Цена невинности

— Который меня предал, — закончила я за неё. — Да. Я знаю. Но это не имело значения. Я врач. Я просто делала свою работу.

— Вот именно поэтому ты невероятная, — подытожила Зейнеп. — Ладно, хватит о грустном. У меня к тебе есть разговор повеселее. Ты, конечно, в курсе, что тебе скоро — а именно через полторы недели — стукнет двадцать девять лет?

Я моргнула. События последних двух дней, вся эта эмоциональная буря, встреча с прошлым, подготовка к операции, сама операция — всё это настолько заполнило мою голову, что я напрочь забыла о собственном дне рождения. Двадцать девять лет. Последний год перед тридцатником. Целая эпоха. Целая жизнь.

— Эмм... — протянула я, чувствуя себя немного глупо. — Честно говоря, я даже не думала об этом. Ну, с Эфе посидела бы дома, выпила чай с пирожными, задула свечку на торте. И всё. Тихий, спокойный день рождения. А что? — я прищурилась, вглядываясь в её лицо на экране. — Судя по твоему хитрющему взгляду, у тебя на мой день рождения наполеоновские планы, да?

— О-о-о-о, ну всё, родная! — Зейнеп аж подпрыгнула на диване, едва не расплескав кофе. Её глаза загорелись тем самым огнём, который не предвещал ничего хорошего для моего спокойного образа жизни. — Моя фантазия разгулялась! Ты даже не представляешь, что я придумала! Я два дня об этом думала, пока ты геройствовала в Стамбуле!

— Так, Зейно, — я выставила руку перед камерой, словно пытаясь остановить её на расстоянии, — давай сразу договоримся: никаких клубов. Никаких огромных вечеринок. Никаких сотен гостей. Я старый, уставший хирург, который мечтает только о тишине и покое.

— Хах, старый хирург, скажешь тоже! — фыркнула она. — Двадцать девять — это не старость, это расцвет! Но, блин, была бы я не замужем — потащила бы тебя в клуб. Честное слово. Мы бы надели самые короткие платья, самые высокие каблуки, накрасились бы так, что твой дедушка — ну, тот самый, с сердцем, — снова попал бы в реанимацию от одного нашего вида, и пошли бы зажигать! Мы бы танцевали до утра, пока ноги не отвалятся! Мы бы...

— Зейнеп, — перебила я её, смеясь, — ты забыла, что у тебя муж и дочь?

— Ой, точно, — она сделала преувеличенно грустное лицо, но в глазах её всё равно плясали чёртики. — Вот поэтому-то меня и не отпустят. Алем, конечно, мужчина широких взглядов, но он почему-то считает, что замужней женщине с ребёнком не пристало скакать по ночным клубам. Представляешь, какой деспот? — она драматично закатила глаза, и я не смогла удержаться от смеха.

— Кошмар. Как ты вообще с ним живёшь?

— Сама не знаю, — вздохнула она с притворной печалью, но тут же снова оживилась. — Но ничего! Даже будучи замужем, я могу устроить тебе праздник! У меня есть план! Грандиозный! Наполеоновский! Я уже всё продумала — до мельчайших деталей. Это будет лучший день рождения в твоей жизни, Мелиса Кылынч — ой, прости, Эроглу. Честное слово.

— Зейно, — сказала я, и мой голос стал мягче, — ты же знаешь, мне не нужен грандиозный праздник. Мне достаточно того, что ты, Алем, Дефне и Эфе будете рядом. Вы — моя семья. Большего мне и не надо.

Глаза Зейнеп на мгновение подозрительно заблестели, и она быстро моргнула, прогоняя непрошеную влагу.

— Ты меня до слёз доведёшь, подруга, — сказала она тихо. — Ладно. Детали обсудим, когда ты вернёшься. Кстати, об этом. Когда ты возвращаешься? Эфе тут уже извёлся — каждый час спрашивает, когда мама приедет. Он даже нарисовал для тебя открытку. Она висит на холодильнике, рядом с той, что ты прислала ему на прошлый Новый год. Я ему сказала, что мама спасает жизни, и он очень гордится. Говорит: «Моя мама — супергерой. Как Человек-паук, только лучше».

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тугой, горячий комок. Мой сын. Мой маленький мужчина. Мой Эфе.

— Завтра, — сказала я, и мой голос чуть дрогнул. — Если всё будет хорошо и деда переведут из реанимации, завтра я вылечу обратно. Я уже заказала билеты. Скажи Эфе, что мама возвращается. И что он — то, что он сказал про супергероя... — я запнулась, — скажи ему, что это он — мой главный герой. И что я его очень, очень люблю.

— Обязательно скажу, — мягко ответила Зейнеп. — Но учти: от разговора про день рождения ты не отвертишься. Когда вернёшься, я лично за тебя возьмусь. Всё, подруга, иди заполняй свой отчёт, езжай в отель, падай в кровать и спи. Ты сегодня это заслужила. Завтра увидимся.

— Завтра, Зейно. Люблю тебя. Передай всем привет.

— И я тебя. Пока, супергерой!

Экран погас, и в ординаторской снова стало тихо. Я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на чёрный экран телефона и чувствуя, как в груди разливается тепло. У меня была удивительная подруга. У меня был прекрасный сын. У меня была семья — не та, что по крови, а та, что по сердцу. И у меня было будущее, ради которого стоило жить.

Я глубоко вздохнула, потянулась, разминая затёкшие плечи, и снова взялась за ручку. Отчёт нужно было дописать. Потом — в отель. Потом — спать. А завтра — домой. В настоящий дом. К моим настоящим людям.

Я дописала последнюю строчку, поставила подпись и закрыла папку. Поднялась со стула — ноги всё ещё гудели, но теперь к усталости примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на предвкушение. На ожидание того хорошего, что ждало меня впереди. Я взяла сумку, поправила брошь-сердце на лацкане платья и направилась к выходу. Сегодня я спасла жизнь. А завтра я увижу сына. И это — всё, что имело значение.

Глава 13 Эмир

Восемь лет. Целая вечность, уместившаяся в один миг — в тот самый миг, когда я случайно услышал то, что не должен был слышать. Но, как оказалось, именно это подслушанное признание спасло жизнь нашей сестры. Нашей Мелисы.

Я часто прокручиваю тот вечер в голове — снова и снова, как заезженную пластинку, — и каждый раз удивляюсь тому, как случайность может изменить судьбу. Если бы я не пошёл той дорогой. Если бы не проходил мимо комнаты Селин. Если бы дверь была закрыта плотно, а не оставлена с маленькой, почти незаметной щелью. Если бы я не остановился, чтобы поправить шнурок на ботинке — остановился ровно в ту секунду, когда из-за двери донёсся её голос. Не тот голос, которым Селин говорила с нами — тихий, кроткий, с нотками вечной обиды. А совсем другой. Громкий. Возбуждённый. Торжествующий. Голос человека, который только что провернул гениальную аферу и теперь хвастается ею перед подружкой по телефону.

Я замер. Шнурок был забыт. Я стоял, пригвождённый к месту, и слушал. Слушал, как моя младшая сестра — та, которую мы все считали невинной жертвой, та, ради которой наша семья разрушила жизнь Мелисы, — со смехом рассказывала о том, что она сделала.

— Да, ты прикинь, я, короче, нарисовала себе синяков! — её голос сочился самодовольством. — Ну, знаешь, тональный крем, тени для век, немножко художественного грима и моего таланта — и готово. Выглядело так, будто меня реально избили. А потом попросила одного знакомого — он там в больнице работает, должен мне был услугу, — подделать мне справку. Мол, меня изнасиловали. Понимаешь? Изнасиловали! И я показала эту справку Явузу. Прикинь — поверил! Даже не проверял! Даже не позвонил в больницу, не спросил врача! Просто увидел бумажку с печатью и мои синяки — и всё, готово. Я слепила из него послушного щенка за один вечер.

Она выдержала паузу — видимо, её подружка что-то спрашивала на том конце провода, — а потом продолжила, и в её голосе зазвучала такая лютая, такая застарелая ненависть, что у меня волосы на затылке встали дыбом:

— Хаза, да ты чего, как это за что? Ты вообще меня слушаешь? Ты помнишь Дорука Эрсоя? Ну того парня, в которого я была влюблена? Высокий такой, брюнет, играл в баскетбол за университетскую сборную? Ну вот, я ему говорю: «Дорук, я люблю тебя, я без тебя жить не могу, я на всё готова ради тебя». А он мне — представляешь, — он мне говорит: «Селин, ты хорошая, но я всё равно буду добиваться Мелисы. Она — особенная. Не такая, как все». Понимаешь, Хаза? Он сказал, что Мелиса — особенная! А я — «хорошая». Хорошая — это значит никакая. Это значит пустое место. Это значит вечно вторая. — Её голос на мгновение сорвался, но не от горя — от злости. Чистой, незамутнённой злости. — А потом появился этот Явуз. Красивый, богатый, из семьи Аслан. Я думала: ну, может, хоть после этого Дорук посмотрит на меня. Я ему, значит, говорю: «У Мел появился парень, она влюбилась!», а он мне значит напился. И я его утешила. Ага, ну та ночь была не очень — он был пьяный и злой, — но зато моя первая ночь прошла с человеком, которого я люблю. А на утро, он говорит мне что не женится на мне и что вообще уезжает. И тут меня просто переклинило. Я поняла: если я сейчас ничего не сделаю, она опять получит всё. Лучшего парня. Лучшую жизнь. Всеобщее обожание. А я — опять на втором плане. Вечно вторая. Вечно тень. Ну я и придумала этот план. Если бы я её не опозорила, она бы вышла за Явуза замуж и жила бы счастливо. А так — когда он узнал, что она «сделала» со мной, он был в ярости. Он был готов убить её. Я отомстила за свою боль. А Явуз — ну, он просто инструмент. Ей месть за то, что она всегда была особенной. За то, что её все любили. За то, что ей всё доставалось просто так, только за то, что она — это она. Мелиса то, Мелиса сё, а я будто вообще не дочь этой семьи. Меня никто не замечает. Никто не ценит. Никто не говорит: «Ах, Селин, какая ты удивительная!» Все только: «Мелиса, Мелиса, Мелиса». Меня тошнит от этого имени!

Она замолчала. А я стоял за дверью, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как внутри меня что-то рушится. Нет, не рушится — взрывается. Разлетается на миллион осколков. Всё, во что я верил последние недели. Вся эта история про изнасилование, про то, как Мелиса наняла подонков и велела им избить сестру. Всё это было ложью. Жестокой, хладнокровной, виртуозно разыгранной ложью. И мы — мы все — повелись на неё как стадо баранов.

Я знатно так офигел от услышанного. Нет, не офигел — я был в таком шоке, что просто стоял и хлопал глазами, пытаясь осознать масштаб катастрофы. В моей голове проносились обрывки мыслей, образы, сцены. Мелиса — моя любимая младшая сестра, которую я носил на плечах, когда ей было пять. Которой я дарил книги на дни рождения. Которая смотрела на меня с таким обожанием, что у меня сердце таяло. Которая была чистой, доброй, наивной — и совершенно беззащитной перед той ложью, что обрушилась на неё. И Селин — Селин, которая всё это придумала. Которая нарисовала синяки. Которая подделала справку. Которая оклеветала родную сестру перед её мужчиной, перед всей семьёй, перед всем миром.

Что делать? Я не имел ни малейшего представления. Пойти к деду? Но дед уже вынес приговор — он не станет слушать. Пойти к отцу? К матери? Кто мне поверит? У меня не было доказательств. Только слова. Слова, услышанные через приоткрытую дверь. Этого недостаточно. Особенно теперь, когда колёса уже завертелись. Когда Явуз уже женился на Селин. Когда Мелиса уже превратилась в изгоя, в «позор семьи».

Я достал телефон дрожащими пальцами и набрал сообщение братьям — Барышу и Керему. Короткое, всего из нескольких слов: «Срочно. Встречаемся на набережной. Это вопрос жизни и смерти. Никому не говорите». Я знал, что они поймут. Мы всегда понимали друг друга без лишних слов.

Через час мы стояли на набережной — втроём, под холодным, пронизывающим ветром с Босфора. Море было серым и неспокойным, чайки кричали над волнами, где-то вдалеке гудел паром. Я рассказал им всё — слово в слово, как смог запомнить. И когда я закончил, наступила тишина. Глубокая, звенящая тишина, которая, казалось, длилась целую вечность.

Барыш выругался. Да так, что, оказывается, я не знал и половины тех матерных слов, которые он произнёс. Он, обычно самый спокойный и рассудительный из нас, сейчас был в такой ярости, что его кулаки сжимались и разжимались, а на скулах ходили желваки. Я видел, как он буквально сдерживает себя, чтобы не сорваться и не натворить глупостей прямо сейчас.

Керем, самый младший, был ещё более горяч. Его глаза горели, и он повторял снова и снова, как заклинание: «Я её прикончу. Я с Селин разберусь. Я заставлю её рассказать правду. Я не позволю ей жить спокойно после того, что она сделала с нашей сестрой».

— Керем, — Барыш остановил его, положив руку на плечо и сжав так, что тот поморщился от боли. — Остынь. Послушай меня. Ты уже не отмотаешь время. Не вернёшь всё назад. Сколько бы ты ни кричал, сколько бы ни угрожал — прошлое не изменить. А кроме слов, которые услышал Эмир, у нас нет ничего. Вообще ничего. Никаких доказательств. Никаких документов. Никаких свидетелей. Если мы сейчас пойдём к деду или к отцу с этими словами, нас просто вышвырнут. Скажут, что мы покрываем «позорную девку». Что мы сами потеряли честь. И тогда мы уже ничем не сможем помочь Мелисе.

— И что ты предлагаешь? — глухо спросил Керем, и в его голосе было столько боли, что у меня сердце сжалось. — Просто сидеть и смотреть, как нашу сестру смешивают с грязью? Как она превращается в тень в собственном доме? Как она угасает с каждым днём, а эта дрянь празднует победу?

— Нет, — ответил Барыш, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Не просто сидеть. Оставлять всё так мы не можем. Сестрёнка и так уже превратилась в тень — ты сам видел. Она почти не ест, почти не спит, почти не разговаривает. Ещё немного — и она исчезнет совсем. Её надо спасать. Я предлагаю отправить её в Анкару. К Зейнеп. Помните Зейнеп? Её университетскую подругу. Она единственная, кто не замешан во всём этом дерьме и кто точно не отвернётся. Она примет Мелису, поможет ей встать на ноги. А там, глядишь, сестрёнка выучится, найдёт работу, станет сильнее всех нас вместе взятых. Я в неё верю.

Мы помолчали. Каждый обдумывал услышанное, и каждый в глубине души знал: это единственный выход. Другого нет.

В ту же ночь мы сняли все деньги, что у нас были на счетах — откладывали кто на что: на отпуск, на новую машину, на ремонт, — и собрали Мелисе на первое время. На билет до Анкары. На аренду жилья. На еду. На первое время, пока она не встанет на ноги. Мы всё продумали — Барыш нашёл адрес Зейнеп, Керем купил билет на автобус, я приготовил старую дорожную сумку, в которую мы сложили только самое необходимое. Никаких вещей, которые пахли бы этим домом. Никаких напоминаний о прошлом. Только чистая одежда, документы, деньги и немного фотографий — тех, где мы вчетвером, счастливые, ещё до всей этой катастрофы.

Расставаться было невыносимо тяжело. Я помню этот рассвет так ясно, словно это было вчера. Мы стояли у ворот — я, Керем, Мелиса. Барыш ждал в такси за углом. Небо только начинало сереть над Босфором, и воздух был холодным, влажным, пахнущим морем и близкой осенью. Мелиса была одета в скромное платье, которое я ей купил накануне, и держала в руке ту самую сумку. Лицо её было бледным, а под глазами залегли тёмные круги — она не спала несколько ночей. Но когда она посмотрела на нас, в её глазах всё ещё теплилась любовь. Та самая любовь, которую не смогли убить ни предательство Селин, ни ложь Явуза, ни молчаливое осуждение всей семьи. Я обнял её — крепко, до хруста, до боли, — прижимая к себе так, словно пытался вложить в это объятие всю свою любовь, всю свою защиту, всё, что я не смог ей дать. И когда она, дрожащая и заплаканная, села в такси и уехала, я отвернулся, чтобы никто не видел моих слёз.

Потом были долгие месяцы тревоги. Мы звонили ей каждую неделю, пытаясь услышать в её голосе хоть какой-то намёк на надежду. Поначалу его не было — она говорила тихо, глухо, и было слышно, что каждый день даётся ей с трудом. Но потом, постепенно, голос начал меняться. Стал твёрже. Увереннее. В нём появилась какая-то новая, незнакомая нам сталь. И когда она позвонила и сказала, что беременна, я хотел прикончить Явуза. Собственными руками. Приехать в Стамбул, найти его, схватить за горло и спросить: ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты хоть раз спросил её, правда ли всё это? Ты хоть раз дал ей шанс оправдаться? Но я не поехал. Барыш отговорил. Сказал, что сейчас важнее помочь Мелисе, а месть подождёт. И он был прав. Месть подождёт. Но мы не забыли. Ни один из нас не забыл. И я за мужика Явуза уже не считал — он был просто подонком, который предпочёл поверить лживой интриганке, чем спросить у любимой женщины правду.

Мы помогали деньгами по возможности, но Мелиса всегда твердила одно и то же: «У меня всё есть, мне ничего не надо, вы и так много сделали». Она была гордой — наша сестра всегда была гордой, — и отказывалась принимать больше того, что мы могли дать. А когда родился Эфе, и мы впервые увидели его по видеозвонку — крошечного, сморщенного, с сердитым личиком и глазами цвета грозового неба, унаследованными от отца, — мы поняли, что наша семья продолжается. Что у нас есть племянник. И что мы будем любить его так же сильно, как любим его мать.

За восемь лет мы приезжали раз десять, не больше. Анкара — не ближний свет, да и у каждого из нас была своя жизнь, своя работа, свои семьи. На рождение Эфе, на его первый день рождения — годик, когда он смешно задувал свечку и испачкал торт по самые уши. На его обрезание, когда мы стояли вокруг и наперебой успокаивали малыша. На выпускной сестры из университета — я помню, как она стояла в мантии и шапочке, сияющая, гордая, и мы хлопали в ладоши до боли, до красных ладоней. На её дни рождения — не на все, но на некоторые, когда удавалось вырваться. И на некоторые дни рождения племянника — когда он подрос и начал узнавать нас, называть «дядей Эмиром», бежать навстречу с распахнутыми объятиями.

Каждая встреча была драгоценной. Каждый момент — бесценным. И каждый раз, уезжая обратно в Стамбул, я чувствовал, как в груди что-то ноет — тупая, тугая боль, которая не проходит со временем, а становится лишь привычнее. Боль от того, что наша семья расколота. Что мы не можем видеться так часто, как хотелось бы. Что есть люди, которые сделали это с нами, — и они до сих пор не ответили за свои поступки.

Сестру мы любим, и когда деду стало плохо, мы до последнего не хотели звонить ей. До самого последнего, отчаянного, безнадёжного момента. Я помню, как мы стояли втроём в больничном коридоре, и Барыш сказал: «У нас нет вариантов. Местные хирурги не берутся. В клинике Аслан отказали. Если мы не позвоним Мелисе, дед умрёт». И мы позвонили. Хотя каждый из нас знал, чего это будет стоить нашей сестре. Знал, что ей придётся вернуться в город, который её изгнал. Встретиться лицом к лицу с людьми, которые её предали. И спасти человека, который от неё отвернулся. Мы любим деда. Несмотря на его поступки. Несмотря на то, что он сделал с Мелисой. Это родная кровь. И если бы был хоть малейший шанс спасти его, не втягивая в это сестру, мы бы им воспользовались. Но шанса не было.

И сейчас, спустя восемь лет, наша сестра вернулась. Вернулась не как жертва — как королева. Как женщина, которая прошла через ад и вышла оттуда победительницей. Которая держала в руках скальпель и только что спасла жизнь человека, разрушившего её жизнь. Которая даже не взглянула на своих обидчиков — прошла мимо них с высоко поднятой головой и ледяным спокойствием. Мы смотрели на неё — и не узнавали. От моей улыбчивой, доброй, наивной малышки будто не осталось ни следа. Вместо неё была эта холодная, отстранённая, безупречно одетая женщина с глазами, в которых застыла вечная мерзлота. Её такой сделали родные люди. Сделали мы — те, кто должен был защищать её. И этого я не прощу себе до конца жизни.

Только с нами — изредка, на короткие мгновения, — она была самой собой. Позволяла себе улыбаться не профессиональной, вежливой улыбкой, а той самой — тёплой, родной, которую мы помнили с детства. Позволяла себе шутить и смеяться. Позволяла себе быть слабой. И мы хранили эти моменты как величайшую драгоценность.

После операции мы с братьями решили, что не можем отпустить её просто так. Что нам нужно хотя бы немного времени — хоть час, хоть полчаса, — чтобы побыть с ней. Не как с врачом. Не как с героиней дня. А как с нашей сестрой. Нашей Мелисой. И мы решили позвать её в ресторан — посидеть, поговорить, дать ей возможность познакомиться ближе с нашими жёнами. Ведь за эти годы она общалась с ними только по видео-звонкам — мельком, коротко, не по-настоящему. Но каждая из наших жён знала историю Мелисы. Для нас было важно, чтобы они её приняли. Чтобы они поняли, почему мы так любим её. Почему для нас это не просто сестра — это часть нашей души. И каждый из нас в своё время рассказал историю своей жене.

Я рассказал Дефне через месяц после нашей свадьбы. Мы сидели на балконе нашей квартиры, пили чай и смотрели на Босфор, и я говорил — долго, сбивчиво, путаясь в словах, — о том, что случилось с моей сестрой. О том, что я не смог её защитить. О том, что моя семья — не такая идеальная, какой кажется со стороны. Дефне слушала молча, не перебивая, и когда я закончил, она взяла мою руку в свои и сказала: «Твоя сестра — невероятная женщина. И я хочу с ней познакомиться. По-настоящему. Не по телефону». И в этот момент я понял, что женился на правильной женщине.

Барыш рассказал Идиль ещё до свадьбы — сказал, что не хочет строить семью на секретах. Идиль, с её умными, проницательными глазами, выслушала его внимательно и сказала: «Я рада, что ты мне это рассказал. Значит, ты мне доверяешь. А твоя сестра — я восхищаюсь ею. Выжить после такого и стать тем, кем она стала, — это дорогого стоит». И она ни разу, ни единым словом или взглядом не упрекнула Мелису в том, что случилось.

Керем рассказал Элиф позже всех — потому что боялся. Боялся, что она не поймёт. Боялся, что она осудит Мелису, как осуждали все вокруг. Но Элиф, его маленькая, живая, с ямочками на щеках, посмотрела на него с такой нежностью и сказала: «Дурак ты, Керем. Твоя сестра — святая. И я хочу, чтобы она знала: у неё есть ещё одна семья, которая её любит. Мы её не бросим». И Керем, мой гордый младший брат, заплакал.

Мы стояли втроём на улице у машин и ждали, пока выйдет сестра. Вечернее солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Стамбулом в те самые удивительные оттенки, которые я помнил с детства, — оранжевый, золотой, розовый, пурпурный. Пахло морем, нагретым за день асфальтом и свежей зеленью из больничного сквера. Где-то вдалеке запел муэдзин, и его голос, усиленный динамиками, плыл над городом. На часах было шесть вечера, и уличное движение уже начало сгущаться — Стамбул, вечно бурлящий, вечно спешащий, готовился к вечернему часу пик.

Я нервничал. Не показывал виду, но внутри всё сжималось от предвкушения встречи — не той, формальной, в больничном коридоре, где мы все были напряжены и взвинчены, а другой, настоящей. И, кажется, Керем нервничал тоже — он нервно постукивал пальцами по капоту своей машины, точь-в-точь как делал в детстве, когда ждал подарка на день рождения. Барыш, как всегда, был спокоен внешне — но я заметил, как он поправляет ворот рубашки, что делал только в минуты волнения.

Наконец больничная дверь открылась, и вышла Мелиса. Она была в том самом синем платье, которое мы видели на ней утром, — строгом, элегантном, сидящем на ней как влитое. На лацкане поблёскивала серебряная брошь-сердце — та самая, что подарил ей Эфе. Волосы были распущены и мягкими волнами падали на плечи — значит, она сняла хирургический пучок. Она выглядела уставшей — это было видно по чуть замедленным движениям, по лёгким теням под глазами, по тому, как она на мгновение зажмурилась, выйдя на яркий вечерний свет. Но даже уставшая, она была прекрасна. Даже уставшая, она была королевой.

— Мелиса Ханым, — начал Керем с широкой, озорной улыбкой, играя бровями, — не уделите ли вы немного драгоценного времени вашим скромным братьям, которые вас обожают и не видели целую вечность?

Мелиса остановилась и посмотрела на него. И я увидел, как её губы — те самые, которые весь вчерашний день и всё сегодняшнее утро были сжаты в тонкую, строгую линию, — дрогнули в улыбке. Не профессиональной, не вежливой. А той самой, настоящей, которую мы помнили с детства.

— Керем-бей, — ответила она, и её голос прозвучал с той же ироничной, чуть насмешливой интонацией, которую я так любил, — простите великодушно, но мне нужно свериться с моим расписанием. Я очень занятой человек, между прочим. — Она сделала вид, что задумалась, и стала загибать пальцы: — Так, тут занято, тут занято, тут тоже занято... А вот! — она подняла указательный палец, изображая озарение. — Через пять минут есть свободное окно. На полчаса. Вам хватит?

— Ай-ай-ай, Мелиса Ханым, — проговорил Керем, качая головой с притворным укором, — полчаса — это ничтожно мало. Нам и целой жизни не хватит, чтобы налюбоваться на вас.

И он притянул её в свои медвежьи объятия — широко, крепко, по-настоящему. Она, смеясь, уткнулась лицом в его плечо, и на одно короткое, драгоценное мгновение я увидел ту самую Мелису, которую знал двадцать лет. Тёплую. Живую. Настоящую.

— Так, — сказала она, высвобождаясь из объятий и оглядывая нас всех по очереди, — а что, собственно, есть предложения? Вы явно что-то задумали.

— Конечно есть, золотце, — раздался голос, и я обернулся. Моя Дефне опустила стекло пассажирского окна и выглянула наружу, сияя своей открытой, приветливой улыбкой. — Ты в Стамбуле не была восемь лет. Восемь! А с невестками, — она выразительно посмотрела на меня, потом на Идиль и Элиф, — так вообще общалась только по видео-звонкам. Это ни в какие ворота не лезет. Поэтому мы тебя крадём. Да, муж?