Федор Метлицкий. Распад, роман

В самолете к Павлу подсел откуда-то вынырнувший Печенев.

— Продолжим? — дыхнул перегаром, и почему-то подмигнул Олегу.

Для Павла этот городок стал враждебным. Ничего не осталось из прошлой привязанности, казалось, от него окончательно отделился свет — бездонный источник детства. Душа в тумане солнечном живет над облаками — самолетным зудом. Вот в пятнах водорослей цветет залив, сияя прямо в душу чудом. Вот берега неведомой земли покрыты тундрой, неземною флорой, мягчайшим мхом, где шикша исцелит, и карлики-рябинки — красным флером.

Олег спросил:

— Что случилось? Ты чего такой?

Павел почему-то не мог быть искренним с ним, делиться своим тяжелым предчувствием.

2. Фонд «Чистота»

Наконец, больной от перемещений в неблагоприятных пространствах, выпивки и неправильной еды, Павел возвратился в привычный ритм.

Он соскучился по жене, но почему-то сразу с аэродрома повернул на работу.

По пути загляделся на многоэтажный финансовый офис, — огромную пирамиду с затененными, слепо отблескивающими на солнце стеклами, с бесконечно уходящим, раскрывающим в свободу пространством помещений. Это владение бывшего соседа, наладившего в подвале их дома торговлю водкой «Абсолют», где постоянно дежурили огромные фуры, вызывая раздражение жильцов. Провернув ослепительную операцию, теряя бумажки «черного нала», он исчез из лап налоговой полиции, и вскоре объявился крупным финансистом. Мечта, в начале миллениума, малого бизнеса, брошенного на произвол своей судьбы. Интересно, как себя чувствуют обладатели таких космических зданий? В постоянном изумлении привалившим счастьем, или боязни отъема? Или парят в иных измерениях, где уже не нужно искать еще что-то?

Павел спокойно смотрел на этот недоступный, и потому не нужный ему мир. От недоступности стал не завистлив и аполитичен.

Но вот чудный, салатного цвета особнячок, двухэтажный, с колоннами! Обетованный берег, с чистым садиком за ажурным чугунным забором, расставленными в цветах фигурками, где так хорошо посидеть в обеденный перерыв. Внутри такой оранжерейный уют, что в нем исчезает привычное понятие работы, — чистое творчество, искомый идеал Фонда «Чистота». Ему бы вполне его хватило. Лимитческая мечта о достаточном по площади и оргтехнике, красивом собственном офисе сублимировалась в тревожные сны, тайно сопутствует всей его дневной жизни. И эта боль не отмерла.

Вошел в свой офис, чуждый после увиденных пространств. Тяжело было возвращаться к суете работы. Его внесло из открытого заманчивого простора в какую-то диккенсовскую колею нищеты и выживания.

Офис Фонда «Чистота» — одна большая комната, со старой советской мебелью, перетасканной еще с прежних работ, с выгородкой из шкафов — его кабинетом. В окне видны голые ветки высоких, выше пятого этажа, деревьев, и на вершине, на ветке висит черная грязная шапка. Непонятно, как она туда попала?

Убогость офиса — «сарая» с дореформенной мебелью скрашивает оранжерея ожиревших от искусственной жизни толстых и колючих растений, обхаживаемых сотрудницами, — от красных и коричневых до зеленых, черных и белых — веерами листьев длинных кинжальных, топориками, кактусовидных, хвоевидных, вьющихся по стенам. Некоторые цвели яркими цветами, не несущими отрады дачных цветов. Противоядие тяготящей атмосферы офиса.

Здесь он погружался в тень, затрагивающую саму жизненную энергию.

* * *

Немало прошло с того дня, когда после стояния у Белого Дома среди защитников демократии от гекачепистов Павел двинулся в поход за очищение общества с немногими соратниками.

Несколько тупиковых месяцев они прожили в центре, но беда не приходит одна — были выселены вместе с предприятиями из-за их, якобы, экологической опасности и необходимости реконструкции зданий. Причины объективные, делающие бессмысленными возражения и пустяковые намеки на предвкушаемые администрацией огромные доходы от тех зданий в самом центре города. Тогда еще не обозначилась проблема рейдеров, отнимающих собственность хитроумными способами. Однако им пообещали замену. И тут же, после их выезда, вышло постановление о передаче помещений в аренду только через конкурс. А у них, общественной организации, нет на это денег. Места не было, жить стало не на что.

Выбросив балласт, вновь голые, без прежнего оптимизма, временно переехали в одно из обветшавших зданий, огороженных глухим забором, с постом охраны, принадлежащих сомнительным владельцам, которых никто не видел. Олег Николаевич, депутат Думы, все же помог подобрать это помещение, временно, для них почти бесплатно. Мол, договорился, как-нибудь отработаем. Ничто так не постоянно, как временное. Павел чувствовал, что не надо было сюда влезать.

Вещей накопилось очень много — они вызывали странную боль, каждый клочок бумаги. Архивы — хранители тяжелых и горьких лет борьбы за выживание, дорогие ему документы: опасные бухгалтерские отчеты; ужас приходящих платежек, изымающих деньги, казалось, из самого нутра; благотворные в глубине счета, направленные должникам; ведомости нищих зарплат и скандальные книги учета рабочего времени; отключавшие от работы судебные и арбитражные дела, оставившие седину на его висках; страстная переписка со многими организациями и людьми, кончившаяся ничем. Старые программы — яркие воспоминания о безумных надеждах и боли невоплощений, бизнес-планы: словно штурмом пытались взять небо! Та жизнь откипела, отошла, и никому не нужна, даже самому Павлу. Странно, но и прожитая впустую жизнь тоже дорога. Какие же остаются зияния на месте человеческого опыта! Его опыт умрет вместе с ним.

После переезда на окраину города пытался организовать, спланировать, структурировать работу, а сослуживцы, в душевном погроме, глазели по сторонам в недоумении. Смотрел на них, прибившихся к нему в поисках заработка, из расформированного министерства, где он начинал работу. Без достаточной или востребованной квалификации, кому некуда идти. Вынырнули откуда-то из дефолта, безденежья и нищеты, в глазах виден животный страх за существование. В сущности, в таком же состоянии, что и он.

Павел шкурой ощущал, что Фонд все больше погружается в серую тень — с тусовками непонятных личностей, жаждущих приобщиться к чистому делу. Ощущение неслыханной свободы, которое было у Белого дома после поражения ГКЧП, лишь изредка мелькало чем-то особенным в душе. Павел обнаружил: в нем не стало былого энтузиазма.

Вот он спешит на переговоры, на полезные делу выпивки с нужными людьми и приятелями-бизнесменами (посоветоваться, как быть дальше), чтобы потом страдать от «производственной травмы». Сколько на улицах, в парке народу! Мешают на пути толпы праздношатающихся зевак, неуступчиво не дающих пройти, мельком смотрит на огромное движущееся колесо-карусель с парочками в люльках, на катающихся на детских машинах взрослых здоровяков. Как хорошо лениво сидеть на скамейке и жевать воздушную кукурузу! Какая там чудесная жизнь, без стрессов и бессонницы! Он с ними в разных ритмах, в разных измерениях.

Вся страна живет в ином измерении. И только он — все время бежит, с изумлением глядя на гуляющих в рабочее время.

В Думе бежит по этажам, потея, записывает что-то на коленях, ждет в кабинете депутата Олега Николаевича, друга молодости, пока тот полчаса разговаривает, похохатывая, по телефону, унижен, не хочется иметь с ним дело, и решает больше не приходить.

У Павла внутри — вечная тревога, забота, вечный бег. Разве это нужно человеку? Не оставляла тревога неясности, угроза — где-то впереди — банкротства. Организация висела на ниточке, и вот-вот могла развалиться. Вернее, просто тяжело на душе, вне всяких резонов. И никто до конца не понимал этого, да и что толку от понимания.

Фонду нужна была поддержка государства. Пошел к одному из руководителей курирующего ведомства. Это оказался бывший министерский шеф, куривший «Данхилл», присылаемый ему еженедельно с Запада.

— Аа, — наигранно обрадовался он, изящно повернувшись толстым телом. — Добились: время изменилось.

Видно, спокойно ждал падения империи, заботила лишь мысль остаться на новом месте в прежней стабильности.

— Предлагаем дело, — говорил Павел. — Оздоравливать людей, их психику.

Чиновник, влезая в рукав пальто:

— Участие в наших программах — это реклама для вас. Нужно оплачивать. У него четко определены финансовые возможности для своего круга исполнителей. И, может быть, где-то в глубине души боится возможного возвеличения какого-то слишком прыткого Фонда. Тут какие-то нюансы.

— Мы предлагаем свою рабочую силу.

— В утвержденном плане мероприятий такой раздел не предусмотрен, — вздыхал он. — Нет финансирования.

— Нам не надо, мы сами. Пусть результат будет числиться за вами.

Он не верил.

— Увы, нет в плане мероприятий.

— Не хотите, чтобы даром помогали? Не вам, а населению?

— Без денег работает только дурак.

Забыл, что посягнул на Иисуса Христа.

— Значит, отказ?

— Увы, хотели бы, но…

Другой чиновник, упитанный — от нехватки времени, чтобы следить за собой, озабоченный трудностью решения, куда вести отрасль, глядя прямо в глаза, кратко резюмировал суть его интересов.

— У меня проблема мусора. Если так будут валить, в реку пойдут тяжелые металлы, а это отравление питьевой воды.

Фонд — вне их интересов. Они не могут выйти за рамки определенных им целей. Это не бюрократизм (то, что называют бюрократизмом, более легкая проблема), а замкнутость в выделенном поле интересов, где они пасутся. Павел со злостью думал: их интересы не имеют ничего общего с движением мира. Поэтому цивилизация отклонена от истинной цели человечества. И не мог согласиться!

Может быть, они правы, и общественники не нужны, не отвечают их нынешним потребностям? Они имеют аппарат давления для получения результата. Не то, что мы: за нашей спиной нет гарантированной зарплаты, нет репрессивного аппарата, и приходится выкручиваться самим. Наши умы отягощает сама неизвестность, трудность получения денег и результата, когда вся работа строится и зависит от обязательности и веры сотрудников, и впереди смутно. На госслужбе такие тревоги не приходят в голову, потому что финансовый тыл обеспечен заранее. Для власти уход экономики в тень — преступление. Хотя ее бессилие выдают плакаты на перекрестках — на черном, переходящем в белое фоне: «Пора выйти из тени!». А для нас в этой тени — кровь и разочарование, попытки спасти бизнес, успех и банкротство.

Отчаяние Павла — уже другой природы, чем в юности, когда не знал, как себя вести, искал в себе определенности. Это осознание, что его дело, его личность по прежнему никому не нужны, никого не смог зажечь. Его усилия оканчиваются ничем. Может быть, он неудачник оттого, что предлагал, как готовый продукт, слишком общую, обширную концепцию — всегдашняя ошибка прожектеров. Хотя уже прошел долгий путь конкретизации его концепции — ею стали интересоваться деловые люди. Побеждают те, у кого примитивно ясная и востребованная цель. У чемпиона — пловца она предельно ясная — проплыть сто метров за пятьдесят секунд. И ему надо бы отринуть смутную цель, убивающую жизнь, или сделать ее простой, совместимой с возможностями.

И он нашел такую цель — чудодейственный эликсир «Вита».

* * *

Телефон молчит — признак отсутствия процесса труда. Слышен обычный треп. Слава богу, вроде бы все мирно. Он и коллектив живут в разных ритмах. Они, в основном из развалившегося министерства, где сам начинал, прибились к Фонду, как к спасительной соломинке, и принесли все свои офисные привычки. Он не следил, что творится с дисциплиной — неловко было бы, и за себя, и за них, да и жалко их: каждый день тянуть лямку, и рано вставать! Разрешать прогуливать — нельзя, ибо разрешение — это уже правило. Но был уверен, что при таком доверии им не позволит совесть.

Павел виновато проскальзывает в кабинет. Сотрудники задвигались, показывая рабочее оживление.

— Хозяин приехал! — сказал Коля и заржал. Безответный старательный, но ничего не умеющий курьер Коля, из неблагополучной семьи, в детстве задетый менингитом. Он жил в своем мире вечного детства, разговаривал сам с собой, громко похохатывая, и постепенно намагнитил Павла — тоже стал разговаривать с самим собой. В конце концов, и он жил в собственном мире, недоступном другим. Но иногда у Коли, чем-то физически угнетаемого, были красные усталые глаза, он не понимал, в чем дело, за что? К нему относились, как к естественному несовершенству природы. Он стал истинным сыном Фонда. И, возможно, его эмблемой идеальной чистоты.

— Не замерзли, миленький? — фальшиво-ласково пропела Домохозяйка. — Может, чайку согреть?

Она соседка Павла по дачным участкам, выделенным бывшим министерством. Не знает корпоративной субординации, и это покоряет. Ее опекает жена.

Шумно встает, здоровается за руку грузный зам Пеньков, с широким багровым лицом и гусарскими усиками. Он любит рассказывать истории из жизни в высших сферах: «Заходит ко мне в кабинет министр, я вынимаю бутылку из сейфа…». Показывает нарочитую независимость. Былое величие стало его болезнью. Может быть, в его чинопочитании скрытая ранимость?

Радостно поднялся бухгалтер, приятель с министерских времен, с острой бородкой, щуплой фигуркой, специально приспособленной, чтобы уклоняться от нагрузок и трудностей.

У него разлад в семье, жена почему-то восстановила против него дочь, ленивую и несуразную. Поэтому его тянуло в Фонд искренно: «Прихожу как бы в ашрам! Хоть подышать здесь свободно», — восклицал он, глубоко вдыхая затхлый воздух старого здания.

— Надеюсь, не влюбился? — сдержанно спросила красивая Лена, глядя на Павла влажным взглядом. В ней тоже нет покорности субординации — знает, что не равнодушен к ее женским прелестям.

— Не хватило времени, — ответил он, благодарный ее искренности. И, вспомнив правозащитницу Катю, уже смотрит на нее трезво, ее взгляд не действует.

Когда-то, в министерстве, он называл ее Ундиной. У нее благородно ухоженная кожа, слегка вывернутые полные губы, для поцелуев, и приоткрытая полная грудь из выреза мохеровой кофты. Вечером после работы они ждали, когда все уйдут. Она сидела в уютном уголке за шкафом, у зеленой лампы, на стене фотография ее красавицы-дочери, излучающей беззаботную радость.

Словно кролик, Павел шел к ней, присаживался — колени в колени. Она отбрасывала учебник латинского языка, который читала просто так, из внутреннего позыва. Они наперебой сражались со стыдливостью, читая стихи. «Я сплю, как в раннем детстве спят», — шептала она из Пастернака. Павел вторил Блоком: «На небе празелень, и месяца осколок… Молчи, молчи, о том не говори…»

Она читала Исикаву Такумото: «Однажды, развеселившись/ Легко я на руки поднял / Свою мать… И так сжалось сердце». Он отвечал им же: «Заветной мечтою моей жены/ Было научиться пенью./ Теперь она не поет». Словно смотрел в будущее.

- Отвернись, что-то скажу, — шептала она. — Ты мне очень нравишься. Сижу сзади и все время на тебя смотрю. Такая милая головка. И затылок.

— Небритый, — говорил он.

— Никогда такого не было — иду на работу с радостью, что там ты. А когда задерживаешься, то жду с радостью.

Он что-то бормотал, вроде: «И ты тоже ничего».

Она шептала:

— Мне нравятся мужчины, в которых есть женственное начало. Потому что обычно мужчины бессердечны.

Это слегка коробило его мужское самолюбие.

Она признавалась:

— Ты знаешь, как много я пережила!

Умела оценивать себя трезво. Она, психолог по образованию, любила классифицировать людей, которых мало ценила, в том числе и себя. В платье наподобие кимоно (была с мужем-бизнесменом в длительной командировке в Японии), сама похожая на японку, с широким лицом и полными губами. Не выносила семейных тягот, и желала иных наслаждений, наверно, это он сам в юбке. Они сошлись на любви к поэзии. Зав машбюро Дора, высокая жилистая тетка, неприятно морщилась.

— Смотри, она тебя сожрет. И не подавится.

Она жалела Павла. Он изумлялся: как это можно говорить так о чистой Ундине?

Его неожиданная женитьба и хлопоты по созданию Фонда отдалили их, очистили отношения. Может быть, из-за иерархии? Но прежняя аура влюбленности помогала им. Любовь женщины — незабываема. Но сейчас то волшебство исчезло.

Сурово молчит за своим столом секретарь Дора. Постарела, с худым лицом (болезнь почек), приобретшим измочаленный вид, отчего выделялся нос. Она сумела получить от министерства квартиру, и не могла насытиться рассказами. «Сидела дома. Квартиру протирала. Так люблю! Не устаю. Плинтуса до блеска протерла. Даже всплакнула». Своя квартира — это было чудо, за пределами существования. Это чудо заменило ей все, о чем мечтала в жизни.

Павел чувствовал себя виноватым, и потому энергичным. Наверно, разболтались, не смирившись с потерей в зарплате.

Стол его завален бумагами. Он смотрит на документы, письма, как на математическую задачу, воображая адресата и стараясь подцепить его в расставляемые сети. И надо в компьютере сокращать текст, чтобы влезал по объему в одну страницу — длинное не читается; тут секретарь Дора с пачкой отксероксованных писем на подпись, он подмахивает, пока рука не отсыхает, как у Некрасова. Главное, нужно провести выставку и показать новый препарат. Не в успехе дело, а не прогореть бы финансово! Это — работа целого предприятия, со всем его сложным механизмом: тонким, на грани психологии «окучиванием», по выражению Пенькова, участников, заказчиков, поставщиков, и арендой, строительством, и опять договорами, сроками, бухгалтерией…

У плеча ждет бухгалтер с финансовым отчетом; давно сидит приглашенный гость; Павел забывает поесть, отчего Дора сурово выговаривает. Особенно сложны эпистолярные отношения с губернаторами: того убили, того арестовали, тот сбежал с деньгами, — приходится искать имена новых избранников, их биографии, чтобы приноровиться.

Ему иногда кажется, что они не дают ничего, а только через трудности непрофессионализма оформляют необходимые бумаги — программы, письма, счета — лишь для поддержания штанов. В эту яму влезают люди, становясь теми, как есть. И стоит только вылезти из нее, там, наверху, начинается истинная жизнь (может быть, такая же иллюзия жизни). Неужели вся история копошится в этих обескровливающих интересах, и это определяет ее развитие? Странная эта отвлеченность копошения, необъяснимо, неосязаемо приносящего скудные доходы.

Фонд стал обычной организацией: даже в таких маленьких ячейках воспроизводится бюрократическая структура с обыденными проблемами помещений, денег, интригами. Соратники видят дело как нечто объективное, обязательное, данное свыше, кормящее из какого-то сакрального бюджета. Сверху думают, страдают в сомнениях, в ответе за все, а снизу — отчужденная рабочая машина.

Как он допустил, что его крылатое дело превращается в рутину?

Самое страшное — ноша ответственности, он один должен решать, куда идти и как выжить. Не с кем посоветоваться, никто сторонний не поможет — для этого нужно влезть в дело так, как он. То есть самому развивать дело. Самому решать, решаться. Да и просто уметь зарабатывать деньги, без которых завалов не разгрести.

Где далекий результат, и каким он будет — Павел уже переставал соображать. Но знал, что результат будет. Откуда эта юношеская целеустремленность в чудесный результат, вопреки требованию истории: молись работай, все предрешено? Утробная необходимость достичь цели? Стремление одолеть предчувствуемый крах всей жизни? И зачем это нужно? Возможно, эта необходимость, коей тяготился, была древней самоорганизацией, лишь для выживания.

В кабинет зашел Печенев, только что прибывший из командировки.

— Это же не работники. Таким платить не за что. Кто не приносит, тот не ест.

Павлу претит, что тот на его стороне.

— Мне нужен размах. А ты даешь мелкую работу.

— Чтобы вышел размах, надо сконцентрироваться на одном деле. И решать самому вплоть до мелочей. Черт спрятан в мелочах.

— Да, так. Но это узко.

— ?!

— Надо все изменить. Выгнать бездельников. Поручи мне сотрудников. Выметем весь сор, я привлеку стоящих людей. У меня связи.

Павел усмехнулся. Неужели он хочет подобрать своих? Странный разговор стал надоедать.

Уезжая, Павел жестоко бросил сотрудникам, от безысходности: нужно переходить на труд прибыльный, на иной подход к оплате — выплачивать премиальные, и хорошие, от привлеченных каждым средств, прямо или косвенно. Это никому не понравилось. Ему все еще кажется, что они не разбегутся из-за нищенской зарплаты, у них есть искреннее влечение не только к ожидаемым большим деньгам, но и к нему. Коллектив внутри обладает неким общественным оптимизмом, бессмертием. Павлу среди них становится хорошо, словно отпускает что-то, отторгавшее от них.

«Ты в этом уверен? — усмехалась жена. — Они любят свои семьи, близких, а ты лишь частица их жизни, по обязанности». На это Павел отвечал: «Кажется, сумел внушить им нечто, не то возможность зарабатывать больше, не то что-то более высокое». Та вертела пальцем у виска.

Не может быть! Для него порядочные люди те, кто в нынешнем положении остался с ним. Да, они держатся на ниточке его веры в успех. Зависят от него, замирают, когда выдает зарплату. Работа для них — средство существования, и ее надо скорее изжить. А для души — все, что вне работы: вольный отдых в садах и огородах, ночные клубы с таинственным мельканием огоньков на лицах прильнувших пар, тусовки с друзьями, лежание на диване перед «ящиком» или чтение детективов.

Какого рожна ему надо? У всякого так расставлены приоритеты. Нормальный коллектив, иного, наверно, не будет.

* * *

Что-то изменилось с появлением новых сотрудников — кандидатов наук Печенева и Королькова. Дора высказала по поводу Печенева нечто по-женски глубинное:

- Этот человек неприятен. Вот увидите, еще наплачемся. Посмотрите на него — лицо неандертальца. Взгляд из-под бровей — тяжелый. Он тебя загипнотизировал.

- Вы что, дамы, он красив!

И правда, в его по-мужски твердом лице есть что-то от неандертальца: слегка покатый лоб, острые скулы и густая шевелюра.

- Смотри, чтобы не подставил.

Павел был поражен перемене в Печеневе. Куда делся его романтизм, хотя и мрачноватый? Во время их «хождения в народ» тот с целью познания жизни пошел пешком вниз по Волге. Зашел в каком-то городе в проходную завода и стал расспрашивать: как живете, что выпускаете.

- Сейчас, сейчас, — сказал охранник. — Сейчас придут знающие люди, все расскажут.

Печенев немедленно принялся записывать. Подъехал «черный ворон», из него выскочили люди в погонах и окружили его, прицеливаясь из пистолетов. Он сидел в кутузке и сочинял самое длинное произведение в его жизни: автобиографию и объяснение. Через три дня ему дали пинка под зад и вышвырнули вон.

Павел уехал на родину, потом снова перевелся на очное отделение, и с тех пор ничего о Печеневе не знал, тот загадочно исчез. Говорили, что сел за что-то. Но у Павла осталось тепло памяти их похождений…

Печенев сразу расшевелил болото дирекции Фонда. Сказал грубо, как в пустоту, оглядывая всех, словно хотел найти что-то для себя.

— Гнать надо твоих работников. Бездельники. А этот, больной недоумок — зачем?

И кивнул на спавшего, положив голову на руки на столе, курьера Колю. Тот работал по сокращенному рабочему дню, плохо говорил и писал, но как курьер не сделал ни одного прокола. Знал весь город назубок, выполнял поручения буквально, в министерствах не уходил, не ведая чинопочитания требовал от секретарей поставить на копии письма печатку и подпись с расшифровкой. Правда, к чему бы ни прикасался, все разбивалось или ломалось. На его счету не один сервиз. Поэтому его старались держать в отдалении от посуды и оргтехники, коей он особенно интересовался.

Зам Пеньков уставился на Печенева всем широким багровым лицом, ревниво пробасил:

— Ну, давай, давай. Посмотрим тебя в деле.

И вздохнул.

— Надо пробовать. Где они, хорошие работники?

Он всегда занят. Пытается расположить стенды первой выставки-шоу, посвященной эликсиру молодости, так, чтобы не платить за аренду лишних квадратных метров площади, сделать разделы по отраслям так, чтобы, не дай бог, конкуренты не оказались рядом. Он всегда показывает незаменимость и жертвенность в работе. Звонит шефу в двенадцать ночи домой: «Так устал! Только что вернулся из ЦВК (Центрального выставочного комплекса). По твоему поручению промерял площадь нашей выставки. Вот, рулетка еще в кармане». Его Павел ценил за профессионализм, годами выработанную чиновничью пунктуальность и дисциплину, аккуратность и дотошность, даже мелочность при вникании в дело. Он дисциплинирует молодых сотрудников своей чиновничьей тщательностью. Это крайне облегчало его ношу, мог на него положиться.