Красивое сердце

— Не принудил. Жених хорош, — также тихо отозвалась Даниэла. Внутри неё боролись две жизни, два длинных отрезка воспоминаний с совершенно разной судьбой. Под настойчивыми «мяуканиями» младших ей не оставалось ничего другого, кроме как скорее побороть это.

— А что тогда? Если не принудили, то чего бы тебе грустить? Так и знай, мы всех на уши поставим, если ты будешь несчастна! — Авдотья наигранно хмыкнула, поставив руки в боки и задрав подбородок вверх, на манер тётушки.

— Хоть до царей пойдём! — Устинья вторила ей.

— Да, да! Не послушает Пётр Алексеевич, пойдём к Ивану Алексеевичу!.. Или на могилу к нему, если помрёт всё же! Дух из-под земли достанем!

— Что ты такое говоришь?!

— В чём я не права?! Все знают, что здоровье Его Величества сдает

Пока сестры бранились, Даниэла молча улыбалась. Напряжение отступало, утягивая за собой и боль. Потихоньку, капля за каплей, воспоминания и ощущения двух жизней сливались воедино. «Теперь я понимаю, почему людям не разрешают помнить свои прошлые жизни. Это тяжело».

— Покажите-ка подарки, и что сами накупили. — прервала она спор одной короткой фразой.

— Вот так! Снова улыбаешься, любовь наша! — Устинья кинулась к ней на шею и совершенно бесцеремонно потёрлась лицом о грудь Даниэлы. — Примерим-ка! Авдотья Андреевна, наряды!

Девчонки позвали слуг и вскоре те принесли в комнату четыре больших короба со всевозможными одеждами, тканями и украшениями. «По всей видимости, они кидали туда всё, что им понравилось», — невольно подумала Даниэла, перебирая обновки сестер.

Весь оставшийся вечер они красовались новыми платьями и Даниэла совершенно забыла о прежнем трауре по ментальной целостности. Её родные сёстры были прекраснейшими и любимейшим ангелами, коих она холила и лелеяла, и понимание того, что не во всех своих жизнях она была изгоем, давало внутреннюю силу. Да и характер её медленно менялся — в 21 веке она всегда сторонилась эмоций и, можно сказать, не чувствовала их так, как другие люди. У неё был свой замкнутый мир и понятия, которые не принимались окружением. Мама из той жизни говорила ей, что она даун и умственно отсталая, при этом ко врачу её никогда не водили и диагноза такого у неё не стояло — те родители боялись, что соседи будут плохо говорить о старшем сыне и не найдут ему невесту. «Я всё понимаю. Если сестра больная, то как же продать брата?» — сказала она как-то, за что потом ходила пару дней с красными, змееобразными следами вокруг шеи.

Здесь же, в 17 веке, она знать не знала, что эмоции живут отдельно от неё. За исключением официальных обедов и встреч, она, будучи Марфой, не скупилась на скандалы, ворчание и женские манипуляции. Сёстры ей восхищались, отец баловал, а тётушка, пусть и читала нотации, никогда сурово её не наказывала. Словом, она была довольно капризной в будуарных беседах.

Симбиоз замкнутой, холодной девушки и капризной, но утончённой аристократки постепенно обретал форму. И Даниэлу это пугало и успокаивало одновременно. И она даже подумывала придумать себе имя, чтобы отличать нынешнее состояние от «чистых» жизней. Даниэла — 21 век, а Марфа — 17—18 век, и будто бы во избежание путаницы ей хотелось называть себя как-то ещё. Так, чтобы она одна знала это имя и могла напоминать себе о пережитом опыте.

Но это всё размышления, которым, как бульону на говяжьих костях, требовалось время на приготовление.

— Покойного сна, проснись с улыбкой! — подмигнула Устинья, стоя вплотную с сонной Авдотьей, после чего захлопнула дверь в покои старшей сестры.

— Утра вечера мудренее или это не из этой сказки?

𖣔 𖣔 𖣔

Вечером в гостиной было тихо — часть слуг суетилась на кухне, часть сопровождала Устинью на прогулке по Кукую, а Авдотья целый день спала — видимо, после поездки сильно утомилась и нагоняла убегающий отдых уже дома. Отец был на службе. Даниэла читала возле печи-голландки в лёгком шёлковом платье, полностью закрывающем все женские прелести.

— Закончила, — захлопнула она книгу и наконец встала. Пламя пригрело её настолько, что хотелось освежиться. Аристократка подошла к ближайшему окну и распахнула его — снег уже лежал на крышах домов, как белое покрывало. Издалека раздавались колокола церквей, возвещающие о наступлении шести часов.

— Ты же здесь? — сказала она в пустоту. Из воздуха над её головой появились сначала светящиеся рога, а затем и всё остальное.

— Хочешь поговорить? — Аспергиус, который исчез и не появлялся после смотрин неделю назад, вновь престал перед ней — такой же, как и прежде, будто бы нереальный. — Да. Знай я, что ты сразу появишься, позвала бы раньше.

— Хм?! — Не думала, что слуги хаоса действительно захотят общаться с людьми как с равными собеседниками. — облокотившись на подоконник, она искоса посмотрела на него. — Слуги хаоса? Ты про Аспергиусов? — Я думала, это твоё имя. — И да, и нет. — он задумчиво облетел он её, — Зови как хочешь, Даниэла.

— Говоря об этом Как называется моя ячейка?

— Муи-и-ннн-ааа-иии-сэика-майо, — Аспергиус вдруг исчез с прежнего места и появился прямо перед её лицом, внимательно всматриваясь в девушку своими золотыми глазами, — Стало интересно? Боишься? Радуешься? Что, что из этого?

Девушка чуть нахмурилась и изящным пальцем оттолкнула его подальше: — Не приближайся так, это нервирует.

Хранитель пустонии как ребёнок заметался на месте, мотая рогами в нетерпении:

— Так что, что же случилось? Почему ты меня позвала? Почему спросила про ячейку?

Изначально Даниэла собиралась честно сказать, что выбирала себе «кодовое имя», но услышав странное название для хранилища своей души и столкнувшись с таким нетерпением от мифического сатира, она передумала.

— Скучно, — капризно протянула она и надула губы. Раз так, останется Даниэлой. Какая разница? — Прекрати мельтешить перед глазами. Ты слишком шумный.

— Звучит как оскорбление это же оскорбление да? Меня ещё никто не оскорблял! Не то, чтобы я часто общался с людьми Всё же ты странная.

— Отчего же?

Он сделал в воздухе пируэт, приземлившись на пуфик для ног, стоящий в неосвещённом углу:

— Люди часто винят друг друга. Я столкнул два твоих сознания и заставил пережить боль. Вместо гнева ты зовёшь меня, когда скучаешь Разве не винишь меня? Не злишься? Ты должна злиться!

Даниэла вопросительно приподняла бровь:

— Не должна.

— Вот видишь! А ещё спрашиваешь, почему ты такая странная! Ууу-и-и ммми-и-и! (Не понимаю!)

— Ты объяснил, что мог. Да и ситуацию уже не исправить. Я не собираюсь спасать мир, у меня нет интереса к геройству, но если надо прожить эту жизнь с осознанием того, что моё существование может повлиять на то, выживет мир или нет я справлюсь. Главное не думать об этом так часто, как ты этого от меня хочешь.

— И всё же ты странная

— Могу сказать тоже самое и о тебе. Ты слишком эмоционален для наблюдателя?

Аспергиус гордо вскинул голову и фыркнул:

— Я сам выбрал чувствовать!..

— Этим ты и необычен. Я не видела других хранителей пустонии, но внеземные существа в моём понимании далеко не такие, как ты. — Даниэла закрыла ставни и, тяжело вздохнув, села в кресло напротив пуфика для ног, — Впрочем, отложим эти рассуждения на потом. Раз ты всё равно здесь, то расскажи о себе ещё. Что такое пустония, по какому принципу вы работаете, кто такие Аспергиусы Также мне интересен ваш язык. Я могу его выучить?

Аспергиус скрестил руки на мохнатой груди, пристально уставившись на девушку с хитрым прищуром. Его контакт с людьми до этого ограничивался лишь путешествием в один из их городов когда-то очень давно, когда он только появился на свет. Но следил он за ними всегда. Люди были одними из творений пустонии, похожими на них самих. Хранители, выбравшие познать колебания пустонии, узнавали о «чувствах». Поэтому Аспергиус знал, что чаще всего живые существа при близком контакте с пустонией испытывали страх, гнев, печаль однако он до сих пор не мог понять, чем же движима Даниэла.

Но рассказать ей больше ничего не мешало. Поймёт она или нет — уже другой вопрос.

— У нас нет как такового понятия «себя». Мы можем как чувствовать, так и нет. Практически никто не хочет «чувствовать», потому что человеческие страсти слишком чужеродны для нас, словно неизлечимая болезнь. — он перевёл дыхание, а затем продолжил, — Пустония — это энергия, это сущность, жизнь, смерть, лист, человек, дерево, металл, радость. Это всё, что ты захочешь. Также и мы. Мы наблюдаем за ней, а она — за нами. Таких, как у вас, имен у нас нет. Для нас важно не само имя, сколько то, что ты в него вкладываешь. В языке пустонии самое важное — это «звук». Наша магия, если переводить на современный язык, рождается из звуков, а не из слов. Мы вкладываем в них намерения и поэтому они обретают смысл.

Даниэла придвинула ноги к себе и, обняв колени, положив на них голову:

— Научи.

Аспергиус несколько неловко постучал копытами, после чего начал медленно говорить: — Язык пустонии звучит не так, как человеческий. Он идёт не от горла, а отсюда, — он коснулся копытцем своей груди, — Почувствуй, как звучит для тебя намерение. Как оно пахнет, как выглядит, какие буквы тебе хочется произнести, а какие — нет. Ни для одного слова нет фиксированного звука. Закрой глаза и глубоко вдохни, а затем ну, представь, что у тебя из сердца что-то вырывается, а рот становится проводником. Если выучишь, то сможешь видеть потоки пустонии Чувствовать, где они рвутся, связываются и сплетаются в новые. Некоторые люди знают наш язык, но почти никто не умеет использовать его по назначению. Кхм, ты всё поняла? Тогда пробуй

Он замолк, трепетно прижимая лапы к груди, а через секунду и вовсе сбежал, будто отвергнутый первой любовью школьник.

Даниэла ещё как-то время смотрела на то место, где он витал, после чего вернулась к себе в комнату. Усевшись перед зеркалом на туалетном столике, она взяла себя за горло и закрыла глаза. Под тёплой ладонью чувствовалось, как мерно вздымается и опускается хрящ, как расширяются лёгкие, как течёт слюна. Как бешено бьётся сердце, увлечённое новым таинством. На удивление легко ей было представить, что сердце её оплетает трепещущий комок из света и искр.

— Ы-ы-ы м-мм! — выдала она и вся вздрогнула, согнувшись в груди, — Э-э э ыыы

Служанка Соня, собиравшаяся было постучать к госпоже, остановила кулак в трёх сантиметрах от двери. Увидев её странное выражение лица, другая служанка подошла и шёпотом спросила: — Что застыла то?

— Прислушайся

Вторая девочка осторожно приблизилась к щели, услышав тяжёлое хрипение, как у генерала после выпивки, и отвратительные гортанные звуки.

— Может, государыня плачет?

— Не похоже Думаю, она поёт.

— Ох, — вторая служанка зажала рот ладошкой, сочувственно посмотрев будто бы сквозь стену.

— Давай не будем говорить, оставим её наедине.

— Да, да, давай пойдём

Девочки спешно ушли, предупредив всех слуг в доме, чтобы не беспокоили юную госпожу.

Примечания

1

"Цветок тебе" с французского

2

"Цветок тебе" с французского

3

"Цветок тебе" с французского

4

"Цветок тебе" с французского