Там где плачет море

— Я тебя научу... — в его шёпоте клокотала такая концентрированная, неразбавленная ярость, что, казалось, сам воздух в гостиной раскалился добела. — Я тебя лично, своими руками научу одной простой истине. Мою невесту. Не смеет. Трогать. Никто. Ты, кусок дерьма, ты, жалкий червь, как ты посмел поднять на неё руку?! Ты кто такой?! Кто ты такой, чтобы прикасаться к тому, что принадлежит мне?!

Он встряхнул Алтая с такой силой, что у того лязгнули зубы. Мой мучитель, ещё несколько минут назад пышущий силой и безнаказанностью, сейчас жалко, по-бабьи всхлипывал, не в силах выдавить ни слова в своё оправдание.

И в этот самый момент, когда напряжение достигло своего апогея, в гостиную, шатаясь, еле переступая ногами, вошла мама. А за ней — Исо. Мой брат был похож на сжатую пружину, готовую в любой момент разжаться и разнести здесь всё к чертям. Его глаза горели сухим, страшным огнём. Но я смотрела на маму. По её заплаканным, воспалённым глазам, по этой неестественной, пугающей решимости, застывшей на её бледном лице, я поняла: она что-то задумала. Что-то отчаянное. Что-то, что пугало меня больше, чем ярость деда.

И она рванула. Быстро, как раненый зверь, совершающий свой последний, самоубийственный бросок. Она подлетела к деду и, прежде чем кто-либо успел среагировать, вцепилась ему в горло обеими руками! Её тонкие, хрупкие пальцы сомкнулись на старческой шее с невероятной, нечеловеческой силой. Она трясла его, царапала ногтями, а из её груди вырвался крик — страшный, душераздирающий крик, который копился в ней долгие, бесконечные годы унижений и боли. Крик, от которого у меня кровь заледенела:

— ХВАТИТ!!! УБЕРИ РУКИ ОТ ЖИЗНИ МОЕЙ ДОЧЕРИ!!! ХВАТИТ!!! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СТАРЫЙ ДЬЯВОЛ?! Я БОЛЬШЕ НЕ ДАМ ТЕБЕ ЕЁ ТРОГАТЬ!!!

— МАМА! — я сорвалась с места и бросилась к ней.

Я обхватила её за плечи, пытаясь оттащить, развернуть к себе. Она сопротивлялась, билась в моих руках, как птица в силках, всё ещё пытаясь дотянуться до деда. Старик, багровый от ярости и удушья, рванул в нашу сторону с перекошенным лицом, занеся трость для удара. Но тут второй незнакомец — с ленивой, издевательской грацией подорвался с дивана и встал на его пути, словно неприступная скала.

— Арслан ага, ну что же вы, — протянул он с ехидной, приторной улыбочкой, — в вашем-то возрасте вредно так много вставать. Суставы, знаете ли, уже не те. Да и бить женщин — это так... не по-мужски, вам не кажется?

Он повернулся к Исо, который стоял, сжав кулаки, готовый разорвать любого, кто приблизится к нам, и приподнял бровь.

— Да, брат? — спросил он у моего брата, словно они были старыми приятелями.

Ноздри деда раздулись до невероятных, уродливых размеров, он тяжело, со свистом дышал, и я видела в его глазах приговор. Маме явно потом будет плохо. За этот бунт он сотрёт её в порошок. Если только... если только эти люди не остановят его навсегда.

А затем незнакомец с улыбкой чеширского кота обратился к своему другу, который всё ещё держал Алтая за грудки:

— Эмре, а ты слышал одну старую, очень мудрую традицию? — спросил он друга с лёгким, издевательским смешком в голосе, который эхом разнёсся по мёртвой тишине гостиной.

— Какую же, брат мой? — отозвался Эмре, даже не повернув головы. Его взгляд, тяжёлый, как дуло пистолета, был всё так же прикован к трясущемуся Алтаю.

— Говорят, — второй незнакомец сделал театральную паузу, смакуя момент, — когда забираешь невесту из отчего дома... то её брат и мама едут с ней. Причём, — он резко подался вперёд и рявкнул последнее слово прямо в лицо ошеломлённому, задыхающемуся деду, — НАВСЕГДА!

Эмре наконец перевёл взгляд в нашу сторону. Короткий, быстрый, как вспышка молнии. Он посмотрел на меня — разбитую, с кровавой коркой на губе, но не сломленную. Посмотрел на маму — бунтарку, наконец-то расправившую плечи. Посмотрел на Исо — воина, готового умереть за свою семью. И в его глазах что-то промелькнуло. Что-то похожее на уважение.

— Да, — произнёс он твёрдо. — Ты полностью прав, Умут.

А затем он снова повернулся к своей жертве. Голос его стал жёстким, как крупнозернистый наждак.

— Значит так, Алтай. Слушай меня внимательно. Сейчас твой брат Акиф сломает тебе запястье. То самое запястье, которым ты хватал мою невесту. Которым ты бил её по лицу. Сломает быстро и чисто, если ты, конечно, не хочешь, чтобы это сделал я. А я, поверь, буду не так аккуратен. А затем, — он обвёл взглядом всё змеиное гнездо, — я расскажу вам все условия нашего соглашения. И если вы, ублюдки, не исполните мой приказ в точности... если хоть одна крыса в этом доме посмеет ослушаться... то боюсь, компанию я вам верну в таком состоянии, что вы взвоете. В ещё худшем варианте, чем забирал. Вы меня поняли?!

Тишина. Звенящая, гробовая, абсолютная. И в этой тишине раздался тихий, жалобный скулёж Алтая. А я стояла, обнимая маму, и смотрела на человека, которого только что объявили моим мужем. И впервые за этот бесконечно долгий, кошмарный день я почувствовала не страх. А что-то иное. Что-то, чему я пока не могла подобрать названия. Надежду? Защищённость? Или затишье перед ещё более страшной бурей? Я не знала. Но одно я понимала точно: прежний мир рухнул. И теперь на его обломках будет строиться что-то совершенно новое.