Кикимора

Потом отловил в окрестностях чьего-то брошенного коня, давно недоенную корову и молодого бычка приблудившегося. Продал на ярмарке ближайшей молочные скопы – купил курочек и гусей. Настоящим хозяином Федор сделался, а мать с дочкой тому не противились – во всем с ним соглашались и поддакивали, боясь спугнуть нечаянную свою удачу.

Год они так прожили – не семьей, но чем-то общим. А через год решился Федор и повез дочь знахарки под венец в дальнюю, чудом сохранившуюся в огнях и пожарищах церкву. Старый поп их благословил и повелел плодиться и размножаться – заселять разоренную землю заново своими потомками.

Так вернулась в Ляхово живая жизнь, и больше уж никогда оттуда не уходила.

Недоля

За Федором потянулись и другие. Такие же побитые, покалеченные, потерявшиеся, больше похожие на одичалых собак, чем на людей, они разбредались по окрестностям, выбирая избы, что еще были целы, или ставили новые наскоро или годами ютились в шалашах и сарайчиках, не желая больше странствовать, но и не зная, как остаться. Одни приходили сами, видя пустоши, других пригоняли монастырские, вылавливая из бегов или заманивая землями, жаждущими распашки. Неустроенность и разруха сменялись запахом рубленых бревен и свежесваренного дегтя – верных примет зарождения новых бесчисленных починков, рамешек и доров.

Чернецы тоже возвращались. Тихонько, боязливо, как тараканы, стараясь никого не раздражать и не будить уснувшее было лихо. Монастырек они восстанавливать не стали – поселились за высокой оградой соседней церкви, ощетинившись блестящими ружьями, и не доверяя никому, даже себе. Ни на чем не настаивая, но явно заявляя права на всегдашние свои владения.

Поселяне тому не противились, сил у них на бунт не было, они, словно скотина в мороз, старались держаться поближе друг к другу, и у чернецов искали больше защиты, чем ответов. На дорогах и в окрестных лесах все еще сновали шайки оборванцев, едва ли помнящих, как их сюда занесло и зачем.

Хозяйство Федора, прозванного соседями Боковым из-за давнишних ран и кривой походки, быстро разрасталось, множилось и крепло. Дочка знахарки не могла нарадоваться на своего работящего, спокойного и рассудительного мужа, с которым не знал горя, и к которому все прочие обращались за мудрым советом. Все у них было хорошо и споро, только, вот, не давал Бог детей. Она уж и в церкву ходила, и свечки ставила, и молилась как умела и могла, и вспоминая заветы покойных мамки и бабки, пила разные травки и шептала разные заговоры – ничего не выходило. То ли заглохло и протухло в ней все женское, пока Федора ждала, то ли поломалось оно, когда лебеду и лягушек ела, то ли не суждено ей было обабиться.

Она даже стала поглядывать с завистью на аистиное гнездо, в котором несмотря ни на что каждую весну появлялись пушистые серые птенцы, громким щелканьем провозглашавшие раз за разом победу жизни над смертью. Ее же гнездо год за годом оставалось пустым, тихим, и глухим к ее мольбам.

Федор молчал. Он вообще больше молчал, чем говорил, от чего другим казался угрюмым. Но она знала, что за немногословностью и соразмерностью, прячется вовсе не злоба, а тепло, которое легче отдать, обняв, нежели наговорив с три короба.

Он ее не ругал, не обвинял, ни о чем не спрашивал, как будто все шло своим чередом и как требуется. Но от того было еще страшнее и болезненнее, она успешно изводила себя сама, коря за ущербность и за мучения, на которые его обрекает.

Однажды она осмелилась предложить мужу жениться снова, а ей куда-нибудь деться, хоть в монастырь, чернецы ведь подскажут женскую обитель, подходящую для ее пустоты. Но Федор таким одарил ее взглядом, что больше дочка знахарки об том не заикалась.

Уж десяток лет минуло с их венчания, когда вдруг что-то внутри нее зашевелилось. Она давно уж не ждала и не верила, почти смирилась с горькой своей недолей, и потому с большим опозданием сообразила, что наконец-то дождалась. Мужу ничего не сказала, боялась, что ошиблась, что не угадала, прятала все за юбками и передниками, да и несложно утаить-то от мужика, не больно они догадливы.

Только когда рожать стала – позвала его в помощь. Бабок-то не было в округе. Федор не испугался, не обрадовался, не удивился – ну рожает жена, подумаешь, со всяким может случиться.

Она очень старалась, а он от нее не отходил, все делая расторопно и несуетливо, будто всю жизнь служил в повитухах – но не помогло. Их девочка родилась мертвой, обвитой пуповиной и совсем синей. Даже окрестить ее не получилось. Так и осталась дочка их безымянной и бесприютной – таких и в рай не пускают, и в ад не берут.

Без плача и причитаний, похоронили они единственного своего ребенка под порогом, как велел обычай. Дабы каждый входящий в избу, осенял и себя, и его крестным знамением.

Только не заходил к ним никто целыми месяцами, а сами они не всегда вспоминали, что надобно перекреститься, войдя в дом – вот и нарушился заведенный порядок, и пошло все у них наперекосяк и наперекор уготовленному.

Кикимора

Под порогом зрело нечистое. Зрело, наливалось соками, разбухало и превращалось, как превращаются бабочки в коконах. Наконец, наступило его время, и нечистое вылупилось, потянулось, отряхнулось, уперлось в порог тонкими пальчиками и выломало его.

Выбралось на волю, потянулось, отряхнулось, осмотрелось, принюхалось и прислушалось. Где оказалось? Где очутилось? Где житье-бытье налаживать предстоит.

Кругом была изба, добро сколоченная, где-то подлатанная, черным дымом опаленная и вкусно пахнущая им, а еще поставленным в печь хлебом и травами, развешенными на веревках под потолком. Ладное место, есть, где разгуляться, есть, где набедокурить.

Нечистое потянуло пряный воздух носом и чихнуло, подняв с земляного пола клубы черной пыли. Пыль его порадовала, как всякое неурочное и грязное. Оно потерло лапки и еще раз оглянулось по сторонам, выискивая с чего бы начать. Попалась мышь, куда-то спешащая по своим делам. Нечистое пнуло ее ногой, чтоб не мешалась, та недовольно пискнула, и смылась восвояси, не желая иметь с ним ничего общего. Звук нечистому понравился, но показался слишком тихим, хотелось громче, как можно громче. Заметив пустую кадку, нечистое в нее запрыгнуло и постучало коготочком по железным скобам. Звучало лучше, но все равно недостаточно хорошо. Опрокинув кадку, нечистое подбежало к печи и подергало дверцы и заслонки – они дребезжали знатно, но не разбудили хозяев. Их сон был глубок и безмятежен, как у всякого, кто много и тяжело работает и не мучается совестью.

«Хорошие люди», – подумало нечистое и толкнуло ухват на горшки, горшки упали и разбились, из опрокинутой крынки растеклось молоко. Нечистое окунуло в лужу палец и облизало его. Поморщилось – молоко давно прокисло.

Шаря взглядом в поисках чего-то занятного, нечистое заметило на лавке прялку и кудель. К прялке сильно тянуло и влекло, и оно поскакало к лавке вприпрыжку, встав на четвереньки для скорости и удобства. Нечистое высоко подскочило и вцепилось коготочками в кудель. Прялка под его весом накренилась и грохнулась на пол. Но хозяева продолжили спать. Даже не пошевелились.

«Уж не умерли ли они?!» – испугалось нечистое и по рукаву зипуна, которым они накрывались, вскарабкалось хозяйке на грудь. Уселось, навалилось всем телом и стало ей в лицо вглядываться – дыхание ловить. Хозяйка напряглась, попыталась повернуться, а когда не удалось, открыла один глаз. Нечистое улыбнулось и клацнуло зубами.

Хозяйка дернулась, подскочила на кровати и закричала тонким, будто чужим голосом:

– Кикимора!!!

Так нечистое и узнало, что его звать-величать Кикиморой. От резкого хозяйкиного движения оно отлетело к печке, больно об нее ударилось и протяжно завыло.

Здесь и хозяин проснулся, глаза потер, сощурился – все пытался разглядеть про кого жена верещит и в кого пальцем тычет, но так ничего и не увидел и даже воя не услышал. Махнул рукой на бабские причуды, отвернулся к стенке и снова засопел, будто ничего и не было. А вот хозяйка до утра заснуть не могла. Зажгла лучину, углядела в ее свете устроенный переполох, схватилась за голову и принялась за уборку.

– Где теперь горшков столько найти, а кикимора? На кой ты это все переколотила и разбросала? И за что на нас такая напасть? Будто других не хватает!

Кикимора продолжала выть и потирать ушибленную голову. Нимало не беспокоясь о том, что натворила. Значит, так надо было, коли случилось. Неча жаловаться!

– Не за что, а почему. Скучно мне, а вы спите, как убитые! – проворчала она себе под нос, наблюдая одним глазом за тем, как хозяйка выметает голиком черепки. Проворчала тихо, чтобы не услышали, добилась ведь своего, можно теперь и отдохнуть.

Хозяйка отворила дверь, чтобы вымести сор из избы, и покачала головой, увидев выломанный порог. «Кажется, догадалась, – подумала кикимора. – А коли догадалась то и что с того? Все равно на меня никакой управы нет!»

В дверном проеме забрезжили предрассветные сумерки, во дворе заливисто и раскатисто прокричал петух. Ночь привычно сменялась днем, и время нечистых заканчивалось.

Кикимора, увидев свет, зевнула и покорно засеменила в закуток. Там она свернулась калачиком рядом с жерновами, и почти сразу уснула, проспав день до ночи, набравшись сил для новых шалостей.

Глава 2

Хозяйка

– Хватит трындеть про свою кикимору! Хватит! – хозяин зло ударил кулаком по столу, так что плошка с ложкой подпрыгнули. – Детев у нас нет, вот тебе по углам стоны и всхлипы мерещатся! А что горшки падают, так старая стала, видишь плохо, ставишь куда попало, они и не держатся!

Кикимора, наблюдавшая за всем с печи, притихла и сжалась. Давно уж она жила в избе, а еще ни разу столько громких слов от хозяина не слышала. Он все больше молчал да хмурился, а тут, как прорвало его. Видать, долго копились бабьи причитания.

Хозяйка стояла перед ним, опустив голову, и беспокойно теребила край передника. По всему было видно, как ей больно и тошно, и от проповеди этой, и от того, что почти совсем спать перестала. Кикимора веселилась, как могла, делала все, что ей было положено, а хозяйка от того бледнела лицом и на глазах сохла. Только кикимора и не думала ее жалеть, бабья доля, она известная – горькая. Перетерпит.

– А я тебе говорила: возьми новую жену, молодую, пока сам в силе. Вон, как девки на тебе в церкве заглядываются. Любая за тебя с охотцей пойдет!

– Перестань немедля! – хозяин снова сжал руку в кулак, но не так, чтоб по столу ударить, а так будто хотел жену поучить, но глянул на нее маленьку да худеньку и передумал. – Лучше поди с курами разберись, совсем нестись перестали, а чай не пост!

– Так все из-за нее же – совсем тихо ответила хозяйка.

Хозяин в ответ на это только взревел, как медведь, схватил с лавки шапку и выскочил из избы вон, страшно хлопнув дверью. Аж дом весь затрясся, и кикимора чуть с печи не слетела.

Хозяйка подождала немного, а вдруг вернется, и когда не вернулся выпрямилась. Кикимора было подумала, что плакать будет, как до того делала, но она деловито сняла передник, накинула на плечи платок потертый, мужнин давний подарок, взяла под мышку бурак и тоже вышла из избы. Кикимора осталась одна – скучать и маяться.

Изба пустовала до самого вечера. Первым пришел хозяин со связкой подстреленных уток. Кикимора уже выучила его повадки – чуть что, ходить на охоту в лес или на реку. И срываться не на жене, а на птахах божьих и лесных зверушках. На этот раз, вот, уточки ему попались. Вернее, три уточки и селезень с лиловой шеей.

Утки кикиморе не нравились – от них несло тиной, то ли дело курочки. Права была хозяйка, это из-за не они перестали давать яйца. Когда надоедало хулиганить дома, кикимора пробиралась в курятник и там обнималась с теплыми и мягкими наседками. Пахло от них тоже не очень, но как-то по-домашнему уютно. Тискать и гладить курочек кикиморе нравилось, а им совсем не нравилось, что она с ними возится. Наседки пугались, кудахтали, прятались, забивались по углам и, похоже, из-за этого переставали нестись.

Не увидев хозяйки, хозяин сам ощипал уток, опалил им кожу и сунул в печь. Утки истомились, разварились, а хозяйка все не возвращалась. Пришлось хозяину ужинать в одиночестве и в одиночестве ложиться спать, а кикиморе – снова пробираться к курочкам. Мужики-то суровые, бесчувственные и спят крепко – взять с них нечего. Хоть колесом по избе ходи, все сшибай и ломай – ничего не заметят.

Не явилась хозяйка и на утро, и днем не возвратилась, и на следующую ночь оставила мужа наедине с кикиморой. Может, убедить хотела, что не мерещится? Или проучить? Или, не дождавшись его решения о расставании, сама ушла? Оставалось только догадываться.

На этот раз хозяин спал плохо, но не из-за кикиморы – волновался за жену, шарил рукой по пустому тюфяку и даже стонал во сне, будто хворый или раненый. Кикимора сидела рядом, не шевелясь, ей это тоже все не нравилось. А если хозяйка пропала или, правда, на совсем ушла? Хозяин новую приведет? Новая, ведь и выжить может, коли прознает как. Или помрет, чего доброго, от тоски. Или на богомолье подастся, и останется она одна-одинешенька в пустой избе. Озлобится, с ума сойдет, станет девок на супрядках пугать, а то и кожу с них драть начнет. Не хочется

Не обнаружив жены и на второе утро, хозяин разволновался не на шутку. Пошел собирать соседей на поиски и вскоре изба переполнилась народом. Кто говорил, что медведь задрал, кто, что на клыки поднял, кто видел ее по дороге к чернецам, кто сетовал, что не видел

Кикимора путалась у деревенских под ногами, дергала за штанины и подолы, но никто ее не замечал, от чего ей становилось совсем грустно и не по себе. Может, все-таки не стоило так уж хозяйку изводить? Куда она теперь без нее-то? Боязно.

Когда все разошлись на поиски и даже голосов их не стало слышно, кикимора выползла на крыльцо. Увидев ее, на плетень приземлился аист. Он склонил голову на бок, повращал глазами и, видимо, сочтя ее неопасной, снова взлетел, продолжив свой путь к гнезду. Одобрил значит. Позволил на своей земле остаться.

Уже начало темнеть, когда на тропинке ведущей к дому показалась хозяйка. Все в том же платке, все с тем же бураком, уставшая, но будто бы похорошевшая, посвежевшая, разрумянившаяся, словно в лес за молодильными яблочками сходившая.

Она улыбалась и напевала что-то себе под нос, вроде тех песен, что девки на поют Троицу. Кикимора смотрела на нее и нарадоваться не могла. Хотела кинуться на шею и просить прощения, и обещать, и клясться, что отныне и навеки будет ее беречь, а если и тревожить, то не по пустякам, только когда точно надобно будет, но быстро передумала, почуяв в хозяйкином бураке нечто особенное, нечто для нее одной приготовленное.

Хозяйка прошла в избу, хитро подмигнув кикиморе, стянула с головы платок, отерла им пот со лба и гордо водрузила бурак на стол. Мол, на, погляди, какая молодец! Че тебе принесла! Правда, она тут же воровато обернулась – проверить не идет ли кто. К колдовству ведь в деревне относились настороженно, да и суровый хозяин не одобрил бы, а в бураке было оно самое – нечистое. Видать, совсем отчаялась хозяйка, коли на крайние меры пошла.

Только принесла она не яд или порчу, а нечто иного свойства, пользительного, дабы кикимору умаслить и задобрить. И кикиморе это пользительное сразу по вкусу пришлось, аж затрясло всю от нетерпения. Не дожидаясь приглашения, она запрыгнула на стол, вцепилась в бурак всеми четырьмя лапками и вместе с ним скатилась на пол.

– Ну тебя, проклятая! Рано еще! Завтра покажу! – хозяйка замахнулась на кикимору платком, но не зло совсем, по-доброму, будто на дитя, что неурочно добралось до гостинцев. – Дай поспать немного, и все отдам, все покажу – обещаю!

Кикимора поверила и успокоилась. А еще вспомнила, как плохо им с хозяином было, и решила не испытывать судьбу понапрасну. Отпустила хозяйку поспать на тюфяк, а сама на печке калачиком свернулась.

Хозяин пришел за полночь, хмельной и потерянный. То ли жену искал и под конец отчаялся, то ли и вовсе все время в кабаке просидел, чего раньше за ним не водилось. Лучину он палить не стал, разделся кое-как в темноте и рухнул рядом с женой, только тогда и заметив, что она вернулась.

Кикимора, сидя в изголовье, видела, как он заулыбался в темноте, обнял хозяйку и прижался к ней всем телом, словно боясь, что она снова уйдет или раствориться во тьме, будто морок.

Красная нить

Никогда еще кикимора не ждала утра с таким воодушевлением. Вообще день не был ее временем, она предпочитала ночь, но сегодня было совсем другое дело. Сегодня ей обещали гостинцев. Не в шутку, а всерьез, это она точно знала.

Хозяйка поднялась рано, убрала волосы под платок и занялась привычными бабьими делами – впервые за несколько дней в доме запахло кислой опарой. Потихоньку все возвращалось на круги своя, вернее не совсем на свои круги и не совсем возвращалось. Что-то у них переменилось, кикимора это чуяла уверенно, но пока не понимала, что именно произошло.

Хозяйка снова напевала за работой, негромко, но весело, будто продолжая песню, начатую еще вчера. Она даже легонько пританцовывала, кружась по избе то с ухватом, то с голиком, то с кадушкой. Хозяин тоже встал в хорошем настроении – не шумел, не требовал еды, только хлебнул кислого молока из крынки и, поцеловав жену в щеку, ушел в поле. Она от нечаянной нежности раскраснелась и притихла немного. Замерла, пытаясь наощупь оттереть молочный след с лица, и долго б так еще простояла, глядючи на дверь, за которой скрылся муж, если б кикиморе это любование не надоело.

Громко гикнув, она прыгнула с печи на стол, ловко перелетев пол избы и снова вцепилась коготочками в бурак. Сколько можно ждать-то?!

Хозяйка вздрогнула от неожиданного звука, но увидев кикимору на столе, широко улыбнулась:

– Ладно, пришла твоя пора. Только слезай с него, иначе не открою!

Кикимора фыркнула, но послушалась. Уж больно ей хотелось посмотреть, что хозяйка из лесу принесла или куда она там ходила.

Та осторожно приподняла крышку бурака, и в приоткрывшуюся щелочку тут же повалил густой, сладковатый, прежде незнакомый кикиморе душок. Он был таким плотным, что она могла его потрогать, пощупать и даже завернуться в него как мягкое теплое покрывало могла. Этот запах убаюкивал, укутывал и успокаивал. Прежде суетившаяся вокруг бурака кикимора вдруг остановилась и плюхнулась на край стола, свесив с него ножки. Она, как завороженная, теперь наблюдала за тем, что делала хозяйка.

А хозяйка уже сняла крышку полностью, вдоволь насладившись произведенным на кикимору впечатлением, и достала из бурака красную кудель, гладкий камешек с дырочкой и связку корешочков, что и были источником чудного запаха.

Красная кудель кикиморе понравилась, а вот камешек – нет. Несмотря на внешнюю гладкость – он казался ей колючим и острым, неприятным и каким-то чужим, опасным. Больше всего ее, конечно, тянуло к корешочкам, но хозяйка их не отдала, велела сидеть смирно и смотреть.

Хозяйка обмыла корешки в кадке, мелко-мелко нарубила, а потом еще и в ступе истолкла. Пропитанную соком кашицу завернула в тряпочку и снова ей кикимору обнесла. Та только изловчилась подставить раскрытый рот, чтобы украсть пару капель. Было очень вкусно, но мало. Хозяйка, заметив ее проделку, только покачала головой – что поделаешь, несмышленыш.

Узелком хозяйка натерла всю оставшуюся посуду, и кикимора поняла в чем замысел – теперь ни один горшок не будет разбит. Как она посмеет расколотить и опрокинуть то, что столь изумительно пахнет? Если все разбить-расколотить, то будут ли новые корешки и когда? Вон, весь узелочек хозяйка истратила, весь дух на горшки да плошки перевела, есть ли еще там, где она брала? Зимой так точно не отыщется.

– А это, – хозяйка показала ей камешек с дыркой, – я в курятник повешу. Куры, конечно, теплые, но ты совсем их замучила. Обещаю, что будут цыплята – буду одного тебе отдавать, на поиграться.

Кикимора вздохнула, но согласно кивнула. Ей не хотелось, чтобы хозяйка снова уходила, а хозяин опять ругался. Камешек, так камешек, ничего не поделаешь.

– Чтобы ночью было чем заняться – буду оставлять на прялке красную кудель. Что хочешь с нею делай, а нас не тревожь понапрасну.

Уговор казался заманчивым, только чуяла кикимора, что быстро ей одна кудель наскучит, захочется чего поинтереснее.

Заметив ее сомнения, хозяйка добавила:

– И молока тебе буду наливать, вон там, – она указала пальцем. – За печкой.

«Маловато будет!» – подумала кикимора, но раньше времени зарываться не стала. Пусть сначала так. А там глядишь, и что еще выгорит. На том и порешали.

***

Ночью, когда хозяева уснули, кикимора попила, оставленного молока, и аж причмокнула от удовольствия. Плошка отдала молоку вкус и запах корешков, и предложенная пища пришлась кикиморе по нраву, она была лучше, чем ей представлялась.

Поев, кикимора забралась к прялке и осторожно попробовала сучить нитку, как не странно, получилось сразу. Ее пальчики будто всегда знали, как это делать, будто для того и были созданы, а еще они знали, что красная нитка просто так не сучится, что есть у нее свой умысел, какой – только ей кикиморе и решать. К добру или к худу?

Кикимора почесала коготочком в затылке, глянула на спящих хозяев и затеяла шалость, чтобы их и себя развлечь и никакого уговора не нарушить. Она быстро-быстро перебирала пальчиками, щедро слюнявила кудель и нашептывала на нее, одни ей известные словеса.

Когда кикимора почти закончила – по раме кто-то постучал с обратной стороны, с улицы. Она подняла голову, и увидела сквозь муть бычьего пузыря, затягивавшего окно, большой черный глаз уже знакомой ей птицы.

– А, пришел, дурашка! Интересно стало что шепчу?

Аист слегка кивнул.

– Бдишь за вверенной тебе деревней?

Он снова кивнул.

– Ну тогда, вот, тебе за труды! – кикимора откусила кусочек нити, и протянула ее аисту. Ее лапки могли просачиваться где угодно, выходить не нужно было. Аист щелкнул клювом, принимая подарок, и бесшумно поднялся в воздух. Видящая в темноте, как днем кикимора, проводила его взглядом, и вернулась к работе.

Спряденная ею нить получилась ровная, крепкая (только ее зубами и перекусывать) и длинная-длинная – всю избу обмотать можно было, и еще бы осталось. Но у кикиморы была другая задумка, она ловко протащила нить под спящими хозяевами и перевязала их, перекрутила, словно баранью ногу на Рождество. Те, к счастью, не проснулись, а наутро нить исчезла, воплотив в жизнь задуманное кикиморой.

Выкормыш

Кикимора знала, что так будет: крадешь у доли – недоля свое возьмет. Хозяйка родами умерла – не сдюжила, все ж давно не молодуха. Произвела на свет хорошенького, крепенького мальчика, посмотрела на него и ушла ко Господу, или куда там на самом деле, кикимора не ведала.

В церкву хозяин их вместе на телеге и рано утром повез – гроб с женой и сверток с первенцем-поскребышем. Звать на похороны никого не стал, только аисту рукой махнул, мол, видишь, как оно все обернулось. Аисто голову запрокинул и защелкал то ли соболезнуя, то ли подбадривая – разве птиц этих разберешь?

Поп жену отпел, как полагается, а сына покрестил и назвал Селиваном, что значит, лесной. Сказал, что будет здоровяком, и еще всех переживет, только б кормилицу найти

Как же, переживет. Где кормилицу найдешь? У всех свои дети подрастают, кому чужой понадобится? Помрет без матери, тут и думать неча.

Вернувшись домой, хозяин швырнул сына в зыбку, словно полено, а сам взялся за бражку, и под нее, и под крики голодного и мокрого ребенка проговорил с кикиморой всю ночь.

Он по-прежнему ее не видел, но теперь твердо верил в ее наличие или хотел верить. Промолчав всю жизнь, хозяин, наконец, нашел кому выговориться, кому исповедаться за все свое убогое житье-бытье. Рассказал ей, как воевал, как бегал от одного Димитрия к другому, от ополчения к казакам и обратно, как ни к кому не пристал, но что-то награбил, как с награбленным пытался уйти, но был пойман и избит, и как добрел до избы в беспамятстве, и как обрел здесь новый дом и судьбу.

Хозяин выл, плакал, рыдал, бил кулаком по столу и швырялся посудой. Вел себя, куда громче, чем кикимора или младенец. Причитал, что никогда б не взял другую жену, что ее смерть и бездетность – ему расплата за лихие годы. Скольких он прирезал, скольких выпотрошил – упомнишь разве? Поп в нем что-то такое чуял, дикое, и на исповеди выпытывался, но он все отнекивался мелкими грешками, что за каждым водятся. А если б покаялся? Может, простил бы его Бог? Может, не отнял у него жены? И по что ему сын теперь, коли на ноги его не поднять? Наревется, охрипнет и сдохнет. Не стоило с кладбища уходить, все равно возвращаться!

Кикимора слушательницей был благодарной, сидела на столе, не шевелясь, подперев лапкой голову и внимала. Сказки она дуже любила, а сказки о человеческих жизнях особенно. Слушала и молчала. Не то, чтобы сказать было нечего – не зачем. Да и не услышал бы ее хозяин. Одно она знала твердо – Селивану помереть не даст. Не для того она нить красную плела, чтобы его смертушке отдать, не для того. Сама себе игру выдумала, сама ей и займется.