Пятое управление

Сергей Александров

Пятое управление

Глава 1

Петроград. Декабрь 1917 года.

Проверив дуэльную пару, Чистяков и Якубович, которые волей случая оказались свидетелями ссоры, сделали однозначный вывод, что один из пистолетов находится в нерабочем состоянии. Стреляться было нельзя. Второй дуэльной пары у секундантов не было. Казалось, все противилось этому поединку. Дуэли, как пережиток прошлого, на фоне войны и хаоса нынче встречались крайне редко. Как и оружие для них. Они переглянулись, и более расторопный Якубович быстрым шагом двинулся к дуэлянтам.

- Господа! – обратился он к молодым людям. – Повинуясь правилам дуэльного кодекса, я, как секундант, не могу дать свершиться вашему поединку сейчас. Один из пистолетов неисправен. Других у нас нет. Я хочу предложить вам перенести решение вопросов чести на завтра.

Подоспевший Чистяков добавил:

- Господа, право слово, умоляю вас помириться. Нет ничего ужасней ссоры друзей. Тем более, что мы сейчас все в положении, которое можно назвать крайне неоднозначным.

- Я не против, - одевая шинель сказал Колдинский. – Стало очень холодно, а оружия мы сейчас все равно нигде не найдем.

Его противник, тоже одевая обратно шинель, произнес:

- А я против. Здесь в пяти минутах дом Гороховского, у него есть эспадроны.

- Вы хотите фехтовать? – с удивлением спросил Якубович.

- Насколько я знаю, правилами это не запрещено. Да и Иван замерз, нужно его согреть.

Лицо Колдинского потемнело. Он уже несколько раз пожалел, что два часа назад не сдержался и очень сильно оскорбил своего самого ближайшего друга и коллегу. Конечно же, Сергей не спустил этих слов. И сейчас они стояли на пустыре за старой больницей друг напротив друга, не веря тому, что они стали врагами.

Через пятнадцать минут Якубович принес два клинка. За ним тащился расстроенный Гороховский. Еще несколько минут ушло на уговоры примириться, но Стахов был непреклонен.

— Сережа, — сказал Колдинский, не повышая голоса. — Я не хотел, чтобы мы дошли до этого. Но ты выбрал.

— Я не выбирал, — тихо ответил Стахов. — Я просто понял, что по-другому нельзя.

— Нельзя было предавать присягу! Нельзя было идти к тем, кто разрушил Россию! Ты, который всю жизнь служил чести, — и вдруг большевики? Ты понимаешь, что они сделают с нашей страной?

Стахов горько и безрадостно усмехнулся:

— А что осталось от нашей страны, Ваня? Ты видел, что творится в Петрограде? Солдаты грабят лавки, матросы убивают офицеров, министры бегут, кто куда. Николай… — он запнулся на мгновение, — он сам отрёкся. Его никто не свергал. Он просто не захотел держать власть. А теперь каждый тянет одеяло на себя. Кто-то должен навести порядок. Кто-то должен остановить этот хаос.

— И ты думаешь, что большевики наведут порядок? — Колдинский шагнул вперёд. — Они принесут нам террор, Сережа. Они уничтожат всё, что мы любили: нашу культуру, нашу веру, нашу историю. Ты это знаешь.

— Я знаю только одно: если не будет власти, страна исчезнет. Её разорвут на куски. Немцы, поляки, свои же… — Стахов посмотрел Колдинскому прямо в глаза. — Я видел, как гибнут армии. Я видел, что война сделала с солдатами. Они не хотят воевать, Ваня. Они хотят мира. И если большевики дадут им этот мир, они будут за ними. А если кто-то другой — будет за другим. Я выбираю не идеологию. Я выбираю порядок.

— Ценой собственной чести? — Колдинский сжал кулаки. — Ценой всего, во что мы верили?

— Я хочу сохранить Россию, — сказал Стахов. — Пусть даже для этого нужно служить тем, кого я не люблю. А ты? Что ты хочешь сохранить? Гордость? Своё чувство правоты? — Он помолчал. — Мы с тобой, Ваня, идём разными дорогами. Ты хочешь спасти прошлое. Я хочу спасти будущее.

— Ты ошибаешься, — сказал Колдинский. — И ты это поймёшь. Может быть, поздно. Но поймёшь.

Они замолчали. Секунданты стояли в стороне, готовые подать оружие. Наконец, Чистяков спросил:

— Готовы?

— Да, — сказали оба.

Оставшись в одних сорочках, они взяли эспадроны. Лезвия блеснули в сером свете. Стахов и Колдинский встали друг напротив друга — два воина, две России, два будущего, которые не могли сосуществовать вместе.

— Последний раз, — сказал Колдинский. — Одумайся. Вернись к нам.

— Я уже не могу, — ответил Стахов.

Они сошлись. Звон стали разнёсся по поляне. Первый выпад сделал Стахов — Колдинский отбил, второй — Колдинский, Стахов ушёл в сторону. Они двигались быстро, безжалостно, и в каждом движении чувствовалась не только ненависть, но и боль. Клинки слились в единой песне, которую пело смертоносное железо.

Через минуту Стахов сделал обманный выпад, крутанулся и выбил оружие из рук Колдинского. Клинок плюхнулся в грязь. Стахов замер, кончик его эспадрона упирался в горло противника.

— Сдавайся, — сказал он.

— Бей, — ответил Колдинский.

— Я не хочу тебя убивать.

— Тогда ты проиграл, — сказал Колдинский. — Не потому, что я сильнее. А потому, что ты не готов идти до конца. Ты выбрал власть, но не готов за неё платить.

Стахов убрал оружие.

— Убирайся, Ваня. Живи. И помни: ты мог бы умереть сегодня, но я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.

Колдинский, дрожащими руками надел шинель и произнес:

— Спасибо за подаренную жизнь. И видит Бог, я не хотел бы тебя убить. Наверное, мы еще нужны нашей стране. Мы ещё встретимся, Сережа. Надеюсь, нам не придется заканчивать.

Иван ушёл, не оглядываясь. Стахов стоял на поляне, глядя в туман. Он знал, что они встретятся снова. Что история не прощает выбора. Но он был готов платить за свой.

Глава 1. Визитёр

Москва, 1970 год.

Звонок в дверь раздался, когда Борис Лазаревич как раз собрался выключить свет в кабинете. Девять часов вечера — поздновато для гостей. Он подошёл к двери, глянул в глазок.

На тускло освещенной площадке стоял милиционер с потрёпанной папкой в руках. Милиции он не боялся. Скорее даже наоборот. Со всеми «компетентными органами» у Бориса Лазаревича за его долгую жизнь сложились вполне сносные отношения. Нередко ему приходилось консультировать различные ведомства по части предметов старины. Но на душе все равно стало как-то тревожно

— Слушаю вас, — сказал Гольдштейн через дверь.

— Профессор Гольдштейн? — голос милиционера был спокойным и немного усталым. — Извините за поздний визит. Я капитан Сомов, из отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Срочно нужна ваша помощь. Мне посоветовали вас, как лучшего специалиста по древним книгам. Разрешите войти? Мне бы пару слов с вами посоветоваться.

Гольдштейн помедлил. Лесть была приятна, да и отказывать коллегам из милиции не хотелось — мало ли, потом самому понадобится их помощь. Что-то внутри его сильно тревожило в этом посетителе. С одной стороны, ничего крайне необычного в этом визите не было. Но с другой, по поводу разного рода консультаций его всегда предупреждали звонком заранее.

Словно рассеивая его сомнения, голос за дверью проговорил:

— К сожалению, не смогли вам дозвониться сегодня на кафедру.

Это было похоже на правду. На кафедре с утра не работал телефон, а домой он пришел около часа назад. Гольдштейн отодвинул засов.

— Заходите. Только у меня не очень прибрано.

Милиционер перешагнул порог, притворил за собой дверь. Профессор направился в кабинет, показывая дорогу.

— Проходите сюда, к столу. Показывайте, что у вас сегодня.

И тут он услышал, как щёлкнул замок входной двери — гость запер её изнутри.

Гольдштейн обернулся. Милиционер стоял уже без фуражки, лицо его было спокойным, а немигающий взгляд — тяжёлым и одновременно холодным.

— В чём дело? — спросил старик, чувствуя, как лоб начал покрываться капельками пота. И вот тут профессор понял, что его насторожило. Форма. В желтоватом коридорном свете он отчётливо разглядел детали: петлицы, пуговицы, погоны. Тёмно-синяя шинель, глухой стоячий воротник, серебристый галун на обшлагах.

Старый образец. Образец 1958 года. Выведен из обращения ещё полтора года назад.

В июне 1969 года приказом МВД СССР № 230 милицию переодели. Вместо тёмно-синей шинели — двубортное пальто стального цвета. Вместо закрытого кителя — открытый, с рубашкой и галстуком. Иные петлицы, иные погоны, иная кокарда на фуражке.

Гольдштейн знал это — он разбирался в мундирах лучше любого портного. В его практике был случай: он отличил подлинный мундир обер-полицмейстера начала века от новодела по одному лишь рисунку галуна. Да и участковый Пеструхин еще с Нового Года щеголял в новой одежде.

— Какая красивая форма у вас раньше была, — зачем-то сказал он вслух, пятясь. — Я к тому, что с 69-го года, кажется, ввели новые образцы. Более серые, более... практичные.

Он сказал это, надеясь на сомнение, но в глазах гостя не отразилось ничего, кроме ледяного спокойствия.

— Служба, профессор. Ношу что дали. Сегодня я вам ничего не принес, Борис Лазаревич, — сказал посетитель, медленно приближаясь к нему. — Я пришёл по другому поводу. Вы сейчас поймете, о чём я. Вы вывезли из Германии в сорок пятом кое-что, что не должны были вывозить. Где это?

— Не понимаю, о чём вы, — Гольдштейн попятился к книжному шкафу. — Я сдал всё, что полагалось, в Министерство культуры.

— Не всё. — Гость достал из кармана длинный тонкий стилет, повертел его между пальцами, словно проверяя баланс. — Вы забрали один предмет. Небольшой. Керамический. Вы сами знаете. Символ, который вставляется в паз. Ключ. Где он, Борис Лазаревич?

— Говорю вам, вы меня с кем-то путайте! Никакого ключа у меня нет, — выдавил из себя профессор.

— Вы меня не проведёте, Борис Лазаревич, — спокойно сказал убийца, шагнув вперёд. — Я знаю, кто вы. И знаю, чем вы занимались в сорок пятом. Трофейная комиссия, отдел изъятия культурных ценностей. Вы и ещё четверо: Чайковская, Рязанцев, Белозёрова и Литвин. Все вы работали под началом генерала Кудрявцева. Он дал вам секретный приказ, касавшийся «особой» группы предметов. Вы объездили пол-Германии: Кёнигсберг, Баутцен, поместье Гиммлера под Берлином, лаборатории Аненербе в Панкове. Вы не только вывозили ящики с книгами — вы забирали то, что не значилось в описях. Мелкие предметы. Ключ, в частности.

Гольдштейн побледнел.

— Рязанцев, Белозёрова, Литвин — они ещё живы, — продолжал гость. — Я знаю, где они живут. Я знаю их распорядок дня, привычки, семьи. Если вы не скажете мне, где ключ, я буду вынужден навестить их. По одному. Вам это нужно?

— Не трогайте их, — прохрипел старик.

— Тогда говорите.

— Я не знаю, о каком ключе вы говорите...

— Не лгите. — Убийца достал стилет. — Керамическая пластинка с рунами. Размером с ладонь. Вы нашли её в лаборатории под Кёнигсбергом, в тайнике за бетонной плитой. Вы положили её в свой вещевой мешок. Я прав?

Гольдштейн молчал. Остриё стилета опасно придвинулось к его груди. Борис Лазаревич вдруг отчетливо понял, что это конец. Есть тайны, за которые умирают молча. Он вспомнил, сколько человек погибло при штурме того странного дома в Кёнигсберге. Тогда, в первых числах апреля 1945 года советские войска начали мощный артобстрел города-крепости. Кёнигсберг был окружен кольцом фортов, равелинов и опорных пунктов. Тогда у дома, который прикрывал вход в катакомбы, ведущие к одному из фортов, состоялась небольшое, но очень жестокое сражение, в котором пришлось принять участие и самому Борису Лазаревичу. И именно там, уже после взятия крепости, Гольдштейн проводил археологические раскопки, которые закончились подписанием акта о неразглашении государственной тайны под угрозой расстрела. Тайной, которую он хранил уже четверть века. Все эти воспоминания пронеслись в голове у старика за несколько мгновений. Острие стилета больно впилось в кожу. Профессор выбрал смерть.

— Где она?

— Я уничтожил её, — соврал старик.

— Ложь. Меня не нужно обманывать. Многие пытались. Последний раз: где ключ?

— Молодой человек! – прохрипел профессор, - Я её уничтожил, эту табличку…

В это момент за окном послышались голоса и заливистый смех. Счет пошел на секунды. Сейчас вернется его племянница Вероника, которая должна быть на дне рождении у подруги. И, судя по всему, не одна. Ряженый милиционер коротким движением воткнул стилет в сердце старика. Убийца наклонился над жертвой и быстро сделал несколько коротких движений клинком. Затем достал из кармана колоду карт, вытянул одну из них и, усмехнувшись, вставил в слегка приоткрытый рот мертвого Гольдштейна, поправил фуражку и вышел за дверь.

Глава 2

Вересаев никогда не любил планерки и совещания. Его молодой и пытливый ум, совмещенный с постоянной жаждой действия считал, что вместо того, чтобы каждый день утром и вечером, как было принято в их отделе, собираться в одном помещении и перемалывать из пустого в порожнее один и тот же массив информации, он вполне бы мог сделать что-то полезное. Но в кабинет к легендарному Филиппу Денисовичу Бобкову он попал впервые. И был приятно удивлен. Конечно, воды в речах начальства всегда хватало, но генерал больше говорил по делу.

А сегодня речь шла о том, что некоторые сотрудники 5-го управления КГБ СССР, пытаясь скорее построить успешную карьеру, позволяли себе иногда незаконные методы работы с людьми. Это действительно было правдой. Работа созданного Андроповым около трех лет назад управления должна была быть направлена на организацию контрразведывательной работы по борьбе с «идеологическими диверсиями» противника. Помимо опытных кадров, ставших основой управления, в структуру влились потоки молодых и горячих, готовых идти по головам, молодых людей. Вот о них сегодня уже второй час и шла оживленная дискуссия.

Вересаев посмотрел на большой овальный стол, во главе которого восседала подтянутая и крепко сбитая фигура Бобкова. Слева и справа сидели его заместители по кадрам и по оперативной работе: полковник Сергей Иванович Серегини полковник Константин Павлович Обухов. Дальше — начальники всех семи отделов 5-го управления, и нескольких особых подразделений. Среди них начальник подразделения «Р», которое создали на базе 1-го и 4-го отделов, майор Виктор Ильич Сабуров, который и взял с собой по пока неизвестной еще причине и лейтенанта Алексея Борисовича Вересаева.

Бобков чуть приподнялся, и оперся кулаками на зеленое сукно стола.

— Товарищи, — сказал он негромко, но твёрдо. — в завершении сегодняшнего совещания, я хочу еще раз напомнить вам — всем, кто здесь сидит, — как мы работаем. Особенно тем, кто пришёл недавно. Чтобы в обязательном порядке донесли до своих подчиненных!

Он обвёл зал взглядом.

— Наша задача — не ловить крамолу любой ценой. Не напоили, не подкупили, не спровоцировали. Забудьте про эти дешёвые приёмы раз и навсегда. Безусловно, провокация допустима на грани оперативной игры, способной парализовать антигосударственную деятельность наших врагов, но совершенно губительна, например, во время следственных действий. Вы должны четко отдавать себе отчет в том, видите ли вы эту грань, или нет!

Бобков взял небольшую паузу, давая словам осесть.

— Если осуждать человека — то не по показаниям других, полученным неизвестно где, а только на основании вещественных доказательств. Работать в тесном контакте со следственным отделом КГБ и скрупулёзно выполнять его требования. Провокация, когда вы подталкиваете подконтрольного человека к реальному преступлению, — под строжайшим запретом. Потому что тогда и оперативник, и агент попадают под уголовную статью. Нам такие «победы» не нужны.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое вряд ли кто-то хотел бы нарушить. Коллеги любили начальника, считали его справедливым, порядочным профессионалом, чуть ли не всесильным. Но попасть под горячую руку было крайне чревато.

— И помните, — добавил Бобков, — рецидивы событий 37-го года не должны повторяться. Мы не имеем права повторять тех ошибок. Работать чисто, профессионально, по закону.

Он сел и пододвинул к себе папку красного цвета.

— Совещание окончено. Прошу остаться: полковник Обухов, майор Сабуров и лейтенант Вересаев. Остальные могут быть свободны.

Зашуршали стулья. Через минуту в кабинете остались Бобков, его зам Обухов, Сабуров и Вересаев.

— Майор, — Бобков кивнул Сабурову, — докладывайте.

Сабуров встал, развернул несколько фотографий.

— Два дня назад в своей квартире на Старом Арбате был убит профессор Борис Лазаревич Гольдштейн — наш старый консультант, крупный специалист по древностям. — Он разложил снимки. — Убийство похоже на ритуальное. На груди — вырезанный странный знак, предположительно скандинавская руна. Во рту жертвы — карта странного вида.

Сабуров перевернул фотографию.

— Это уже второй случай за месяц. Неделю назад точно так же была убита профессор Чайковская, хранительница рукописей ГИМа. Тогда тоже нашли карту и знак. Уголовный розыск на Петровке зашёл в тупик. Почерк явно ритуальный, и всё говорит о том, что мы имеем дело с серией. Дело необходимо передать в КГБ — это наша компетенция.

Бобков повернулся к Обухову:

— Константин Павлович, ваше мнение?

— Согласен, дело странное. Если это то, о чем я думаю, связь с иностранными центрами исключать нельзя.

Бобков взял фотографию, повертел в руках.

— Есть у меня предчувствие, что это не просто маньяк. Ладно. Майор Сабуров, вы возглавляете оперативную группу. Лейтенант Вересаев — в вашем распоряжении, как специалист по символике и древностям.

— Слушаюсь, — кивнул Сабуров.

— Но прежде чем вы начнёте, — Бобков поднял палец, — я попросил присоединиться к нам товарищей из 2-го Главного управления и ПГУ. Есть любопытная информация.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Пригласите полковника Морозова и капитана Троекурова из контрразведки. И полковника Козырева из ПГУ.

Через минуту в кабинет вошли трое, ожидавших в приемной: полковник Морозов, полноватый, с тяжёлым взглядом, его подчинённый капитан Троекуров — невысокий, в очках, с залысинами. Последним в дверь просочился высокий и худощавый Козырев.

— Проходите, садитесь, — Бобков указал на свободные стулья.

Когда все расселись, он продолжил:

— Товарищи, получено указание лично от Юрия Владимировича Андропова. Наша внешняя разведка перехватила шифровки, свидетельствующие о существовании на территории СССР законспирированной агентурной сети под кодовым названием «Наследие».

Он кивнул Козыреву.

— Полковник, введите коллег в курс дела.

Козырев поднялся.

— Перехвачены шифровки из Западной Германии и Брюсселя. Упоминается некая организация «Наследие», связанная, предположительно, с бывшими сотрудниками Аненербе. В Москве активизирован некий особый агент, который в шифровках фигурирует под кодовым именем «Таролог», имеющий свою резидентуру. Этот самый Таролог – специалист по эзотерике и оккультизму. Пока это всё, что мы имеем. Цели сети неясны, но есть данные, что они готовят акцию, способную дестабилизировать обстановку в стране.

Бобков взял в руки фотографию убитого Гольдштейна, на которой был виден край карты Таро.

— Значит, «Таролог» из шифровок ПГУ… и карты Таро на месте убийства. — Он положил снимок на стол. — Возможно, это правильный след и недавние убийства и сеть «Наследие» — звенья одной цепи.

Он обвёл взглядом всех присутствующих.

— Личным приказом Андропова создаётся совместная оперативная группа из сотрудников 5-го управления и контрразведчиков 2-го управления. Руководитель — майор Сабуров. В группу входят: капитан Троекуров из контрразведки и лейтенант Вересаев из отдела «Р».

Бобков указал на Алексея:

— Вересаев — историк, будет отвечать за символику, архивы, и всё, что связано с древностями и оккультизмом.

Потом посмотрел на Троекурова:

— А это капитан Троекуров. У него большой опыт оперативной работы.

Вадим чуть усмехнулся, протянул руку через стол:

— Вересаев? Кажется, мы в одном доме живём. Вы на втором этаже комнату снимаете? А я этажом выше, с женой.

— Точно, — удивился Алексей. — Лестницу иногда с вами, кажется, делили.

— Ну вот и познакомились, — усмехнулся Бобков. — Вам по пути.

— Всё, — подвёл черту Бобков. — Забирайте с утра материалы в МУРе и начинайте работу. Нужно понять, связаны ли недавние убийства Чайковской и Гольдштейна с иностранной разведкой. И самое главное – подтвердить или опровергнут информацию коллег из ПГУ. Через три дня — подробный доклад. Свободны.

Когда кабинет опустел, в коридоре Вадим догнал Алексея.

— Слушай, сосед, — сказал он. — У меня в субботу новоселье. Жена Ирина просила собрать народ. Приходи. Отдохнём от этого… — он кивнул на дверь кабинета.

— Спасибо, — ответил Алексей. — Приду.

Глава 3

Глава 3. Оборотная сторона

За четверть века относительно спокойной жизни можно было растерять все навыки диверсионной работы. Но Кравцов был профессионалом. Одним из лучших. Он легко подтянулся на руках и через мгновение был уже на другой стороне забора. Ноги в армейских сапогах мягко, по-кошачьи, спружинили на траву, тело сразу ушло перекатом за небольшое укрытие – кусты можжевельника, которыми был утыкан весь двор. В небольшой сторожке горел свет, из приоткрытого окна слышались голоса. Рядом с дверью стоял грузик ГАЗ-66 с брезентовым кузовом. «Шишига» урчала заведенным двигателем, который по инструкции было запрещено выключать даже во время выгрузки. Водитель, который сидел в кабине, очевидно забыл, что инструкции пишутся кровью. Как только он вышел из машины, то с удивлением почувствовал, как что-то неумолимо быстрое и очень острое проникает сзади в его тело. Он не мог крикнуть или сопротивляться. Все рефлексы вдруг перестали существовать, ноги подкосились. В следующий миг чьи-то заботливые руки подхватили его и аккуратно потащили куда-то. Последнее, что ощутил водитель – приятный и обволакивающий сознание запах можжевельника.

Кравцов аккуратно подошел к окну. В сторожке о чем-то оживленно спорили двое. У одного из собеседников на поясе виднелась кобура с пистолетом. Это был сопровождающий. Скорее всего – серьезный товарищ. Он должен лечь первым, благо стоял аккурат спиной к двери. Нужно было все сделать красиво и качественно. Так его учили.

Научиться бесшумно передвигаться – одна из первых дисциплин, которой его обучали в школе Абвера в далеком 1941 году. И этой наукой Кравцов владел в совершенстве. Сопровождающий неестественно наклонился назад. В тот момент, когда он только начал падать, плоский метательный нож впился в горло второму участнику недавней беседы – немолодому уже мужику с косматой гривой седых волос на голове. Убийца на мгновение наклонился над трупом, потом быстро забрал со стола документы, хлопнул печать на бланк пропуска и вышел. Через несколько минут «Шишига» покинула охраняемую территорию. Ни пропуск, ни накладные не вызвали никаких вопросов на проходной.

Фары грузовика освещали пустую ночную дорогу. На стекло упали первые капли дождя. Кравцов всем телом ощущал знакомое волнение и азарт. В свои сорок девять, нет, почти уже пятьдесят лет, он был очень неплох. Это мысль вызывала улыбку и чувство торжества. А еще грела мысль, что его не забыли. Что он не зря жил эти долгие двадцать пять лет после войны, в этой стране победившей красной тирании, в ожидании того самого момента, когда его вновь позовут. Когда ему, потомку старинного дворянского рода, представится возможность отомстить большевикам. Но одновременно в голове что-то подсказывало, что сейчас он стал другим. Он не мог сказать, что в этой стране он жил плохо. И вообще, что это была плохая страна. У него уже два с половиной десятка лет совершенно другая жизнь, иная судьба. У него уже было две жизни, сейчас – третья. В первой жизни он был лейтенантом советской армии, командиром роты, которая в первые дни войны попала в окружение. Дальше был плен. Суровая действительность лагеря для таких же, как он. Оставленных своей родиной, брошенных на произвол судьбы. Были допросы и унижения. Голод и кровоточащие раны, которые не давали даже забинтовать. Однажды, в ноябре 1941 года, его вновь привели на допрос. Но тут вдруг оказалось, что ему повезло. В помещении сидели двое. Один был в немецкой офицерской форме. Второй в обычном коричневом костюме. Плащ был небрежно накинут на широкие плечи. На руках были черные перчатки. Он поприветствовал пленного на чистом русском языке и спросил:

- Молодой человек, скажите кто вы и как ваше имя. И кто ваш отец? Отвечайте правду, и я гарантирую вам жизнь.

- Стахов, Владимир Сергеевич. Лейтенант советской армии. Если она еще есть. Мой отец – Стахов Сергей Николаевич.

Человек в коричневом костюме сбросил с плеч плащ, встал и прошелся по комнате. Затем повернулся и внимательно посмотрел в лицо пленника.