Грош на Олимпе

[АРБИТР / РИСК ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ]

Пациент: Егор Рудин.

Риск внезапной потери сознания: весьма высокий.

Основание: перегрев порта, травмы, дефицит стабилизации.

Последствие: потеря сознания сделает носителя удобным объектом возврата.

Вывод: у носителя остаётся возможность двигаться, но система уже считает отказ тела ожидаемым.

— Я же сказал тебе, закрой свой цифровой рот и дай мне выжить.

[АРБИТР / РЕКОМЕНДАЦИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ]

Требуемое действие: немедленная медицинская стабилизация жизненных показателей.

Причина: перегрев порта и прогрессирующая дисфункция носителя.

Ограничение: доступная стабилизация может быть связана с контуром изъятия.

Вывод: рекомендованная помощь и угроза хирургического возврата находятся в одной системе.

Я хрипло усмехнулся, чувствуя привкус крови на разбитых губах.

— Может, ты ещё и адресок надёжной клиники поблизости скинешь, раз такой умный?

Система, не найдя в своих базах подходящего ответа на сарказм, умолкла. Возможно, глубоко оскорбилась. Возможно, просто решила, что с идиотом спорить себе дороже, или потому что идиот вот-вот сам отключится. В любом случае я остался наедине с жаром в затылке, шумом воды и Ладой, которая за моей спиной продолжала вскрывать решётку. Много времени у неё это не займёт.

Я прижался плечом к стене и пошёл дальше, оставляя на бетоне влажный кровавый след. Каждый шаг давался через отдельную маленькую сделку с телом. Я обещал ему, что сейчас остановлюсь, вот только дойду до следующей тёмной отметины на стене. Потом до кабельного узла. Потом до поворота. Тело, судя по ощущениям, мне уже не вполне принадлежало, но продолжало двигаться.

Тяжёлая поворотная дверь выросла из темноты. Я едва не врезался в неё плечом, остановился, собирая зрение в одну точку, и только тогда понял, что проход перекрыт древней переборкой. Металл на ней покоробился от возраста, буро проржавел, местами вздулся хлопьями, а посередине торчало огромное круглое ручное колесо, такое нелепое в этой подземной кишке, будто его сняли с допотопной подводной лодки и вмонтировали сюда.

На двери криво висела полустёртая табличка.

[МАЯК / СЛИВНАЯ ГАЛЕРЕЯ]

Объект: сливная галерея нижнего уровня.

Право доступа: только сотрудники аварийной бригады.

Статус носителя: не сотрудник аварийной бригады.

Фактическая ситуация: носитель использует галерею для ухода от исполнителей возвратного приказа.

Риск: запись о проходе может быть квалифицирована как нарушение зоны.

Вывод: даже путь спасения заранее оформлен как чужое нарушение.

Я посмотрел на эти буквы и почти позавидовал аварийной бригаде. У неё, в отличие от меня, когда-то был доступ, должностная инструкция и, возможно, страховка. У меня же имелась только неработающая нога, дырка в боку и корпоративная железка в голове, которую очень серьёзные люди хотели получить обратно в исправном состоянии.

За спиной металл решётки взвизгнул. Звук резанул по ушам так неожиданно, что я даже вздрогнул, и сразу понял. Решётка уже сдалась. Лада преодолела последний рубеж, отделявший её от меня, и теперь между нами оставалась только моя скорость, то есть почти ничего.

Я вцепился обеими окоченевшими руками в холодный обод колеса и потянул. Пальцы скользили по мокрой ржавчине, ладони сразу вспыхнули болью, спина отозвалась острым протестом, а колесо не двинулось. Вообще. Оно сидело на оси так, будто за десятилетия бездействия стало частью самой двери и теперь имело полное моральное право презирать мои усилия.

Дёрнул колесо снова, с остервенением, и получил тот же результат. Ноль. Ржавое железо даже не хрустнуло.

Именно в этот миг меня накрыло кристально ясным пониманием, настолько обидным, что от него хотелось смеяться в голос и биться лбом о переборку. Все прекрасные юридические лазейки, корпоративные противоречия, спорные статусы носителя и прочие замечательные подарки высокого права хороши ровно до той секунды, пока у тебя хватает банальной физической силы провернуть заржавевшее колесо на двери к свободе. Нет силы, нет свободы. Спасибо, мир, за очередной бесплатный урок.

Лада подошла на расстояние метров десяти почти бесшумно. Она остановилась на этой безопасной дистанции. Парализатор больше не смотрел прямо в меня, воронёный ствол был опущен к полу, но рука охотницы оставалась обманчиво расслабленной, нечего и думать, она готова вскинуть оружие быстрее, чем я успел бы моргнуть.

Я впервые успел разглядеть её лицо. Гладкое, словно выточенное из искусственного мрамора, слишком спокойное и правильное, с одной тонкой морщинкой между бровями. Эта морщинка раздражающе выбивалась из всего её образа. Она доказывала, что внутри дорогого корпоративного инструмента всё-таки что-то хмурится, считает и сомневается.

— Егор, внимательно послушайте меня, — сказала Лада, и в её голосе прорезалась незнакомая нота. — Если вы сейчас потеряете сознание, я физически не успею провести необходимые протоколы по стабилизации температуры порта.

Я криво ухмыльнулся, хотя от этого тут же дёрнуло разбитую губу.

— Чтобы вы потом спокойно вырезали этот кусок железа из моего мёртвого тела в луже мочи?

— Подобные операции произвожу не я, — сухо ответила она, не меняя позы.

— Вы всерьёз думаете, что такая кадровая деталь должна меня успокоить и сподвигнуть на сотрудничество?

— Это необходимо понимать ради точности формулировок.

Фраза была настолько странной в устах человека, который гнал меня по вонючим подземельям с парализатором наперевес, что я на секунду даже забыл о колесе. Головорезы в белых дождевиках, с которыми мне раньше довелось общаться, говорили иначе. Они чеканили слова, как судебный протокол, выученный наизусть, и в каждом их звуке слышалось удобное отсутствие личного мнения. Лада же сейчас говорила как живой человек, который когда-то приложил огромные усилия, чтобы выжечь в себе всё человеческое, оставить от личности один исполнительный алгоритм и всё равно не справился до конца. Крошечные осколки продолжали скрести изнутри. Они и делали эту тонкую морщинку между бровями.

Я снова дёрнул колесо.

Боль вспыхнула в ладонях, плечо чуть не выскочило из сустава, а результат остался прежним. Дверь не шелохнулась. Лада замерла за моей спиной.

— Немедленно передайте мне доступ, покажите весь внутренний код импланта, — потребовала она, делая полшага вперёд.

— Какого чёрта вам это вообще нужно? — выдохнул я, не отпуская колесо, потому что оно хотя бы давало рукам занятие.

— Ваш внутренний идентификационный код контура. Я видела реакцию корпоративной пломбы на сопряжение, а такой защитный алгоритм невозможен для рядового украденного внешнего носителя. У него нет прав такого уровня.

— Интересно, а для какого носителя такие фокусы в принципе возможны? — огрызнулся я.

Она пропустила вопрос мимо ушей и просто смотрела на меня. Молча. Плотно. Так, словно пыталась просканировать не затылок, а дырку в судьбе, через которую я ухитрился провалиться в чужие корпоративные тайны.

Прекрасно. Выходило, сегодняшняя ночная беготня по подземным катакомбам стала познавательной не только для меня.

Арбитр вмешался без предупреждения.

Между нами прямо в воздухе вспыхнули строки дополненной реальности, и я сразу понял, что на этот раз вижу их не один. Взгляд Лады резко сфокусировался на пустом, казалось бы, пространстве в паре дюймов от моего залитого потом лица, а рука с парализатором чуть заметно изменила угол.

[АРБИТР / АВАРИЙНАЯ ПРОВЕРКА ПРАВ]

Фактический зарегистрированный носитель: Егор Рудин.

Текущий статус: временный пациент и носитель до окончательной процедуры проверки.

Объект проверки: принудительное хирургическое изъятие исполнительного контура.

Состояние процедуры: возможна по возвратному приказу, но не завершена по правам живого носителя.

Юридический статус изъятия до завершения регистрации: крайне спорный.

Причина спора: контур является возвратным активом, но расположен внутри живого тела с подтверждаемым сознанием.

Доступное действие: искать форму заявления носителя, способ живого скана или внешний нотариальный узел.

Лада успела прочитать всё.

Может быть, она не уловила всего юридического смысла пакета, потому что такие формулировки специально пишут люди, которым платят за способность хоронить смысл под слоем стерильных слов. Зато основное дошло до неё сразу. Палец её правой руки медленно сполз со спускового крючка парализатора.

Она подарила мне одну секунду.

В обычной жизни секунда стоит примерно... Ничего она не стоит. Здесь, в тёмных лабиринтах Садовой, одна вовремя подаренная секунда обходилась дороже элитной квартиры, оформленной на чистое имя. Я ударил напряжённым правым плечом в торчащее колесо, навалился всем весом, едва не вывихнул кисть, когда ладонь поехала по мокрому металлу, и почувствовал, как оно наконец-то дрогнуло.

Дверь сдвинулась.

Скрип разорвал воздух и вместе с ним изнутри ударила волна мокрого холода. Гул воды стал оглушительным, как будто за переборкой не просто текла сливная галерея, а подземная река, много лет терпеливо ожидавшая, когда в неё швырнут очередного идиота.

Лада могла выстрелить мне в ногу во время этого неуклюжего рывка. Дистанция была идеальной, угол подходящий, а я двигался медленно, как списанный грузовой дрон на последнем аккумуляторе. Но она не выстрелила, а я не стал дожидаться, пока охотница передумает, и нырнул в проём.

Ледяная грязная вода сразу захлестнула ботинки до щиколоток и обожгла кожу сквозь мокрую ткань. Левая нога тут же решила, что с неё на сегодня достаточно подвигов, предательски подогнулась в колене, и я едва не ушёл лицом прямо в пенящийся поток. Спас самый примитивный животный инстинкт. Я мёртвой хваткой ухватился за скользкую чугунную трубу вдоль стены, перебирая руками, я сделал ещё несколько спотыкающихся шагов вглубь галереи.

Потом развернулся и захлопнул за собой дверь.

На внутренней стороне переборки не оказалось замочного механизма. Даже примитивного засова не было. Я провёл ладонью по металлу, нащупал только ржавые швы, мокрые заклёпки и гладкие следы старой краски. Запираться было нечем, а тем кто ставил эту дверь — незачем. Впрочем, это уже не имело никакого значения абсолютно, потому что сквозь толщу двери я отчётливо слышал дыхание Лады. Она стояла по другую сторону преграды, неподвижная, близкая, живая, и почему-то не пыталась выбить дверь плечом.

Чего она ждала, я не понимал.

Несколько ударов сердца я прижимался щекой к ледяной трубе, пытался удержать тело вертикально и ловил воздух ртом, потому что нос забивала вонь стоков. Потом голос Лады, глухой и слегка искажённый металлом, пробился сквозь вентиляционную решётку под потолком.

— Слушайте внимательно, Егор. Если вам удастся выйти в основной коллектор, держитесь правой стороны стены. Левая секция там до сих пор под высоким напряжением.

Я замер.

Горячая щека прилипла к холодной трубе, и на секунду боль и жар в затылке отступили на шаг, оставив передо мной одну странную, криво торчащую мысль. Она предупредила меня. Лада, корпоративная охотница, только что подсказала беглой туше, куда не соваться, чтобы её не поджарило током.

Глава 7. Соль

— Эта информация, — проговорил я, выдавливая слова сквозь зубы, — это очередное проявление личной заботы или способ вывести меня ровно в ту точку маршрута, где вам будет удобнее всего меня подобрать?

Пауза растянулась. Внизу шумела вода, по стене дрожала труба, в затылке бился перегретый порт.

— Да, — ответила она.

Коротко, честно и очень неприятно.

Я втянул влажный воздух, собираясь бросить в ответ что-нибудь подходящее, едкое и по возможности бессмысленно гордое, но именно в эту долю секунды на внутренней стороне зрения вспыхнул новый информационный пакет. Он пришёл без запроса. И это был не Арбитр, обитавший в моём черепе, его я кое-как уже научился отличать. Инфопакет свалился откуда-то сверху, из холодных, чистых и недосягаемых слоёв, где принимаются жёсткие корпоративные решения.

Пакет ощущался как приказ, обрушившийся на нас с Ладой всей массой. От его приоритета порт в затылке на секунду словно сжался, и я почти физически почувствовал, как имплант где-то внутри меня пытается стать меньше.

[ОЛИМП / ОБНОВЛЕНИЕ ВОЗВРАТНОГО ПРИКАЗА]

Исходный возвратный приказ: оперативно обновлён.

Текущий объект: исполнительный контур внутри живого носителя.

Первичная задача исполнителей: сохранить жизнедеятельность объекта до успешного хирургического извлечения.

Статус носителя до извлечения: полезен как среда сохранения контура.

Дополнительная директива после извлечения: жизненный статус бывшего носителя юридически и физически несущественен.

Вывод: протокол различает сохранность контура и сохранность человека. После извлечения человек исчезает из цели процедуры.

Идеально...

Безупречной конкретике этих формулировок можно было только позавидовать. Приказ даже не пачкал себя грубыми словами вроде «убить» или «ликвидировать». Зачем? Статус биологической единицы признан юридически и физически несущественным, и дальше каждый грамотный исполнитель сам поймёт, в какой контейнер складывать остатки. Расшифровка не требуется. Я всегда искренне любил сухой язык документов. Корпоративная машина владела искусством лишать жизни так, чтобы причастный юрист мог перечитать текст перед сном, улыбнуться и не почувствовать ни малейшего дискомфорта.

По ту сторону двери стало совсем тихо.

Лада не шевельнулась, не выругалась, даже не выдала себя шорохом. Я не знал, видела ли она свежий приказ своими аугментированными глазами, однако давящее молчание у входа говорило достаточно ясно. Охотница поняла, что моя жизнь только что официально обесценилась до нуля. До извлечения меня следовало сохранить. После извлечения я превращался в расходный биоматериал с плохим прошлым и отсутствующим будущим.

Вода плескалась под ботинками, забирая остатки тепла. Порт на затылке продолжал полыхать так, будто решил выжечь из головы последние связные мысли и превратить мозг в яичницу. Простреленная нога постепенно переходила от острой боли к тупой деревянной немоте, и в этом тоже не было ничего хорошего. Когда тело перестаёт жаловаться, оно часто просто готовится выключиться.

— Выражаю глубокую признательность за ценный совет, — сказал я в темноту, прекрасно понимая, что Лада всё ещё стоит за дверью и слушает.

Ответа не последовало.

Я оттолкнулся от трубы и побрёл дальше, потому что другого маршрута у меня не оставалось. Одна нога, котора работала через раз.

К Сенному рынку я вышел через сливную галерею, обрушенный старый коллектор и чужой арендованный подвал, доверху забитый штабелями сушёной рыбы.

Последнее препятствие оказалось хуже коллектора.

Коллектор хотя бы вонял тем, чем являлся по сути, нечистотами, ржавой водой и застарелой сыростью. Подвал же пытался совместить в себе едкий дух гниющей рыбы, плесень по углам, дешёвый хлорный дезинфектор и коммерческую уверенность владельцев, что человек в здравом уме действительно купит товар, несколько суток лежавший на этом складе. Я пробирался между штабелями, цеплялся плечом за мокрые ящики, один раз едва не рухнул на мешок с вялеными хвостами и окончательно понял, что если выживу, то некоторое время буду рыбу есть не смогу.

Наружу я выбрался через заднюю покосившуюся дверь лавки.

Тучная хозяйка в заляпанном чешуёй фартуке не удивилась. Она вообще не сделала ничего, что можно было бы назвать удивлением. Просто окинула тяжёлым взглядом мой порванный воротник, мокрые штаны, кровь у виска, задержалась на моей хромоте и вернулась к своему товару. Любой кто, много лет живёт рядом с Сенным рынком прекрасно понимал, что жизнь чужого человека редко окупает лишний вопрос.

— Выход через магазин, — меланхолично сказала она.

Я привалился плечом к косяку, потому что без этой доски мог осесть на пол прямо между ящиками.

— Сколько?

— Для тебя? Пятьдесят кредитов...

— Это плата за проход через дверь?

— Нет. За моё молчание, парень.

Я порылся в отсыревших карманах, вытащил последние смятые купюры и отдал ей. Пальцы слушались плохо, бумага липла к коже. Потом я посмотрел на хозяйку, на её равнодушное лицо, на руки, спокойно перебирающие рыбу, и передумал. Хороший, правильный человек. Не задаёт лишних вопросов, и ладно.

Сенной рынок жил обычной суетливой жизнью, словно минувшей ночью не навещали оперативники в белых дождевиках. Это было главное и самое ценное свойство Сенного. Он умел забывать трагедии быстрее, чем кровь успевала окончательно высохнуть на асфальте. Хорошая память мешала торговле, а торговля здесь считалась разновидностью климата, власти и религии одновременно, хотя последнюю часть я всегда предпочитал пропускать.

Если вчера в одном проходе кого-то насмерть ударили мощным разрядом, сегодня на том же выжженном пятне предприимчивые дельцы продавали шокеры с десятипроцентной скидкой. Если ночью убили влиятельного посредника, к утру освобождался удачный контейнер, и пропавший курьер уже никого не волновал, потому что арендная плата за место под навесом капала без выходных. Рынок переваривал мёртвых так же буднично, как тухлую рыбу, поддельные батареи и украденные импланты.

Моросящий дождь стал мелким и колючим. Он висел в воздухе серой взвесью, забирался под воротник, стекал по экранирующему ошейнику Фича и заставлял порт на затылке ныть. Мой Арбитр молчал, и я уже почти начал скучать по тем минутам, когда он хотя бы выводил плохие новости красным шрифтом. Молчание дорогой железки, вживлённой прямо в мозг, нервирует сильнее её панического голоса. Очень похоже на поведение человека с безграничной властью, который вдруг перестал объяснять, почему ты должен лечь лицом вниз на грязный асфальт.

Мои текущие задачи сводились к трём пунктам, и выбирать что-то нужно непременно. Сначала надо было не потерять сознание посреди рынка, потому что человек, падающий в грязь с дорогой железкой в голове, мгновенно превращается в совместный проект всех местных стервятников. Потом требовалось найти специалиста, достаточно отчаянного, чтобы снять модуль и не превратить мою голову в открытое пособие по анатомии. И ещё нужно было не продать себя раньше, чем я пойму собственную цену. Как показывает практика Садовой, именно последний пункт обычно и ломает людям шею.

Я держался края рынка, где торговали не синтетической едой, а вещами, которым лучше никогда не встречаться с официальной комиссией по сертификации. Слева угрюмые подростки перебирали ворованные батарейные ячейки и делали вид, что занимаются мелким ремонтом. Справа подозрительный тип с имплантами перепрошивал дешёвые глазные линзы, держа их пинцетом над старым нагревателем. Дальше, под выцветшим синим тентом, сидел древний старик, который за умеренные деньги менял серийные номера на боевых протезах и сразу забывал клиентов с такой скоростью, какую в приличном обществе назвали бы профессиональной этикой.

Над рядами прыгали рекламные голограммы. Половина транслировалась официально, половина была взломана так нагло, что даже я, человек далёкий от сетевого искусства, чувствовал в этом определённую дерзкую красоту. Одна иллюзия сладким синтетическим голосом обещала премиальную семейную страховку от корпорации «Олимп», а вторая, наложенная поверх неё жирным красным шрифтом, сообщала: «СЕМЬЯ В БАЗОВЫЙ КОМПЛЕКТ НЕ ВХОДИТ».

Почерк был узнаваемый. Соль Литке работала совсем рядом.

Лично я с ней знаком не был, зато в трущобах Садовой совсем не обязательно пересекаться с человеком лицом к лицу, чтобы иметь перед ним долг, бояться его услуг или испытывать глухое раздражение от его бурной деятельности. Соль взламывала корпоративные рекламные купола с таким изяществом, что многомиллионные кампании на две или три минуты начинали транслировать болезненную правду. Иногда это выглядело красиво. Иногда обходилось заказчикам слишком дорого. Однажды из-за её вмешательства целый жилой район сутки любовался надписью «ВАШЕ ТЕЛО УЖЕ В МУСОРНОЙ КОРЗИНЕ», потому что Соль ошиблась с размером шрифта и не смогла вовремя убрать кнопку оплаты с интерфейса. В тот раз люди смеялись. Потом, естественно, начали проверять свои медицинские долги.

Мне сейчас была нужна именно такая масштабная неприятность, граничащая с чудом. Очень желательно на моей стороне.

Первый подпольный мастер по имплантам отказал быстро и предсказуемо. Он сидел в тесной вонючей будке, криво собранной из старых промышленных холодильных панелей, держал во рту электронную сигарету и неспешно снимал блокировку с чужой кисти. Кисть лежала на столе отдельно от законного владельца, а владелец нервно переминался с ноги на ногу снаружи и старался не смотреть на собственные пальцы.

— Нейромодуль? — мастер прищурился сквозь сизый пар и оглядел меня, как мясник оглядывает кусок, уже начавший портиться. — Внешний обвес или глубоко в голове?

— Если бы он был внешним, я бы не припёрся к тебе в таком виде, — огрызнулся я и вытер пот со лба рукавом.

— Логично. Повернись спиной, покажи порт.

Я повернулся. Мужчина поднял портативный сканер, провёл им над воротником, и прибор не успел даже нормально пискнуть, когда мастер бросил его на стол.

— Нет...

— Ты даже цену не назвал.

— Потому что моя цена не включает мою собственную скорую смерть.

— У тебя такая дорогая жизнь?

— Очень дорогая, парень. Я к ней слишком привык за эти годы.

Он наклонился ближе.

— Кто тебе это поставил? — спросил он почти шёпотом.

— Долгая и очень грустная история...

— Сократи до сути.

— Железка сделала всё сама.

Мастер глубоко затянулся синтетическим паром и посмотрел на меня почти с отеческой жалостью. Такой жалостью обычно провожают покойника.

— Тогда иди прямой дорогой к местному священнику.

— У нас на районе священник тоже берёт солидную предоплату за отпевание, — хмыкнул я.

— Тогда шагай сразу к моргу, так дешевле выйдет.

Второй мастер попытался просканировать мой затылок через старый военный экран. Прибор протестующе пискнул, моргнул, навсегда погас и выпустил тонкую струйку дыма. Мужчина нервно сглотнул, заявил, что это досадное совпадение, а потом попросил меня убраться.

Третий специалист вообще не открыл дверь. За тонким металлом щёлкнул засов, кто-то поспешно выключил свет, и я остался снаружи, под дождём, с собственной хромотой и растущим пониманием, что слухи по рынку распространяются куда быстрее моего печального шарканья.

Через двадцать минут половина Сенного уже знала, что между рядами бродит помятый парень с баснословно дорогим модулем в голове. Через двадцать пять минут шепотки уточнили, что модуль активирован, исправен и агрессивно ищет сеть. Спустя полчаса легенда обросла подробностями, согласно которым я голыми руками разорвал троих корпоративных бойцов, выкрал стратегический искинт и теперь ищу покупателя на прямой доступ к совету директоров. Услышав это со стороны, я бы сам себя купил. Если бы не знал, какая я отвратительная и капризная свольчь в повседневной эксплуатации.

Нога онемела и стала совсем деревянной, слушалась через раз, а порт под воротником нагрелся до границы, когда кожа ещё не получает ожоги, зато организм уже мысленно собирает медицинские документы для оформления инвалидности. Я свернул к заляпанному жиром лотку с дешёвой едой и взял огромный пластиковый стакан лапши без намёка на мясо. Желудок сжался в тошнотный кулак, но я заставил себя стоять ровно. Живому человеку надо есть. Даже если этот живой человек похож на неудачный эксперимент по утилизации мокрых тряпок.

Продавщица с выцветшими глазами посмотрела на меня, перевела взгляд на порванный воротник, задержалась на запёкшейся крови и мокрой куртке.

— Острый бульон наливать? — хрипло спросила она.

— Давай самый дешёвый.

— В моём меню это один и тот же пункт.

Она щедро плеснула кипятка, сунула мне хлипкую пластиковую вилку и даже не стала спрашивать, почему рука дрожит так, что жидкость выплёскивается на стол. В суровой реальности Сенного подобное равнодушие называлось сервисом премиум-класса. Я сделал первый обжигающий глоток пересолёного варева, почувствовал, как горячая жидкость согревает горло, и почти поверил, что ещё отношусь к роду человеческому, а не к ходячим контейнерам для корпоративного имущества.

На третьем глотке рядом со мной на шаткую скамью тяжело опустился Тихон Мурашов.

Он возник из толпы так естественно, будто сидел здесь с утра, просто рынок до поры прятал его от моего взгляда. Тихона в нашем районе не зовут в гости, если потом не хотят долго объяснять властям, почему в размеренной жизни появились серые контрабандные маршруты, левые паспорта, старые долги и люди с очень плохой памятью на собственные имена. Он был сухой, длинный, постоянно затянутый в старый кожаный плащ с бездонными карманами, куда, по слухам, легко помещались крупнокалиберный пистолет, пачка поддельных документов и маленькая моральная катастрофа для окружающих. Лицо у него всегда оставалось спокойным, а взгляд принадлежал человеку, который не верит первому предложению собеседника и редко доверяет второму.