Там где плачет море

— Эмре, ты, конечно, можешь застрелить его прямо сейчас и сгнить в тюрьме за этого пса Но тогда ему достанетcя слишком лёгкая смерть. Подарок судьбы, а не наказание. Эта тварь забрала у вашей семьи Сонай, он вырвал сердце из вашей груди. Так неужели ты подаришь ему быстрый конец? Нет, брат. Ты должен поступить иначе. Забери у Инана Джеллата то, на что он только посмеет позариться. Сделай его жизнь адом, растяни его агонию на годы.

И я согласился. В тот самый миг я подписал ему смертный приговор, но с отложенной казнью. Я приставил к этому ублюдку тень — человека, который считал каждый его вдох, каждый трусливый взгляд и каждую ночь, прожитую им на этой земле. Пять долгих лет моя невидимая рука сжималась на его горле, а он, слепой щенок, даже не заметил, что ходит по краю могилы.

И вот неделю назад тишина разорвалась. Мне донесли вести, от которых кровь закипела в жилах. Инан Джеллат собрался жениться. Мало того — он решил породниться и связать себя партнёрством с семьёй Чиллер. Где-то на задворках сознания мелькнуло смутное эхо об этой фамилии, но лично их я не знал. Это не важно. Важно то, что он сам, своими руками, дал мне то самое оружие. Мои люди скинули мне все явки и пароли, всю его грязную подноготную.

Шесть дней и шесть бессонных ночей. Я, Умут и Дорук — мы втроём, склонившись над документами, создавали шедевр ненависти. Мы вытачивали первый тизер грядущей бойни так, как ювелир гранит бриллиант. План, от которого у него кровь застынет в жилах. Никакой быстрой смерти. Я пущу его по миру медленно, шаг за шагом. Я разорю эту гнилую душу, вырву всё, чем он дорожит, и заставлю его ползти на коленях к собственному краху, моля о пощаде, которую он никогда не получит.

Финальный акт начинается. Сонай, я сделаю это ради тебя.

Стальные птицы судьбы опустили меня на землю Трабзона. Пять лет моя нога не касалась этой проклятой и одновременно родной земли. Последний раз я стоял здесь, когда мы с отцом, окаменевшие от горя, забирали бездыханное тело моей сестры из самого логова врага. Из дома, где пировали убийцы. Тогда я улетал с трупом Сонай на борту, а сегодня вернулся с войной в сердце.

Спускаясь по трапу, я чувствовал, как холодный ветер кусает лицо. У самого самолёта меня уже ждал чёрный, хищный автомобиль. Мой личный водитель застыл у распахнутой двери безмолвной статуей. Но прежде, чем нырнуть в кожаное нутро салона, я поднял глаза к небесам. Будто ища там знак или благословение Сонай. Небеса молчали, затянутые в тяжелый, свинцовый панцирь туч. Хмурые, серые, равнодушные облака давили на плечи. А мне так хотелось солнца. Чтобы свет резал глаза, чтобы погода вторила моей ярости, разделяла со мной мой лютый, голодный настрой на этот день. День, когда запустится механизм возмездия.

Я сел в машину. Водитель, мужчина лет сорока пяти, облачённый в строгий траур делового костюма, с тихим, почтительным стуком захлопнул за мной дверь, отрезая меня от внешнего мира. Теперь мы были в нашей крепости на колёсах. Впереди, рядом с водителем, сидел Мустафа — мои глаза, мои уши, моя верная тень на этой операции. А бок о бок со мной, расслабленно откинувшись на сиденье, уже ждал Умут. Он прилетел на сутки раньше, чтобы поставить жирную точку в одной важной игре — контракте с семьёй Чиллер.

Машина мягко, словно хищник перед прыжком, тронулась с места. Я резко повернул голову к другу, игнорируя любые прелюдии. В моём горле клокотал только один вопрос, один раскалённый добела интерес.

— Подписал? — выплюнул я без приветствий, сверля его взглядом.

Умут картинно схватился за сердце, изображая смертельную обиду. В этом был весь он — даже на краю бойни он оставался артистом.

— И тебе привет, друг мой! У меня всё в порядке, спасибо, что спросил! Чувствую себя превосходно! А как твои дела? — прощебетал он, источая сарказм.

Я сжал челюсть так, что заскрипели зубы. Нервы, натянутые как струны, готовы были лопнуть.

— Умут, дружище, — мой голос сорвался на звериный рык, — скажи мне прямо сейчас, ты поставил эту чёртову подпись на этом проклятом контракте?!

В ответ он рявкнул с той же силой, но в его глазах плясали озорные искры:

— Конечно! — он выдержал паузу и приподнял бровь, состроив комично-обиженную мину. — Или ты смеешь сомневаться в моих способностях? Называет себя близким человеком... Вот так всегда, а? Эх, надо было мне идти в театральный. Талант пропадает! Гибнет, чахнет, уходит в никуда!

Ледяная корка напряжения внутри меня треснула. Я выдохнул и позволил себе тёплую, добрую усмешку, глядя на эту клоунаду.

— Умут, брат мой, — я покачал головой, чувствуя, как на секунду отпускает хватка боли, — не в театральный тебе надо было. Тебе бы в клоуны. Ох, какие бы ты деньги делал... Какие деньги.

И мы оба тихо рассмеялись. Это был короткий, но искренний смех двух волков, готовых к прыжку. Умут всегда так делал — одной своей дурацкой, острой как бритва шуткой он мог разрезать даже самую гнетущую тишину, выпустить пар из перегретого котла моей ярости. Но время не ждало. Сегодня каждая секунда тикала как бомба с часовым механизмом. Именно сегодня этот пёс Джеллат, эта гнилая душа, возомнил, что может осчастливить собой внучку главы семьи Чиллер. Помолвка? Союз? Как бы не так. Кто ему позволит? Я? Нет, пусть даже не мечтает.

Я сделал вдох и переключился. Игривый блеск в глазах сменился холодной, расчётливой сталью. Разговор перешёл в ту плоскость, где слова стоят денег и крови.

— Умут, — голос стал жёстким, деловым, — из Чиллеров хоть кто-то удосужился прочитать то, что подписывает?

— Нет. — Умут пожал плечами, в его тоне звенело презрение пополам с азартом. — Меня это, честно говоря, поразило. Но нам же лучше. Они же видели проект договора заранее, проверили его своими юристами, поэтому спокойно клюнули на этот вариант, даже не заподозрив, что под капотом у нашего контракта сидит дьявол.

И вдруг этот клоун расцвел в широченной, предвкушающей улыбке, от которой у любого врага кровь застыла бы в жилах:

— Ух, я представляю лицо Арслана, когда ты ему скажешь, как он облапошился! Вот это будет зрелище. Жалко, попкорн не взял.

— Не переживай, — я хищно оскалился, глядя в окно на приближающийся особняк. — Через полчаса ты увидишь это лицо вживую. Когда я выдвину ему все условия и с ледяной улыбкой объясню, что его бизнес теперь в моих ручках. А что по девушке?

Тут Умут вздохнул, и его лицо неуловимо изменилось. Даже его вечная клоунская маска дала трещину, обнажив что-то похожее на сочувствие.

— Ой, что по девушке... — он покачал головой, подбирая слова. — Она в заточении, Эмре.

Я вздёрнул бровь, не понимая.

— В прямом, — пояснил он с горечью. — Она не выходила одна из особняка никогда. Никогда, представляешь? В отличие от своих кузин, которые змеями вьются по светским приёмам. Для старика Арслана и она сама, и её мать, и брат — это позор семьи, грязь, которую он безуспешно пытается смыть. Мне нужны были глаза и уши в том гадючнике, и я нашёл их ещё из Стамбула. Одна служанка, простая женщина, у которой сердце кровью обливается за Лейлу... Она мне всё и поведала.

Умут замолчал на секунду, подбирая слова, и в этой паузе повисла вся тяжесть чужого горя.

— Дед её презирает, Эмре. Люто, до зубовного скрежета. Она для него не человек, не родная кровь, не внучка. Она — товар. Ходячий актив, который сегодня можно выгодно продать Джеллату. Он поднимал на неё руку, если ему что-то не нравилось в её поведении. Вся эта «любящая семейка» унижает её и держит за прислугу, за пыль под своими дизайнерскими туфлями. Единственное, на что он расщедрился — позволил ей учиться, но только затем, чтобы повысить её цену на рынке невест. Преподаватели приходили на дом. В четырёх стенах. В золотой клетке.

Он перевёл дыхание и закончил уже тише, с какой-то тяжелой эмпатией:

— Насколько я понял, девочка грезит об учёбе и мечтает только об одном — вырваться из цепких, мертвых лап деда. Но сегодня, когда ей объявили имя жениха, она даже не пикнула, не взбрыкнула. Просто молча согласилась. Потому что знает: один неверный шаг — и дед сотрёт в порошок её мать и брата. Она защищает их ценой собственной жизни.

В салоне повисла звенящая тишина. Я переваривал услышанное, и где-то глубоко внутри, под коркой льда и стали, шевельнулось что-то похожее на уважение к этой незнакомой пленнице.

— Да уж... — выдохнул я, подводя итог. — Не повезло ей с семьёй.

Я перевёл взгляд за окно. Машина плавно замедляла ход. Сквозь тонированное стекло я увидел, как тяжёлые ворота медленно разъезжаются в стороны. Мы подъехали к особняку семьи Чиллер. Сердце ударило ровно, тяжело. Всё. Финал этой игры начинается прямо сейчас.

Водитель распахнул дверь с моей стороны, и я ступил на землю. Медленно, не торопясь, я распрямился во весь рост и прошёлся взглядом по участку — цепким, сканирующим, хозяйским. Особняк ослеплял белоснежными стенами, будто пытался притвориться невинностью. Балконы, увитые резным деревом ручной работы, изгибались так изящно, словно сам дом дышал. Вокруг буйствовала зелень — идеально подстриженные кусты, деревья, чьи кроны явно знали прикосновение не просто садовника, а настоящего художника. Каждая травинка, каждый листок подчинялись строгой геометрии. А прямо напротив парадного входа, переливаясь хрустальными брызгами, красовался аккуратный фонтан. Вода пела свою тихую, беззаботную песню.

Дом впечатлял. Он давил красотой, входил в душу обманчивым уютом. И от этой мысли мне стало горько и мерзко одновременно. Если не знать, какие змеи населяют эти стены, можно ведь и правда решить, что здесь живёт счастливая семья. Что за этими окнами звенит смех, а не сдавленные слёзы Лейлы. Что здесь царит любовь, а не презрение старика, превратившего родную кровь в товар. Фальшивый рай. Позолоченная клетка. Но ничего, скоро золото облезет.

Не знаю, сколько бы я ещё простоял так, сверля взглядом этот фасад и примеряя на себя роль вершителя судеб, но от мыслей меня оторвала твёрдая, тяжёлая ладонь, легшая на плечо. Умут. Он не сказал ни слова — только поймал мой взгляд и едва заметно дёрнул подбородком: «Давай. Пора». Никаких больше промедлений. Мы шагнули вперёд одновременно, как два клинка, вынутые из ножен.

Я машинально глянул на наручные часы. 17:30. Отлично. Стрелки замерли в идеальной точке. Помолвка начнётся только через два часа. А значит, в моём распоряжении целых полтора часа, чтобы втолковать Арслану Чиллеру простую, как выстрел, истину. Его внучка не выйдет за Джеллата. Не сегодня. Никогда. Иначе — и это не угроза, а констатация факта — он потеряет всё. Свой бизнес, свой доход, своё влияние. Всё, чем он дышал и на что молился, в один миг окажется в моих руках. И я сожму пальцы.

У массивных дверей особняка нас уже ждали. Супружеская пара застыла в неестественно вежливых позах — идеальные манекены для фасада этого фальшивого рая. Я принципиально не смотрел фотографии этой семейки заранее. Хотел увидеть их лица вживую, считать микродрожь в голосе, уловить запах страха или гордыни. Поэтому, стоило нам приблизиться, как мужчина сам шагнул вперёд, расточая показное радушие.

— Добрый день, Эмре бей, добро пожаловать! — он протянул руку.

Ладонь у него была сухая, но пожатие чересчур старательное, словно он пытался заранее выслужиться.

— Я Алтай, старший сын Арслана аги, — представился он с той особой гордостью, какая бывает только у наследников, ещё не понявших, что наследство могут и отобрать. — А это моя супруга Серпиль.

Женщина едва заметно кивнула, изобразив тень улыбки. Я оценил их обоих одним колючим взглядом и перевёл его на Умута.

— Очень приятно, Алтай бей, — мой голос звучал ровно, как натянутая струна. — Полагаю, с моим партнёром вы уже знакомы.

— Да, конечно! — Алтай засуетился, отодвигаясь от двери и освобождая проход. Жест был широким, приглашающим, но в нём читалась тайная молитва: «Только бы всё прошло гладко». — Прошу, проходите. Прямо по коридору гостиная, где уже все собрались.

Я шагнул вперёд, и мои каблуки ударили по мраморной плитке пола сухим, звонким эхом. Умут двинулся за мной, молча, но я спиной чувствовал его собранность. Внутри дом оказался вылизан до стерильности: всё в светлых, кричащих о дороговизне тонах. Каждый квадратный метр этого холла вопил о богатстве, но молчал о душе. Справа убегала на второй этаж широкая лестница, слева темнела дверь в неизвестную комнату, а прямо перед нами распахивался огромный арочный проём. Там, в глубине, уже всё сверкало и блестело, украшенное к церемонии помолвки. Цветы, ленты, позолота. Они всерьёз готовятся к празднику. Глупцы. У них осталось всего пять минут на это неведение. Всего каких-то пять минут — и я разнесу этот карточный домик по кирпичикам.

Я переступил порог гостиной, и передо мной мгновенно восстала картина, достойная пера летописца. С одной стороны, в столовой зоне, тянулся исполинский стол, ломившийся от яств. Блюда громоздились друг на друга, источая ароматы специй, — пир во время чумы. С другой стороны, у камина, чей огонь плясал слишком весело для этого склепа, стояли три дивана, расставленные буквой «П». Там и сидело это змеиное гнездо: трое мужчин и одна женщина в возрасте. Её лицо, покрытое сеткой морщин и напускной мудрости, я узнал безошибочно — супруга Арслана. Рядом с ней, вальяжно раскинувшись, сидели двое других сыновей. Их взгляды тут же вцепились в нас, оценивая, сканируя степень угрозы.

— Добрый день! — Умут, как всегда, был сама светскость, его голос разрезал тишину первым, снимая неловкость.

— Добро пожаловать! — проскрипел Арслан ага.

Он поднялся со своего места. Медленно, тяжело, с натугой опираясь на трость. Каждое движение давалось ему с трудом, но глаза... Глаза старого лиса сверкали цепко и молодо. Он указал костлявой рукой на пустующий диван напротив, приглашая нас сесть в этот импровизированный партер.

— Проходите, присаживайтесь, — его тон был обманчиво мягок, но я слышал в нём стальной приказ.

Затем он обернулся к супруге, и голос его стал будничным, точно речь шла о погоде, а не о встрече, которая решит их судьбу:

— Чичек, попроси приготовить нам турецкий кофе.

Женщина покорно, словно тень, поднялась с места.

— Хорошо, Арслан, — прошелестела она и поспешила удалиться, бросив на нас мимолётный, полный смутной тревоги взгляд.

Я проводил её глазами и снова посмотрел на старика. Он и не подозревает, что кофе мы будем пить уже на руинах его империи.

Мы с Умутом заняли свои позиции на диване. Я не спеша, с ледяным спокойствием хирурга перед операцией, положил папку с документами на стеклянный столик прямо посередине. Ту самую папку. Тяжёлую, как топор палача. И стал ждать. Арслан ага не заставил томиться долго — старый лис чуял опасность, но пока не понимал, откуда она исходит.

— Эмре бей, как долетели? — его голос сочился приторной, дежурной вежливостью. Сладкий яд, прикрытый улыбкой.

— Благодарю, полёт прошёл штатно, — ответил я тем же тоном. Словно два клинка скрестились в воздухе, не издав ни звука.

И тут в разговор вклинился мужчина, сидевший по левую руку от старика. Один из сыновей. Глазки у него уже горели алчным блеском, он явно видел в нас не людей, а мешки с деньгами.

— Эмре бей, хотел бы поинтересоваться, — он наклонился вперёд, плотоядно сверкая зрачками, — как человека, владеющего самой крупной фармацевтической корпорацией в Турции, заинтересовал наш скромный логистический бизнес?

Я позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.

— Всё просто. Это выгодно для моего бизнеса. Помимо партнёрства и моей поддержки в решении ваших проблем, я обретаю ещё и надёжного перевозчика для моих лекарственных препаратов. Симбиоз, господа.

— Умно... — выдохнул он, и в его глазах заплясали цифры будущей прибыли. Он даже не пытался скрыть свою жадность. Идиот.

В этот момент в гостиную бесшумно скользнула девушка с подносом. Кофе. Густой, чёрный, дымящийся. Она расставила крошечные чашки перед каждым из нас, добавила на стол вазочки с угощениями и мгновенно исчезла, словно призрак, боящийся потревожить господ. Я взял чашку. Арслан ага взял свою. Он поднёс её к губам и сделал глоток. И в этот самый момент я понял: вот он. Тот самый миг. Час объявления войны пробил.

Я поставил чашку обратно на блюдце с тихим, зловещим стуком.

— Арслан ага, — мой голос был обманчиво мягок, как шёлк на дуле пистолета, — слышал, у вашей внучки сегодня состоится помолвка?

Старик оживился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость собственника, выгодно сбывающего товар.

— Да, верно, — он сделал паузу, смакуя момент. — Мы обзаведёмся ещё одним партнёром в бизнесе.

Вот он, значит, как. Партнёром. Конечно, обзаведётесь. Только не тем, на кого ставите, старый глупец.

— Арслан ага, — я вперил в него взгляд, из которого исчезла вся вежливость, остался только холодный, не терпящий возражений металл, — дело в том, что вы не сможете заключить сделку с вашими будущими родственниками.

В гостиной повисла звенящая тишина. Старик нахмурился, но предпочёл сделать вид, что не заметил угрозы в моём тоне.

— Отчего же не смогу? — спросил он с вызовом, всё ещё цепляясь за свою напускную важность.

Я выдержал паузу. Длинную, мучительную для него. А затем уголки моих губ дрогнули в хищной усмешке.

— Арслан ага, вы ведь читали вчерашний документ, на котором ставили свою подпись?

Он напрягся. Я увидел, как дрогнула старческая рука, сжимающая чашку. Мышцы на его лице закаменели. А я решил добить. Контрольный выстрел в лоб его самоуверенности.

— Дело в том, что вчера вы передали мне абсолютно весь ваш бизнес.

Тишина взорвалась.

— Что ты сказал, щенок?! — взревел он, багровея на глазах. Его голос сорвался на хрип, трость грохнула об пол. Маска вежливости разлетелась вдребезги, обнажив звериный оскал загнанного в угол хищника.

И тут в наступившей тишине раздался голос Умута. Мягкий, театральный, пропитанный убийственным сарказмом. Он картинно покачал головой, изображая святую печаль.

— Ай-ай-ай, как невежливо так общаться с гостем... — он цокнул языком, глядя прямо в налитые кровью глаза старика. — Вас что, совсем не учили, что необходимо читать документы, прежде чем ставить подпись?

Умут откинулся на спинку дивана, наслаждаясь произведённым эффектом. А я смотрел на Арслана и чувствовал, как внутри разгорается холодное, тёмное пламя. Первый камень лавины сорвался. Теперь всё. Теперь бойня началась.

Я поднял руку в примирительном жесте — неторопливо, холодно, будто усмирял разбушевавшегося цепного пса. Мой голос зазвучал ровно, почти вкрадчиво, разрезая раскалённый воздух гостиной словно скальпель.

— Арслан ага, давайте спокойно обсудим ситуацию. У каждого из нас были свои цели при заключении этого контракта. У вас — спасти семью. У меня...

Договорить мне не дали. Воздух взорвался. Старик побагровел так, что на висках вздулись толстые, синие вены. Его глаза, ещё минуту назад источавшие ледяное презрение, теперь пылали безумным, животным огнём. Трость с грохотом ударила в мраморный пол, эхо заметалось по гостиной, словно выстрел.

— ТЫ!!! — его голос сорвался на визгливый, срывающий прокладки рык. — Ты со мной в игры вздумал играть, щенок недоделанный?! Мальчишка! Сопляк! А ну пошёл вон отсюда! ВОН!!!

Он брызгал слюной, его трясло от ярости, как в лихорадке. Сыновья за его спиной вскочили, сжав кулаки, готовые броситься на нас. Но я не шевельнулся. Даже бровью не повёл. Сидел, как скала, вальяжно откинувшись на спинку дивана, и смотрел прямо в его перекошенное ненавистью лицо.

— Я уничтожу тебя! — орал он, захлёбываясь собственной желчью. — Я докажу, что эта сделка недействительна! Подлог! Мошенничество! Ты сгниёшь за решёткой, слышишь меня?! Я сотру тебя в порошок, щенок!

Я дал ему проораться. Да наораться вдоволь. Его крик повис в воздухе, отражаясь от высоких потолков, а когда наступила тишина, нарушаемая лишь его свистящим, надсадным дыханием, я заговорил. И мой голос был тише, чем шёпот смерти. Но именно он заставил всех замереть.

— Арслан ага, — я чуть наклонил голову, глядя на него, как энтомолог смотрит на жука, пришпиленного булавкой к картону. — Не докажете. Даже не пытайтесь. Ваши юристы всё проверили, ваша подпись стоит, мои документы чище слёз младенца.

Я медленно, очень медленно поднялся на ноги. Теперь я смотрел на него сверху вниз. Старый, трясущийся, но всё ещё опасный зверь. Я позволил себе лёгкую, презрительную усмешку.

— Хотите со мной бодаться? — я развёл руками, словно приглашая его на ринг. — Да пожалуйста. Только учтите: ваш бизнес — это лишь вершина айсберга. Я разорю вас по судам, я сожгу вашу репутацию, я выпью вашу семью до дна. И когда вы останетесь ни с чем, без гроша в кармане, без этого дома, без ваших драгоценных партнёров — тогда, возможно, вы вспомните этот момент и пожалеете. Горько пожалеете.

Я сделал шаг вперёд и понизил голос до стального, интимного шёпота, который был слышен каждому в этой комнате. Словно змея зашипела.

— Но на вашем месте, старик, я бы выслушал меня. Прямо сейчас. Потому что я предлагаю вам выход. Я великодушен. Если вы хотите вернуть свой бизнес обратно, вам всего лишь нужно выполнить мою маленькую... очень скромную просьбу.

Старик замер. Его грудь всё ещё вздымалась, как кузнечные меха, глаза горели лютой, бессильной ненавистью, но в них уже проступил липкий, вязкий страх. Он понял, что проиграл этот раунд вчистую. И теперь он стоял передо мной, вынужденный торговаться за то, что ещё вчера принадлежало только ему.

— Какую ещё просьбу... — прохрипел он, с трудом выдавливая каждое слово. — ...я должен выполнить в обмен на СВОЙ бизнес?

Я улыбнулся. Широко, открыто, но в моей улыбке не было ни капли тепла. Только торжество. Только холодная, выверенная, беспощадная месть.

— Вот так-то лучше, Арслан ага, — прошептал я, и в комнате стало холоднее, чем в склепе. — Вот так-то лучше. Теперь мы можем поговорить как деловые люди. Итак, слушайте мои условия

Я медленно, с грацией хищника, вернувшегося в свое логово, опустился обратно на диван. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу — сама картина абсолютного, непоколебимого контроля. Старик, напротив, рухнул на свой диван так, словно невидимая рука сломала ему позвоночник. Его спина осталась прямой, как шомпол, но в этой прямоте уже не было величия — только судорожная, загнанная в угол гордость. Каждый мускул на его лице был натянут до предела. Его сыновья сели следом, синхронно, словно марионетки, дёргающиеся за ниточки. В воздухе пахло озоном перед грозой.

Я обвёл их всех тяжёлым, ликующим взглядом и заговорил. Мой голос звучал размеренно и чётко, словно зачитывался приговор, не подлежащий обжалованию.

— Арслан ага, мои условия для возвращения вам вашей компании. Слушайте внимательно, дважды повторять я не намерен. Первое. — Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как они затаили дыхание. — Я женюсь на вашей внучке.

В тот же миг я увидел, как алчно загорелись глаза у его сыновей. Жадные, голодные шакалы! В их тупых головах уже пронеслась мысль, что я клюнул на их лощёных дочерей, на этих змей, что ползают по светским приёмам. Алтай даже привстал, готовый уже торговаться и набивать цену за свой товар. Я с наслаждением разбил их мечты вдребезги.

— Я женюсь на Лейле.

Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. Имя повисло в воздухе, словно пощёчина. Тишина лопнула возмущённым хором.

— На Лейле?! — переспросил один из сыновей, его лицо вытянулось в гримасе брезгливого недоумения, будто ему предложили взять в жёны прокажённую.

— Но у неё сегодня помолвка с Инаном! — прорычал второй, сжимая подлокотник дивана. Его зрачки бешено заметались, высчитывая убытки. — Всё уже готово! Гости приглашены! Это удар по нашей чести! Ты понимаешь, что требуешь, наглец?!

Алтай, старший из выводка, шагнул вперёд, прижав руку к груди в фальшивом жесте отеческой заботы:

— Послушай, Эмре бей! Зачем тебе Лейла? Она же никто! Тихая, никчёмная мышь, позор этой семьи. Лучше возьми в жёны мою старшенькую! Она красавица, образована, умеет вести себя в обществе. Вот это партия, достойная такого человека, как ты! А Лейла... — он скривился, даже не скрывая отвращения, — ...она же даже слова лишнего сказать не смеет. Она тебе наскучит через день!

Я медленно перевёл взгляд на Алтая. В моих глазах не было ничего, кроме ледяной, бездонной пустоты. И этот взгляд заставил его осечься на полуслове, захлопнуть рот и отступить на шаг.

— Я озвучил условия, — отчеканил я, и каждое слово падало тяжело, как надгробный камень. — И они не обсуждаются. Арслан ага, решение за вами. Но не затягивайте. Моё терпение — ресурс исчерпаемый, а время работает против вас.

Старик замер. Он сидел, не шевелясь, и смотрел в одну точку на стене. Минута. Две. Три. Пять долгих, мучительных минут, наполненных только тиканьем часов на каминной полке и тяжёлым, свистящим дыханием старого аги. Он даже не моргал. Казалось, сама смерть накрыла его своей тенью, пока он пересчитывал в голове все свои потери. Лицо его превратилось в серую, потрескавшуюся маску бессильной ярости. Он проиграл. И он это знал.