глади. Под ногами поверхность ощущалась не как вода, а как тонкий, вибрирующий лёд, по которому пробегали статические разряды. С каждым шагом звук слезы в руке Паши становился громче, резонируя с внутренним «камертоном» его нейросети.

Но стоило им отойти от берега на пару десятков метров, как из глубины, прямо под полупрозрачной коркой данных, начали подниматься образы. Это были должники. Сотни застывших в графите фигур стояли по пояс в чёрном масле, их руки были протянуты вверх, а лица стёрты до состояния гладких масок. Они не двигались, но их шёпот, усиленный эхом океана, проникал прямо в мозг.

— «Верни... заплати... искупи...» — шелестел океан. — «Мы ждали тебя, Паша. Твой долг самый тяжёлый. Твой долг — это мы все...»

Паша зажмурился, чувствуя, как слеза в руке начинает дрожать и тускнеть. Его собственные невыплаченные «счета» тянули его вниз, заставляя подошвы погружаться в чёрное масло, которое тут же начинало засасывать его, как зыбучие пески.

— Не слушай их! Это не твои голоса! — Кира мёртвой хваткой схватила его за локоть. Её магнитные порты вспыхнули фиолетовым светом, создавая вокруг них кокон чистой энергии, который на мгновение заглушил шёпот мёртвых данных. — Это просто старый кэш, Паша! Марена использует их, чтобы заземлить нас здесь навсегда!

Паша сделал усилие, вырывая ногу из вязкой жижи. Он снова прижал слезу к глазу и увидел, как далеко впереди, прямо из чёрной воды, начинает подниматься величественное и жуткое строение.

Строение напоминало терем, но построенный не из дерева или камня. Он был отлит из старой, потемневшей от времени меди и гигантских кусков янтаря, внутри которых, словно застывшие насекомые, виднелись золотые микросхемы и древние процессоры. Двери терема распахнулись, и над безмолвным океаном разнёсся звук, от которого задрожали сами кости героев. Это были гусли, но их звон не был музыкальным — он напоминал скрежет тысяч работающих жёстких дисков и сухой щелчок реле. С каждым ударом по невидимым струнам по чёрной поверхности океана пробегала рябь, которая, достигая Паши, превращалась в мощные всплески данных.

— Информационный прилив! — выкрикнул Клоп, глубже зарываясь в воротник Паши. — Битый пиксель, Садко проснулся! Он почувствовал свежий профиль в своей базе! Сейчас начнёт «сверку баланса»!

Океан вокруг них перестал быть неподвижным. Маслянистая чёрная жижа начала вздуваться пузырями, из которых вырывался тяжёлый, дурно пахнущий пар. Золотистые жилы транзакций под ногами вспыхнули нестерпимо ярко. Паша почувствовал, как его нейросеть захлёбывается: в поле зрения начали всплывать окна системных ошибок, перекрывая реальность.

— Паша, смотри в слезу! Не отрывайся! — голос Киры доносился словно из-под толщи воды.

Паша прижал прозрачный шарик к глазу так сильно, что стало больно. Сквозь него он увидел, что «должники» — это не просто тени. Каждая фигура была окутана коконом из красных цифр, которые светились как «просроченные ожидания». Океан не просто засасывал их, он медленно выкачивал из них крупицы воли, превращая живой код в ту самую графитовую пыль, которой был усыпан берег.

Одна из фигур — маленькая, согнутая под весом огромного цифрового короба — внезапно рванулась к Паше. Её пальцы, похожие на обрывки кабелей, вцепились в его штанину.

— «Помнишь... ту правку... в коде?..» — прошипел безликий должник. — «Ты обещал... исправить... но просто... удалил... Я — твоя ошибка... за которую... не заплатили...»

Паша почувствовал, как его нога мгновенно стала неподъёмной. Графит начал стремительно нарастать, превращаясь в тяжёлый оковы. Слеза в его руке помутнела, наполнившись чёрными прожилками.

— Я не могу... — выдавил Паша, чувствуя, как его тянет на дно. — Это правда... я действительно просто удалял... я прятал баги...

— Это ловушка рекурсии! — Кира рванулась вперёд, её пальцы вошли в режим силовых захватов. Она не стала тянуть Пашу вверх, она ударила магнитным разрядом прямо в графитовую корку на его ноге. — В этом океане всё — правда, Паша! Но эта правда мертва! Ты не должен платить за то, что стало мусором!

Удар Киры разбил оковы, и «должник» с протяжным воем погрузился обратно в чёрную пучину. Океан не сдавался. Теперь он нацелился на саму Киру. Паша увидел сквозь слезу, как из маслянистой глубины начали подниматься сотни серых нитей, похожих на щупальца. Они тянулись к Кире, пытаясь нащупать её порты.

— «Модель К... инвентарный номер...» — пророкотал сам океан. — «Ты — собственность Реестра... Твоя амортизация... стопроцентна... Вернись в архив... стань тишиной...»

— Кира! — Паша перехватил её за пояс, когда она на мгновение замерла, её глаза-объективы подёрнулись белёсой пеленой забвения. — Смотри на меня! Ты не номер! Ты — моя переменная!

Он направил луч света из слезы Соловья прямо на неё. Звуковой резонанс, запертый внутри артефакта, ударил по серым нитям, заставляя их съёжиться и отступить. Это была короткая передышка, но путь впереди стал яснее.

Терем из меди и янтаря теперь стоял всего в паре десятков метров. Он возвышался над водой, как огромная золотая печатная плата. Каждая черепица на его крыше была старым процессором, который всё ещё едва заметно пульсировал, выбрасывая в воздух облачка тёплого пара. Музыка гуслей стала невыносимо громкой, она подчиняла себе ритм сердца, заставляя его биться в такт с генераторами океана.

— Всё, приплыли, — прошептал Клоп, нервно шевеля усиками и не решаясь вылезти из-под куртки. — Битый пиксель, контрольная точка. Паша, Кира, слушайте внимательно: здесь не получится просто «проскочить». Это океан Садко, тут всё работает на балансе. Карта Святогора ведёт через терем, но Садко не открывает двери за «спасибо». Он — хранитель всех неучтённых долгов Белогорья.

Клоп с опаской посмотрел на медные двери, которые начали медленно расходиться.

— В этом месте само твоё присутствие — уже сделка. Океан считывает твои дефициты и выставляет счёт. Главное — ничего у него не бери. Никаких «подарков», никаких «бонусов». В этом тереме любая бесплатная вещь сожрёт твою память в качестве процентов. Держитесь своей правды, иначе этот янтарь станет вашей персональной могилой.

Они ступили на медное крыльцо, которое вибрировало от мощи скрытых под ним серверов. Паша опустил слезу, но продолжал крепко сжимать её в кулаке. Прямо перед ним, в огромном зале, залитом медовым светом янтаря, возвышался Хозяин этого места. Садко был огромен. Его кафтан казался живым — миллионы золотых контактов на нём постоянно перемещались, складываясь в узоры котировок и курсов валют. Его борода, состоящая из оптоволоконных нитей, уходила глубоко под пол, подключаясь напрямую к ядру океана. Он сидел, закрыв глаза, и его огромные руки мерно перебирали струны янтарной консоли, создавая ту самую музыку, что управляла забвением всего мира.

Палата золотого долга

Зал внутри терема казался бесконечным, лишённым привычной геометрии. Стены из прозрачного, медового янтаря мягко светились изнутри, и в их глубине, словно доисторические насекомые в смоле, застыли бесконечные каскады золотых микросхем, замерших в ожидании импульса. Воздух здесь был сухим, перенасыщенным статикой и пах старой бумагой и горячим кремнием. Паша чувствовал, как каждый волосок на его теле встаёт дыбом от колоссального напряжения, исходящего от стен — казалось, этот терем был гигантским конденсатором, накопившим энергию миллионов невыполненных обещаний.

Садко медленно открыл глаза. Они не были человеческими — вместо зрачков в них вращались золотистые диафрагмы объективов, за которыми с бешеной скоростью проносились строки текущих котировок, котировок жизней и смертей. Он перестал перебирать струны, и гул океана за стенами мгновенно стих, сменившись едва слышным, зловещим шелестом кулеров, охлаждающих ядро терема.

— Создатель... — голос Садко был глубоким, вибрирующим, он словно состоял из тысяч наложенных друг на друга голосов тех, кто когда-либо совершал сделки. — Ты пришёл в мой дом со слезой Сказителя, но без единого честного бита за душой. Твой баланс отрицателен, Павел. Твой реестр пуст. Ты — банкрот в мире, где само дыхание облагается налогом.

Паша сделал шаг вперёд по медному полу. Его отражение под ногами дрожало и расслаивалось, словно океан под полом пытался подобрать ему более «успешную» версию личности.

— Мне не нужны твои богатства, Садко. Карта ведёт нас на север, и путь лежит через твой шлюз. Мы просто проходим мимо.

Садко негромко рассмеялся, и этот звук напомнил тысячи рассыпающихся по мрамору монет.

— «Мимо» в моем океане не ходят. Ты уже вступил в транзакцию, когда коснулся графитовой пыли на моем берегу. Океан помнит твой вес. Океан помнит твой страх перед нищетой духа. Ты думаешь, можно просто «пройти» сквозь чёрную воду и остаться прежним? Нет, Павел. Здесь ты либо платишь по счетам, либо становишься частью моего песка.

Садко ударил по струнам своей янтарной консоли. Звук был таким чистым и мощным, что Паша почувствовал, как его сознание начинает плавиться. Пространство зала исказилось: пол перед троном превратился в глубокий, бездонный колодец, наполненный густой чёрной субстанцией. Садко перевёл взгляд на Киру, и его объективы хищно сузились.

— А ты, модель К... — пророкотал он. — Искалеченная плоть, запертая в цифровой оболочке. Марена считает тебя списанным активом, но я вижу в тебе потенциал. Хочешь снова почувствовать кровь в жилах? Хочешь перестать зависеть от обновлений и команд мастеров? Я могу сделать тебя Царевной этого океана. Ты будешь править данными, а не подчиняться им.

Кира промолчала, но её пальцы судорожно сжались, а по поверхности проекции пробежала мелкая рябь — Садко попал в самую больную точку, в её жажду настоящей, не симулированной жизни.

— Но сначала — гость, — Садко медленно повернулся к Паше, и золотистые диафрагмы в его глазах с тихим щелчком сфокусировались.

Паша почувствовал, как по его нейросети прошёл холодный, скребущий импульс. Это не было болью, скорее ощущением, что кто-то бесцеремонно копается в его личных файлах, переставляя их местами. Садко слегка склонил голову набок, и его борода из оптоволокна замерцала ярче.

— Ты ищешь ядро сборки, — Садко произнёс это не как вопрос, а как считанный факт. — Хочешь вернуться в нулевой архив. Хочешь переписать мир, который однажды позволил себе сломаться.

Он сделал паузу, и его пальцы коснулись одной-единственной струны. В голове Паши тут же вспыхнул образ его старого рабочего стола.

— Но ответь мне, Создатель, — Садко прищурился, и в его голосе прорезалась ирония. — Как ты собираешься строить новое, если твой собственный фундамент состоит из лжи самому себе? Ты ведь всё ещё хранишь в кэше те ошибки, которые боишься признать?

— Мои ошибки — это мой код, — Паша старался, чтобы его голос не дрожал, хотя вязкое давление океана Садко заставляло его нейросеть искрить. — Я иду по карте. Твой терем стоит на моем пути, и шлюз за ним — единственный проход на север. Я не просил тебя лезть в мою голову. Просто дай нам пройти.

Садко негромко рассмеялся, и этот звук напомнил рассыпающиеся по мрамору монеты.

— «Просто пройти»? — Садко прищурился, и его золотые диафрагмы гневно щёлкнули. — В моем океане нет ничего «простого», Создатель. Ты зашёл в зону, где пространство выстроено на обязательствах. Карта Святогора привела тебя сюда не для того, чтобы ты любовался янтарём. Она привела тебя к расчёту. Шлюз не откроется, пока система не зафиксирует завершение транзакции. А транзакция здесь — это твой выбор.

Он плавно поднял руку, и над черным колодцем в полу начал сгущаться золотистый туман.

— Давай сыграем в игру, которую Марена так и не смогла оцифровать, потому что в ней нет логики, только воля. Я заброшу невод в твою суть. Три раза, Павел.

Садко обвёл рукой пространство зала, и Паша увидел, как из янтаря стен начинают вытягиваться тончайшие светящиеся нити.

— Ты выберешь то, что тебе по душе из того, что я вытяну, — продолжал Хозяин реестра. — Если твой выбор будет честным, если ты не побоишься взять то, что тебе действительно нужно, — шлюз откроется сам, признав сделку закрытой. Но если ты солжёшь мне... или, что хуже, самому себе — ты навсегда останешься здесь. Станешь ещё одной строчкой в моём бесконечном списке должников, которые тоже когда-то думали, что могут просто «пройти мимо».

Садко резко взмахнул кистью, и из золотистых искр, парящих в воздухе, соткался невод, непохожий на рыболовную сеть, он напоминал сложнейшее переплетение светящихся фибр, живую нейронную сеть, которая пульсировала и вздрагивала в такт с гуслями.

— Смотри внимательно, Создатель. Первый заброс всегда самый очевидный.

Садко коротким, точным движением бросил невод в колодец данных. По залу прокатилось низкое эхо, словно где-то глубоко под теремом сработал гигантский магнит.

— Первый заброс, — провозгласил он. Гусли запели о власти, о признании и о триумфе воли.

Невод вернулся, тяжело волочась по медному полу, словно в него попал многотонный груз. Когда он раскрылся, из него хлынул ослепительный, золотистый свет, от которого защипало глаза. Паша увидел Белогорье 2.0. — город мечты, парящий над облаками. Он почувствовал, как его сознание расширяется: он видел себя в кресле Главного Архитектора, чувствовал кончиками пальцев каждую нить управления городом. У него больше не было начальников, не было Марены. Он был Богом этой системы. Он видел, как миллионы людей склоняются перед ним, признавая его гением, как мир становится упорядоченным, чистым и справедливым под его началом. Ему больше не нужно было прятаться в Изнанке — он сам стал законом. Это было так сладко, так правильно, что Паша на мгновение забыл, как дышать.

— Бери, — шептал Садко, и его голос вкрадчиво обволакивал разум Паши, проникая в самые глубокие слои его нейросети. — Это твоё по праву созидателя. Зачем тебе этот нудный поход через радиоактивные степи и холодные архивы? Зачем тебе риск и бесконечная боль? Останься здесь, в мире, который ты заслужил. Мы развернём этот бэкап прямо сейчас, и ты проснёшься в своей идеальной жизни.

Садко наклонился чуть ближе, и его борода из оптоволокна коснулась медного пола, выбивая искры.

— Цена — сущая мелочь для такого властелина, как ты. Отдай мне слезу Соловья. Отдай мне эту ненужную искру «чужого» шума, которая лишь вносит помехи в твой идеальный разум. Отдай её — и я дам тебе власть над самой реальностью.