Федор Метлицкий. Распад, роман

В ванной Павел видит незнакомого в зеркале — худой, то с вдохновенным, то со страдальческим взглядом, как сейчас, уже с седыми волосками, всегда занятый руководитель фирмешки, над кем, наверно, посмеиваются окружающие. Что это за тип? Какое несоответствие его солнечного, и его неторопливого, но все еще с летящей походкой, с отточенной нарочитостью движений, выпрямляющего спину, подающего себя уже артистически, ощущая, что похож на идиота, ибо молодости нет, и надо заменять ее достойностью. Скрывает дату своего рождения, не отмечая даже юбилеи, чтобы в него, еще молодого, верили сотрудники, что он может (или дело в женщинах?). Он думает о жизненных циклах: в старости вырастают вторые зубы, происходит обновление. Может быть, возможно наступление второго рождения, обновление организма, только что-то засоряет этот пусковой механизм, и ученые откроют. И вдохновляется мыслью: поможет эликсир «Вита»!

Потом одевается. Что за черт! Наметился точно, а надевает все наоборот. Майку ли, трусы, рубашку. У него есть особенность: его действия часто приводят к обратному результату. Обычно одежду донашивает до конца. Ничего не выбрасывает, пытается приспособить. Возможно, скупость — это когда не терпишь исчезновения привычных вещей, перемен. После свадьбы она ежедневно властной рукой выкидывала в грязное вчерашние рубашки и нижнее белье, которые еще можно поносить.

- В аварию на машине попадешь — над тобой в морге смеяться будут: бомж в драном белье.

Это был ее любимый образ: если лежать в гробу — то в хорошем белье. Поэтому она не допускала драного или невыглаженного.

Она была из тех, кто заботится, а потом за это обижается.

- Ну, не заботься! — умолял он.

- Не могу, — упорствовала она.

Павел не мог поделиться с ней угнетающими мыслями о работе. Она очень тяжело воспринимала его неудачи. Его работа была ее незаживающей раной. Тем более не могла бы работать вместе.

Сейчас она перестала следить за ним, и от этого больно.

В спальне, видит он в раскрытую дверь, она садится к трюмо, мокрая и растрепанная после ванны, с ненадолго ожившим лицом. И без косметики у нее миловидное лицо, с плотно сжатыми губами, не умеющими открываться для поцелуя.

Они с женой давно одни, после того как не стало ребенка. Наверно, она хотела бы открыться, поплакать, но поняла, что он не может говорить, и замкнулась в себе. Не могла думать — сразу приливала темная волна отчаяния.

Но он — та соломинка, за которую она еще держится.

* * *

Познакомились они случайно — в институте. Как-то, когда он уже работал в министерстве, она сказала:

- У нас будет ребенок.

Он не мог не жениться.

У ее подруги Галки смотрели на него с насмешкой. Что она в нем нашла, голозадом провинциале? Парадокс времен бескорыстного тоталитаризма.

После свадьбы кто-то позвонил, и она ответила отрывисто, что вышла замуж, вся в испарине.

- У тебя кто-то был?

- Да.

- И… как долго?

- Год.

- Год?!

Павел ушел из дома.

Грозная реальность уничтожила его чистоту. Его мечта о чистоте и невинности не могла ужиться с ужасной реальностью. Где чистота — та, что с детства хранил в себе, и опять приходится изменять себе. Неужели ее нет на земле? Зачем было его целомудрие (тогда не вспоминал, что до нее имел опыт с женщинами)? Отчего сдерживался, храня верность: или из опаски идти против совести, или еще по какой причине? Что это ему дало? Узость жизни, нереализованные комплексы. Взамен свободы, раскрытия всех сил.

С детства мечтал столкнуться с той, с кем они бы сразу узнали друг друга. Она будет такой невинной, единственной, домашней, с кем мог бы начать впервые.

Павел бродил где-то, воображая огромного мужика с ней наедине, терзаясь ревностью. Ревность - это глубочайшая горечь неосуществленной судьбы.

Увидел ее во дворе босиком, оказывается, бродил около дома. Она повисла на нем в слезах.

- Тогда тебя не было, я тебя не знала!

- Но ты любила… другого. И, наверно, не можешь забыть.

Она молча плакала, дрожа от холода.

Любил ли он ее? Отчего же такая острая горечь? Разбита жизнь! Словно изменила, и теперь уже ничего не поправишь. Не может отделить ее прошлое от настоящего. А ведь она может, как и он сам забывал свои измены до их знакомства.

И он вернулся. Это был перелом к омертвлению души — становился обычным взрослым человеком.

Измены — из ощущения временности. Был не прочь изменить ей, заглядывался на красивых — от них чувство, что жизнь хороша, и можно всех любить, и некрасивых жалел, особенно староватых, обнажающих только молодо выглядящие места тела. Сравнивал ее с другими, мог запросто уйти, не было страшно — впереди были многие.

* * *

Случайно встреченная женщина вошла в личное пространство Павла, вернее он в ее пространство, вместе с ее квартирой, и остался там, может быть, на всю жизнь. Это была обычная семья: муж, жена и ребенок. Больше детей тогда не могли позволить. Ей, недавно романтичной студентке, любившей шестидесятников, после свадьбы стало не до того. Время отвело им накатанный путь: заботы о ребенке, нехваток из-за нищенской зарплаты, хотя она тоже работала в издательстве. Но они не замечали нищенства — такова природа молодости. И относительности. На каждом уровне времени — словно так и надо. Правда, сейчас относительность пропала: хочется проглотить больше, выскочить из времени.

Сквозь благостный туман постоянной радости Павел стал замечать, что они с женой разные. Антиподы. Она из старомосковской семьи. Его же провинциальная среда детства породила таким, какой есть, наверно, несовместимым с ней.

Есть люди, выращенные, как в оранжерее, в культурных семьях нескольких поколений, как жена, а есть такие, как он, болтавшиеся на краю света провинциалы, в стороне от центра культуры.

Павел сильно подозревал, что он из той породы, которая была обделена плодами цивилизации. Или вообще казался огрызком естественного отбора в борьбе видов (отсутствие ясной цели, мелькания фантастических догадок из «культуры незнания» дикарей, которые тут же забываются, провалы бесчувствия, неспособность быть успешным, испуганное подстраивание под насилие, короче, аура неудачника).

И был уверен, что выросшие в провинции, как дикая трава, натуры, не ведающие об иной, более сложной культуре, консервативны и гораздо труднее поддаются развитию. Но в нем-то было заложено главное — следовать глубинному направлению своей жизненной энергии, подлинным потребностям, а не тому, что вбивает педагогика, то есть только внешняя сила. По капле выдавливать из себя раба. Здесь тайна подлинного воспитания. Только совпадение необходимого с внутренним влечением. Главное — самопознание. Он не из тех, кто может смириться со своим духовным уродством. Это дает преимущество перед бездумно эксплуатирующими жизнь.

Правда, он сильно сгладил разницу, обтесавшись в среде нового окружения.

У жены проступал характер ее матери-одиночки с густыми хмурыми бровями и усами, суровой коммунистки, в конце жизни ставшей такой же суровой диссиденткой. Она тяготела к норме. При встречах с родственниками неприлично было говорить о работе, жаловаться, хвастаться и т. п., и он благодушно уступал ей во всем. Начиналось это с ожидания встречи. Он ждал с тревогой, что придется притворяться. Так оно и выходило. Они входили, и он делал стойку. Обычно в стойке — не знаешь точно, куда деть руки, забываешь правила политеса. Поэтому забывал раздеть дам. Чувствуя молчание жены, сам молчал, или говорил невпопад. Потом начинал ненавидеть себя, и его прорывало — говорил, что думал. Высказывал нелепые вещи, как провинциал у Шукшина (странно, в других компаниях, без жены, не думал о самоконтроле и говорил нормально, даже умно). Она смеялась над его нелепостью: выставляешь себя перед родственниками провинциальным дураком! И по сей день память об этом не дает ему быть естественным с другими в ее присутствии. В гостях он был как бы обязанным хозяевам, да еще бесплатно угощаясь. До сих пор остались следы давнего, после свадьбы, комплекса — под бдительным оком жены он был с ними сам не свой.

Чем она его привязала? Не зависящим от времени, вечно истинным в ее нормальности, неумолимым, чем-то, что не переделать. И скрытой ревностью, когда воображал, что она может изменить. И хотелось плакать.

Они постоянно боролись.

— Твоя позиция в жизни ясна, — самоуверенно говорил Павел. — Хочешь всю жизнь прожить, спрятав голову под крыло твоих норм. А если я так не могу? Я должен решить что-то в моей судьбе.

Она насмешливо отзывалась:

— Дело не в норме. Не путай приличия и судьбу. Надо знать — что, с кем и когда. А ты раскрываешься перед всеми. И не говори, как проситель. Не объясняй подробно, почему задерживаешься.

— А почему перед той стороной не встает этот вопрос? — добродушно спрашивал он. — Почему должен подлаживаться под них?

— Они другие. Не такие, как ты. Надо держать дистанцию.

— От твоей дистанции холодно.

— Ты должен хотя бы молчать в знак несогласия.

— Не могу молчать! — изрекал он.

— Знаешь пословицу: не мечи бисер…

— С этим, пожалуй, соглашусь.

— Кроме того, не умеешь говорить. Залезаешь в какие-то дебри, которые не умеешь выразить.

— Говорит без запинки тот, кто мыслит шаблонно.

— Тот, кто говорит просто, — глубже других.

— Я высокопарен, когда не могу объяснить нечто. Есть вещи необъяснимые.

— Тогда нечего объяснять. Твой философ Витгенштейн сказал: «Чего нельзя сформулировать в слове, о том следует молчать».

Это был удар под дых — его читаемым тогда философом. Формулировать необъяснимое, значит соврать. В ее стремлении к приличиям, норме есть что-то более глубокое: сдержанность перед тайной чужой личности. Наверно, она не любила в нем фальшь открытости, похожую на разгильдяйство.

Перед ее умственным взором всегда стоял образ идеального мужа, умного, честного и чуткого, не мальчишки, унижающего себя несдержанностью, — обычно из среды знакомых.

— Вот он бы не сделал этого.

Икона висела недолго — идеальный муж совершал нечто недостойное: изменял жене, запивал, разводился. Павел торжествовал. Но уже появлялась новая икона.

— Вот он бы…

Тот проваливался, и он снова неколебимо воскресал.

Позже образы чужих идеальных мужей, подобные Дориану Грею перед его идеальным портретом, померкли. Наверное, Павел вырос в ее глазах.

Что он мог дать, если сам не успокоен? Может быть, хотел отторжения? Для новой любви? Иногда ему казалось, что жена — обуза, всю жизнь мешала творческому порыву, встречам с другими женщинами. Если бы не она, его жизнь повернулась бы по-другому: не было бы ее глубочайшего неверия в его дело из-за ее феноменальной трезвости, что всегда оставляло второстепенным то, что для него было главным. Возможно, обнищал бы, но зато стал самим собой, свободным в выборе, прожил бы так, как всегда хотел жить.

Но чувствовал, что ее практическая философия гораздо значительнее его абстракций, и какой-то душевный забор мешает принять ее. В результате стал подкаблучником, послушным во всем. И вот что странно: это так удобно и комфортно, что другой жизни не хотел. Наверно, так личинка благодушествует в своем коконе.