Кикимора

Женщины его рассказу поохали-поахали, пожалели и сделали вид, что поверили. Для чего им правда, коли человек хороший?

А Федор оказался человеком хорошим, дельным. Не спешил покидать избу – спешил поправить. Крыльцо починил, колодец почистил, в лес стал ходить на охоту – добычу приносить. Если прежде ничего не водилось в окрестных лесах, акромя белок да ворон, то теперь в оставленные людьми земли потянулись косули и лоси. А порой удавалось Федору из самодельного лука подстрелить и лесную птицу: большого глухаря иль куропатку, иль даже голубя – тоже мясо, как никак.

Пришло время – накосил Федор сена, а к осени нашел поле брошенное с рожью заколосившейся. Женщины сжали, а он оттаскал снопы на своем горбу и обмолотил на току.

Потом отловил в окрестностях чьего-то коня потерянного, давно не доенную корову и молодого бычка приблудившегося. Продал на ярмарке ближайшей молочные скопы – купил курочек да гусей. Настоящим хозяином Федор сделался, а мать с дочкой тому не противились – во всем с ним соглашались и поддакивали, боясь спугнуть нечаянную свою удачу.

Год они так прожили – не семьей, но чем-то общим. А через год решился Федор и повез дочь знахарки под венец в дальнюю, чудом спасшуюся от огня церкву. Старый поп их благословил и повелел плодиться и размножаться – заселять разоренную землю заново своими потомками.

Так вернулась в Ляхово живая жизнь, и больше уж никогда не уходила.

Недоля

За Федором потянулись и прочие, такие же побитые, покалеченные, потерявшиеся, больше похожие на одичалых собак, чем на людей. Они разбредались по окрестностям, выбирая избы, что еще были целы, или ставили новые наскоро, или годами ютились в шалашах и клетях, не желая больше странствовать, но и не ведая, как остаться. Одни приходили сами, видя пустоши, других пригоняли монастырские, вылавливая из бегов или заманивая землями, жаждущими распашки. Неустроенность и разруха сменялись запахом рубленых бревен и свежесваренного дегтя – верными приметами возрождения бесчисленных починков, рамешек и доров.

Чернецы тоже возвращались. Тихонько, боязливо, будто тараканы, стараясь никого не раздражать и не будить уснувшее лихо. Монастырек восстанавливать не стали – поселились за высокой оградой соседней церкви, ощетинились дулами пищалей, не доверяя никому, даже самим себе.

Чернецы ни на чем не настаивали, но явно заявляли права на всегдашние свои владения. Поселяне тому не противились – сил на бунт не было. Они, словно скотина в мороз, старались жаться поближе друг к другу, и у чернецов искали больше защиты, чем ответов. На дорогах и в окрестных лесах по-прежнему свирепствовали оборванцы, едва ли помнящие как их сюда занесло и зачем.

Хозяйство Федора, прозванного соседями Боковым из-за давнишних ран и кривой походки, быстро разрасталось, множилось и крепло. Дочка знахарки нарадоваться не могла на своего работящего, спокойного и рассудительного мужа, с которым не знала горя, и к которому все прочие обращались за советом. Все у них было ладно и споро, только, вот, не давал Бог детей. Она уж и в церкву ходила, и свечки ставила, и молилась, как умела и могла, и вспоминая заветы покойных мамки и бабки, пила целебные травки да шептала тайные заговоры – ничего не выходило. То ли заглохло и протухло в ней все женское, пока Федора ждала, то ли поломалось оно, когда лебеду и лягушек ела, то ли не было суждено ей обабиться. На роду оказалось написано – род этот не продолжить.

Она стала с завистью поглядывать на аистиное гнездо, ведь в нем, несмотря ни на что, каждую весну появлялись пушистые серые птенцы, громким щелканьем возглашавшие победу жизни над смертью. Ее же гнездо год за годом оставалось пустым, тихим и глухим к мольбам.

Федор молчал. Он вообще больше молчал, чем говорил, от чего казался угрюмым. Он ее не ругал, не бил, ни в чем не обвинял, оставаясь к происходящему скорее безучастным. Он принимал их долю такой, какой она была, и не считал борьбу необходимой. А ей хотелось наказания, хотелось, чтобы Федор пересчитал ей ребра и намял бока, и ударил кнутом по лицу – лишь бы боль, что снаружи, пересилила ту, что горела внутри. Но муж на нее странно косился и иногда целовал в лоб, дуреху, а по большим праздникам – вообще обнимал, крепко-крепко, так что едва не душил.

Не найдя в муже сторонника, дочка знахарки изводила себя сама, придумывая кары, одну страшнее другой. И однажды она осмелилась предложить Федору жениться на другой, а ей куда-нибудь деться, хоть в монастырь. Чернецы ведь с удовольствием подскажут ей обитель, где для нее найдется уголок. Но Федор не оценил жены стараний и вместо ответа таким одарил ее взглядом, что больше она об том не заикалась. Узы брака все же священны, и ничто не смеет их разрушить, кроме воли Господней. Да и сказано ведь: «И будут два одна плоть». Нечего думать о расставании и грехом грех покрывать.

Лет десять минуло с венчания, когда внутри нее зашевелилось. Она давно не чаяла и не верила, и почти смирилась с горькой своей участью, а потому с большим опозданием сообразила, что наконец-то дождалась. Мужу ничего не сказала, побоялась. Думала, а вдруг ошиблась, не угадала? Разочаровать его разве можно? Пряталась от Федора за юбками да передниками до тех пор, пока рожать не стала. Бабок-то в округе не было, пришлось к помощи мужа и прибегнуть.

Федор нежданной новости не испугался, не обрадовался, не удивился – ну, рожает жена, подумаешь, со всяким может случиться. Коли дело такое – надо помогать. Он от нее не отходил, был расторопен и несуетлив, будто всю жизнь прослужил в повитухах, но не помогло. Их дочка родилась мертвой, обвитой пуповиной и совсем синей. Даже окрестить не вышло. Так и осталась девочка безымянной и бесприютной – не нашлось для нее места ни в раю, ни в аду, ни на земле.

Самое время было отчаяться, но дочка знахарки от того только крепче стала. Будто поверила, что коли послал им Бог одного ребеночка, то и за вторым дело не станет. А девок все равно для чужого дома растят, им бы мальчика – будет в старости кому позаботиться.

Без плача и причитаний похоронили они дочку свою под порогом так, как велел им обычай. Дабы каждый входящий, осенял и себя, и мертвого крестным знамением. Только не заходил к ним никто месяцами, да и сами они забывали креститься – вот и нарушился давно заведенный порядок, и начался иной – доселе неведомый.

Кикимора

Под порогом зрело нечистое. Зрело, наливалось соками, разбухало и превращалось, как превращаются бабочки в коконах. Наконец наступило его время, и нечистое вылупилось, потянулось, отряхнулось, уперлось в порог тонкими пальчиками и выломало его.

Выбралось на волю, осмотрелось, принюхалось и прислушалось. Где оказалось? Где очутилось? Где житье-бытье налаживать предстоит?

Кругом была изба, добро сколоченная, местами подлатанная, черным дымом опаленная и вкусно пахнущая им, а еще поставленным в печь хлебом и травами, развешенными на веревках под потолком. Ладное место, есть где разгуляться, есть, где набедокурить.

Нечистое вдохнуло носом пряный воздух и чихнуло, подняв с земляного пола клубы черной пыли. Пыль его порадовала, как всякое грязное и неурочное. Оно потерло лапки и еще раз оглянулось по сторонам, выискивая с чего бы начать. Попалась мышь, куда-то спешащая по своим делам. Нечистое пнуло ее, чтоб не мешалась, мышь недовольно пискнула и прошмыгнула в дырку в стене, не желая иметь с нечистым ничего общего.

Звук, изданный мышью, нечистому понравился, но показался слишком тихим, хотелось громче, как можно громче. Заметив пустую кадку, нечистое в нее запрыгнуло и постучало коготочком по железным скобам. Звучало лучше, но все равно недостаточно громко. Опрокинув кадку, нечистое подбежало к печи и подергало дверцы и заслонки – они дребезжали знатно, но тоже не разбудили хозяев. Их сон был глубок и безмятежен, как у всякого, кто много и тяжело работает и не мучится совестью.

«Хорошие люди», – подумало нечистое и толкнуло ухват на горшки, горшки упали и разбились, из опрокинутой крынки растеклось молоко. Нечистое окунуло в лужу палец и облизало его. Поморщилось – молоко давно прокисло.

Шаря взглядом в поисках чего-то занятного, нечистое заметило на лавке прялку. К прялке его сильно тянуло и влекло, и оно поскакало к лавке вприпрыжку, встав на четвереньки для скорости и удобства. Нечистое высоко подскочило и вцепилось коготочками в кудель. Прялка под его весом накренилась и грохнулась на пол. Хозяева снова не проснулись, даже не пошевелились.

«Уж не умерли ли?!» – испугалось нечистое и по рукаву зипуна, которым они накрывались, вскарабкалось хозяину на грудь. Оно долго всматривалось в спокойное и умиротворенное лицо спящего, не понимая, как отличить мертвого от живого, пока взгляд его не упал на висящее на стене длинное черное перо с белым пухом понизу, прибитое то ли для красоты, то ли от сглазу. Нечистое протянуло к перу лапку и, изловчась, сдернуло его с гвоздя. Правда, неудачно – растревоженное старое перо рассыпалось в прах, и его ошметки упали хозяину на лицо. Он фыркнул, пробормотал что-то невнятное и, резко повернувшись, на другой бок сбросил нечистое на пол.

Нечистое недовольно взвизгнуло, но снова полезло по зипуну проверять – на этот раз хозяйку. Уселось на ее груди и навалилось всем телом, чтобы теперь уж точно не упасть. Взялось за остатки пера и засунуло их хозяйке прямо в нос. Она дернулась, открыла рот, хватая им воздух, попыталась чихнуть, а когда не удалось – приподняла одно веко для проверки. Нечистое улыбнулось открывшемуся голубому глазу, и весело клацнуло зубами. Наконец-то достучалась!

Хозяйка вздрогнула, подскочила на кровати и закричала тонким, будто чужим, голосом:

– Кикимора!!!

Так нечистое и узнало, что его звать-величать Кикиморой. Но лучше бы оставалось в неведении, потому что от резкого хозяйкиного движения оно все же не удержалось и отлетело к печке. Сильно ударилось головой и протяжно завыло, не столько от боли, сколько от обиды. Оно ничего дурного не сделало, а его колотят почем зря!

Здесь и хозяин проснулся, глаза потер, сощурился, пытаясь разглядеть, про кого жена верещит и в кого пальцем тычет, но так ничего и не увидел, и воя, кроме жениного, не услышал. Махнул рукой на бабьи причуды, отвернулся к стенке и снова засопел, будто ничего и не было. А вот хозяйка до утра заснуть не могла. Зажгла лучину, углядела в ее свете устроенный переполох, схватилась за голову и принялась за уборку.

– Где теперь горшков столько найти, а, кикимора? На кой ты это все переколотила и разбросала? И за что на нас такая напасть? Будто других не хватает!

Кикимора продолжала выть и потирать ушибленную голову. Нимало не беспокоясь о том, что натворила. Значит, так надо было, коли случилось. Неча жаловаться!

«Не за что, а почему. Скучно мне, а вы спите, как убитые!» – проворчала она про себя, наблюдая за тем, как хозяйка выметает голиком черепки.

Хозяйка отворила дверь, чтобы выкинуть сор из избы, и покачала головой, увидев выломанный порог. «Кажется, догадалась, – подумала кикимора. – А коли догадалась, то и что с того? Все равно на меня замучаешься управу искать!»

В дверном проеме забрезжили предрассветные сумерки, во дворе заливисто и раскатисто прокричал петух. Ночь привычно сменялась днем, время нечистых заканчивалось.

Кикимора, увидев свет, зевнула и покорно засеменила в закуток. Там она свернулась калачиком рядом с жерновами, и почти сразу же уснула. Проспала день до вечера, набираясь сил для новых пакостей.

Хозяйка

– Хватит трындеть про свою кикимору! Хватит! – хозяин зло ударил кулаком по столу, так что плошка с ложкой подпрыгнули. – Детев у нас нет, вот тебе по углам стоны и всхлипы мерещатся! А что горшки падают, так старая стала, видишь плохо, ставишь куда попало, они и не держатся!

Кикимора, наблюдавшая за всем с печи, притихла и сжалась. Давно уж она жила в избе, а еще ни разу столько громких слов от хозяина не слышала. Он все больше молчал да хмурился, а тут, как прорвало его. Видать, долго копились бабьи причитания.

Хозяйка стояла перед ним, опустив голову, и беспокойно теребила край передника. По всему было видно, как ей больно и тошно, и от проповеди этой, и от того, что почти совсем спать перестала. Кикимора веселилась, как могла, делала все, что ей было положено, а хозяйка от того бледнела лицом и на глазах сохла. Только кикимора и не думала ее жалеть, бабья доля, она известная – горькая. Перетерпит.

– А я тебе говорила: возьми новую жену, молодую, пока сам в силе. Вон, как девки на тебе в церкве заглядываются. Любая за тебя с охотцей пойдет!

– Перестань немедля! – хозяин снова сжал руку в кулак, но не так, чтоб по столу ударить, а так будто хотел жену поучить, но глянул на нее маленьку да худеньку и передумал, похоже. – Лучше поди с курами разберись, совсем нестись перестали, а чай не пост!

– Так все из-за нее же… – тихо-тихо ответила хозяйка.

Хозяин на эти ее слова взревел, как медведь, схватил с лавки шапку и выскочил из избы вон, страшно хлопнув дверью. Аж дом весь затрясся и ходуном заходил – кикимора от того чуть с печи не слетела.

Хозяйка подождала немного, а вдруг вернется, и выпрямилась только тогда, когда поняла, что ушел на долго. Кикимора было подумала, что плакать будет, как до того делала, но хозяйка деловито сняла передник, накинула на плечи платок потертый, мужнин давний подарок, взяла под мышку бурак и тоже вышла из избы. Кикимора осталась одна – скучать и маяться.

Изба пустовала до самого вечера. Первым вернулся хозяин со связкой подстреленных уток. Кикимора уже выучила его повадки – чуть что, ходить на охоту в лес или на реку. И срываться не на жене, а на птахах божьих и зверушках лесных. На этот раз, вот, уточки под горячую руку попались. Вернее, три уточки и селезень с лиловой шеей.

Утки кикиморе не нравились – от них несло тиной, то ли дело курочки. Права была хозяйка, это из-за не они перестали яйца давать. Когда надоедало хулиганить дома, кикимора пробиралась в курятник и там обнималась с теплыми и мягкими наседками. Пахло от них тоже не очень, но как-то по-домашнему уютно. Тискать и гладить курочек кикиморе нравилось, а им совсем не нравилось, что с ними нечистая возится. Наседки пугались, кудахтали, прятались, забивались по углам и, похоже, из-за этого забывали, как нестись.

Не увидев хозяйки, хозяин сам ощипал уток, опалил им кожу, положил в большую сковороду, налил воды и сунул в печь. Утки уж истомились, разварились, а хозяйка все не возвращалась. Пришлось хозяину ужинать в одиночестве и в одиночестве ложиться спать, а кикиморе – снова пробираться к курочкам. Мужики-то суровые, бесчувственные и спят крепко – взять с них нечего. Хоть колесом по избе ходи, все сшибай и ломай – ничего не заметят.

Не явилась хозяйка и на утро, и днем не возвратилась, и на следующую ночь оставила мужа с кикиморой одних. Может, убедить хотела, что не мерещится? Или проучить? Или, не дождавшись его решения о расставании, сама ушла? Оставалось только догадываться.

На этот раз хозяин спал плохо, но не из-за кикиморы – волновался за жену, шарил рукой по пустому тюфяку и даже стонал во сне, будто хворый или раненый. Кикимора сидела рядом, не шевелясь, ей это все тоже не нравилось. А если хозяйка пропала или, правда, на совсем ушла? Хозяин новую приведет? Новая, ведь и выжить ее может, коли прознает как. Или помрет хозяин, чего доброго, от тоски. Или на богомолье подастся, и останется она одна-одинешенька в пустой избе. Озлобится, с ума сойдет, начнет девок на супрядках пугать, а то и кожу с них драть станет. Не хочется…

Не обнаружив жены и на второе утро, хозяин разволновался не на шутку. Пошел собирать соседей на поиски и вскоре изба переполнилась народом. Кто говорил, что медведь задрал, кто, что кабан на клыки поднял, кто видел ее по дороге к чернецам, кто сетовал, что совсем не видел…

Кикимора путалась у деревенских под ногами, дергала за штанины и подолы, но никто ее не замечал, от чего ей становилось совсем грустно и не по себе. Может, все-таки не стоило так уж хозяйку изводить? Куда она теперь без нее-то? Боязно.

Когда все разошлись на поиски, и даже голосов их не стало слышно, кикимора выползла на крыльцо. Солнце высоко стояло, время было не для нечистых, но сидеть в пустой избе она боялась больше, чем солнечного света, тем более что росшая у крыльца яблоня давала широкую тень.

Над двором пролетел аист, заметив кикимору, он приземлился на плетне. Аист с кикиморой прежде друг друга не видели, но друг о друге догадывались, а потому испытывали взаимный интерес. Аист задумчиво склонил голову на бок, повращал глазами и, видимо, сочтя кикимору неопасной, снова взлетел, продолжив свой путь к гнезду. «Одобрил значит. Позволил на своей земле остаться», – подумала она и отчего-то обрадовалась этому заключению, хотя никакого аистиного одобрения ей, конечно, не требовалось.

Уже начало темнеть, когда на тропинке ведущей к дому показалась хозяйка. Все в том же платке, все с тем же бураком, уставшая, но будто бы похорошевшая, посвежевшая, разрумянившаяся, словно в лес за молодильными яблочками сходившая.

Она улыбалась и напевала себе под нос веселую песенку, вроде тех, что девки поют на Троицу. Кикимора, завидев ее, подскочила и захлопала в ладоши – она уж не надеялась на хозяйкино возвращение. Хотела даже кинуться на шею и просить прощения, и обещать, и клясться, что отныне и навеки будет ее беречь, а если и тревожить, то не по пустякам, а только когда точно будет надобно, но быстро обо всем позабыла, почуяв в хозяйкином бураке нечто особенное, нечто для нее одной приготовленное. И это нечто манило кикимору, лишало воли и сводило с ума одним своим духом.

Хозяйка прошла в избу, хитро подмигнув кикиморе, стянула с головы платок, отерла им пот со лба и гордо водрузила бурак на стол. Мол, на, погляди, какая молодец! Чего тебе принесла! Правда, она тут же воровато обернулась – проверить не идет ли кто. К колдовству ведь в деревне относились настороженно, да и суровый хозяин не одобрил бы, а в бураке было оно самое – нечистое. Видать, совсем отчаялась хозяйка, коли на крайние меры пошла. Может, знахарка ее какая на это надоумила или ведьма местная, а, может, что сама из бабкиных заветов вспомнила. По крайней мере ясно теперь, где хозяйка так долго пропадала

К счастью ей хватило ума, принести в дом не яд или порчу, а нечто иного свойства, пользительного, дабы кикимору умаслить и задобрить, а не прогнать или уничтожить. И кикиморе это пользительное сразу по вкусу пришлось, аж затрясло от нетерпения. Не дожидаясь приглашения, она запрыгнула на стол, вцепилась в бурак всеми четырьмя лапками и вместе с ним скатилась на пол.

– Ну тебя, проклятая! Рано еще! Завтра покажу! – хозяйка замахнулась на кикимору платком, но не зло совсем, по-доброму, будто на дитя, что неурочно добралось до гостинцев. – Дай поспать немного, и все отдам, все покажу – обещаю!

Кикимора поверила и успокоилась. А еще вспомнила, как плохо им с хозяином было без хозяйки, и решила не испытывать судьбу понапрасну. Отпустила бедную поспать на тюфяк, а сама на печке калачиком свернулась.

Хозяин пришел за полночь, хмельной и потерянный. То ли жену искал и под конец отчаялся, то ли и вовсе все время в кабаке просидел, чего раньше за ним не водилось. Лучину он палить не стал, разделся кое-как в темноте и рухнул рядом с женой, только тогда и заметив, что она вернулась.

Кикимора, сидя в их изголовье, видела, как он заулыбался в темноте, обнял хозяйку и прижался к ней всем телом, словно боясь, что она снова уйдет или растворится во тьме, будто морок.

Красная нить

Никогда еще кикимора не ждала утра с таким воодушевлением. Вообще день не был ее временем, она предпочитала ночь, но сегодня было совсем другое дело. Сегодня ей обещали гостинцев. Не в шутку, а всерьез.

Хозяйка поднялась рано, убрала волосы под платок и занялась привычными бабьими делами – впервые за несколько дней в избе запахло кислой опарой. Потихоньку все возвращалось на круги своя, вернее, не совсем на круги, не совсем на своя и не совсем возвращалось. Что-то у них переменилось, кикимора чуяла это твердо, но пока не понимала, что именно произошло.

Хозяйка снова напевала за работой, негромко, но весело, будто продолжая песню, начатую еще вчера. Она даже легонько пританцовывала, кружась по избе то с ухватом, то с голиком, то с кадушкой. Хозяин тоже встал в хорошем настроении – не шумел, не требовал еды, только хлебнул кислого молока из крынки и, поцеловав жену в щеку, ушел в поле. Она от нечаянной нежности раскраснелась и притихла немного. Замерла, пытаясь наощупь оттереть молочный след с лица, и долго б так еще простояла, глядючи на дверь, за которой скрылся муж, если б кикиморе это любование не надоело.

Громко гикнув, она прыгнула с печи на стол, ловко перелетев пол-избы и крепко вцепилась коготочками в бурак. Сколько можно ждать-то?!

Хозяйка вздрогнула от неожиданного звука, но увидев кикимору на столе, широко улыбнулась:

– Ладно, пришла твоя пора. Только слезай с него, иначе не открою!

Кикимора фыркнула, но послушалась. Уж больно ей хотелось посмотреть, что хозяйка из лесу принесла или куда она там ходила.

Хозяйка осторожно приподняла крышку бурака, и в приоткрывшуюся щелочку тут же повалил густой, сладковатый, прежде незнакомый кикиморе душок. Он был таким плотным, что она могла его потрогать, пощупать и даже завернуться в него как в мягкое покрывало могла. Этот запах убаюкивал, укутывал и успокаивал. Прежде суетившаяся вокруг бурака кикимора вдруг остановилась и плюхнулась на край стола, свесив с него ножки. Теперь она, словно завороженная, наблюдала за тем, что делала хозяйка.