Книга 3. Код вины. Скрытый код

– Нет!

Матвей проснулся от собственного крика.

Костер почти погас, только угли тлели багровым. Ночь была черной, безлунной, и в этой черноте горели две точки. Глаза. Совсем рядом, в трех метрах.

– Кто здесь? – хрипло выдохнул Матвей, хватаясь за нож.

Глаза моргнули. Потом раздался голос – тихий, спокойный, женский:

– Не бойся. Я не причиню вреда.

Из темноты шагнула фигура. Высокая, худая, в длинном темном плаще, скрывающем очертания. Женщина подошла к костру, подбросила ветку – та вспыхнула, осветив лицо.

Матвей смотрел и не верил глазам.

Это была та самая женщина. Из сна. Из записи. Из его кошмаров. Те же длинные темные волосы, тот же острый подбородок, те же глаза… но нет, не те. Вблизи она была старше. Гораздо старше. Лет сорок, не меньше. И в глазах у нее была не пустота, а глубокая, вымороженная боль, которую она научилась прятать за маской спокойствия.

– Ты… – Матвей не мог выговорить имя, потому что не знал его. – Кто ты?

– Меня звали Катя, – сказала женщина. – Когда-то очень давно. Потом у меня было много имен. Картограф. Следопыт. Проводник. А теперь у меня нет имени. Я просто жду.

– Ждешь чего?

– Жду, когда ты перестанешь задавать вопросы, на которые сам знаешь ответы, – она села напротив, протянула руки к огню. – Ты шел ко мне. Я чувствовала. Улей чувствовал. Ты слышал мой голос.

– Это невозможно, – сказал Матвей, и голос его предательски дрогнул. – Ты умерла. Пятнадцать лет назад. Я видел… я был там, когда…

– Когда я закрыла вас собой? – Она подняла глаза. – Да. Я была там. И я умерла. Почти.

– Почти?

– «Курчатовцы» забрали меня. Не труп – тело. Оно еще дышало. У них были протоколы на такой случай. Реанимация, заморозка, восстановление. Я стала… экспериментом. Они хотели понять, как работает эмпатия на клеточном уровне. Резали, смотрели, собирали заново. – Она говорила спокойно, будто о погоде. – А потом, когда «Курчатовец-1» провел тотальную санацию, я оказалась в зоне поражения. Должна была умереть снова. Но не умерла. Что-то во мне… сломалось иначе. Я перестала чувствовать боль. Совсем. Но память осталась.

– И ты… ты искала меня? – Матвей смотрел на нее и не мог поверить. Катя. Та самая девушка, чью смерть он носил в себе пятнадцать лет. Живая. Сидит напротив, греет руки у его костра.

– Я искала не тебя. Я искала способ вернуть боль, – она усмехнулась горько. – Смешно, да? Все мечтают избавиться от страданий. А я мечтала их вернуть. Потому что без боли – пусто. Ты знаешь это чувство?

Матвей молчал. Знал ли он? Еще как знал. Его вина, его груз под ребрами – это было единственное, что доказывало: он жив.

– Я нашла Проповедника три года назад, – продолжала Катя. – Думала, он поможет. Он помогает многим. Но мне… мне он сказал: «Твоя боль умерла. Ее нельзя воскресить. Но можно построить новую на ее руинах». И я осталась. Не как пациентка. Как… сторож.

– Сторож?

– Присматриваю за теми, кто приходит. Смотрю, чтобы они понимали, на что идут. Потому что многие не понимают. Думают, что «Сад» – это рай. А это… – она замолчала, подбирая слово. – Это операционная. Чистая, стерильная, безопасная. Но после операции ты уже никогда не будешь прежним.

Матвей смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает что-то, чему он не мог подобрать названия. Не радость. Не страх. Что-то среднее. Будто кусок пазла, который пятнадцать лет был потерян, вдруг нашелся, но оказался совсем не той формы, что пустота.

– Зачем ты пришла? – спросил он.

– Чтобы предупредить, – Катя поднялась. – Ты идешь к нему. Ты хочешь избавиться от вины. Я знаю это чувство. Но вина – это не боль. Вина сложнее. Если он уберет ее, он уберет часть тебя. Той части, которую я… – она запнулась, впервые за весь разговор потеряв спокойствие. – Той части, ради которой я умирала.

Она повернулась и шагнула в темноту.

– Стой! – Матвей вскочил. – Подожди! Я должен… я хочу…

– Ты хочешь понять, – ее голос донесся уже издалека. – Я знаю. Поэтому и пришла. Чтобы ты понимал, когда войдешь внутрь. Что выбор есть всегда. Даже там, где кажется, что выбора нет.

Темнота поглотила ее. Матвей бросился следом, пробежал несколько метров, остановился. Никого. Только трава, только ветер, только далекий вой шакала.

Он вернулся к костру, сел, глядя на огонь. Фляга с водой была на месте, нож на месте, карта в кармане. Ничего не пропало. И ничего не подтверждало, что встреча была реальной.

Он просидел до рассвета, не сомкнув глаз. И когда первые лучи солнца тронули горизонт, он увидел вдалеке, на самом краю степи, что-то, чего не было на карте Антона.

Сад Безмолвия.

День второй. Утро.

Он подошел к границе Сада через час.

Граница была очевидной. Степь кончалась резко, будто обрезанная ножом. Дальше начиналась земля, покрытая низкой, изумрудно-зеленой травой – такой ровной, словно ее стригли каждую неделю. Ни кузнечиков, ни птиц, ни ветра. Тишина стояла абсолютная, плотная, как вата. И в этой тишине, метрах в пятистах, виднелись белые строения – аккуратные домики с черепичными крышами, окруженные цветущими кустами.

И ни души.

Матвей переступил невидимую черту и сразу почувствовал: что-то изменилось. Давление. Не в ушах – в голове. То самое фоновое гудение, к которому он привык за пять лет жизни у «Сердца», исчезло. Полностью. Абсолютно. Впервые с момента Пробуждения он остался один на один с собственными мыслями – без подсказок, без фоновых эмоций, без тихого шепота коллективного сознания.

Было… странно. И пугающе. И, против ожидания, легко.

Он двинулся к домам. Трава под ногами не шелестела. Воздух не пах ничем. Тишина давила на барабанные перепонки так, что хотелось закричать, лишь бы разорвать ее.

– Добро пожаловать.

Голос раздался откуда-то сбоку. Матвей вздрогнул, резко обернулся. Рядом стоял человек. Старик, лет семидесяти, в такой же светлой рубахе, что и вчерашний юноша. Лицо изрезано морщинами, глаза выцветшие, почти белые, но в них было что-то, от чего Матвей невольно расслабился. Спокойствие. Абсолютное, нерушимое спокойствие.

– Я… – начал Матвей.

– Ты Матвей, из «Рассвета», – кивнул старик. – Мы знали, что ты придешь. Проповедник ждет тебя.

– Откуда вы знаете?

– Здесь все знают друг о друге, – старик улыбнулся. – Не потому что мы шпионим. Потому что здесь нет секретов. Нет стыда, нет страха, нет вины. Только то, что ты готов оставить. И то, что готов взять взамен.

– А что я могу взять взамен?

– Себя, – просто ответил старик. – Настоящего. Без груза прошлого. Пойдем, я провожу.

Они пошли по идеально ровной дорожке, выложенной белым камнем. По сторонам, в тени аккуратных деревьев, сидели люди. Кто-то читал, кто-то просто смотрел в небо, кто-то спал на скамьях. Все они выглядели… умиротворенными. Но в этом умиротворении было что-то, от чего у Матвея засосало под ложечкой. Никто не разговаривал. Никто не смеялся. Никто не смотрел друг на друга. Каждый был сам по себе, в своем собственном, идеально изолированном коконе.

– Они счастливы? – спросил Матвей.

– Они в покое, – поправил старик. – Счастье – это эмоция. А эмоции – это волны. Покой – это гладь. Без ряби. Без штормов. Просто… тишина.

Они подошли к центральному зданию – белому, с колоннами, похожему то ли на храм, то ли на санаторий старого мира. Старик остановился у входа.

– Дальше ты пойдешь один. Он ждет в Зале Тишины. Просто иди на свет.

Матвей вошел.

Внутри было прохладно и светло. Солнечные лучи лились сквозь высокие окна, выбеленные стены отражали свет, создавая ощущение, что ты внутри облака. Ни мебели, ни украшений – только белые стены, белый пол и в конце длинного коридора – дверь, за которой бил мягкий, золотистый свет.

Он пошел на свет, как велел старик. С каждым шагом тишина становилась плотнее, гуще, почти осязаемой. К тому моменту, как он толкнул дверь, ему казалось, что он плывет в сиропе.

Зал оказался круглым, с куполообразным потолком, расписанным фресками, изображающими звездное небо. В центре, на возвышении, стоял человек. Не старый, не молодой. Среднего роста, в простой белой одежде, с гладко выбритым лицом и внимательными, очень светлыми глазами – почти прозрачными, как вода в горном ручье.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у Матвея на миг исчезли все вопросы.

– Здравствуй, Матвей, – сказал Проповедник. Голос у него был тихий, но слышался отчетливо, будто звучал прямо в голове. – Я ждал тебя.

– Откуда вы знаете, кто я?

– Ты ищешь ответы. Здесь все ищут ответы. Разница лишь в том, что большинство ищет покой от боли, а ты ищешь покой от вины. Это сложнее. И интереснее.

Матвей почувствовал, как защитные барьеры, выстроенные годами, начинают таять. Этот человек говорил с ним на языке, который он понимал лучше всего – на языке точных определений.

– Вы правда можете убрать боль? – спросил он прямо.

– Я могу помочь тебе убрать то, что мешает жить, – так же прямо ответил Проповедник. – Но не я решаю, что именно уйдет. Это решаешь ты. Я только… проводник. Инструмент. Зеркало, в котором ты видишь себя без прикрас.

– Как это работает?

– Хочешь посмотреть? – Проповедник сделал приглашающий жест. – Подойди.

Матвей шагнул ближе. Теперь он видел, что за спиной Проповедника, в нише, скрытой от входа, стоит нечто, напоминающее огромный кристалл. Но не такой, как у Улья. Этот кристалл был черным. Абсолютно черным, поглощающим свет, и в его глубине, если приглядеться, мерцали искры – миллионы крошечных огоньков.

– Что это?

– Ядро Безмолвия, – сказал Проповедник. – Не бойся, оно не причинит вреда. Оно просто… слушает. Слушает то, что ты носишь внутри. И показывает это тебе же. Без лжи, без прикрас, без жалости. Только правда. Хочешь увидеть свою правду, Матвей?

Матвей смотрел в черную глубину. Искры мерцали, складывались в узоры, распадались. Ему показалось, что в самой глубине мелькнуло лицо. Женское. С длинными темными волосами.

– Катя, – выдохнул он.

– Ты уже встретил ее, – кивнул Проповедник. – Она была здесь. И ушла. Она выбрала свой путь. Тебе предстоит выбрать свой.

– Она сказала, что вы не смогли ей помочь.

– Я не могу помочь тем, кто не хочет, чтобы им помогали, – в голосе Проповедника не было обиды, только констатация. – Она хочет вернуть боль. А это невозможно. Боль, однажды ушедшая, не возвращается. Можно только построить новую на пустом месте. Но она не хочет строить. Она хочет воскрешать мертвое. А мертвое не воскресает.

Матвей смотрел в кристалл и чувствовал, как внутри, под ребрами, вина пульсирует в такт искрам. Она была живой. Она была частью его. И мысль о том, что можно от нее избавиться, была одновременно пугающей и сладкой, как запретный плод.

– Что я увижу, если соглашусь? – спросил он.

– Себя, – ответил Проповедник. – Того, кем ты стал без груза. И того, кем мог бы стать, если бы нес его дальше. Выбор не между добром и злом. Выбор между двумя версиями тебя. Я не скажу, какая лучше. Потому что не знаю. Это знаешь только ты.

Матвей молчал долго. Искры в кристалле мерцали, складываясь в причудливые узоры. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: Алиса говорила, что здесь пусто. Но здесь не пусто. Здесь тихо. Это разные вещи.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец.

– Конечно, – Проповедник улыбнулся той же светлой, всепонимающей улыбкой. – Время здесь не имеет значения. Ты можешь остаться, сколько потребуется. Комната для гостей, еда, тишина – все к твоим услугам. Когда решишь – просто приди сюда. Я буду ждать.

Матвей вышел из Зала Тишины, и только на пороге, уже в коридоре, его настигла запоздалая мысль: Он ни разу не спросил, зачем я пришел. Он просто знал. Как будто читал мои мысли.

Он обернулся. Дверь была закрыта. Из-под нее струился мягкий золотистый свет. Тот же свет, что и у «Сердца». Но здесь он был… другим. Стерильным. Без запаха жизни.

Матвей пошел искать комнату для гостей.

День второй. Вечер.

Комната оказалась маленькой, белой, с узкой кроватью и окном, выходящим в сад. Ни кристаллов, ни проводов, ни намёка на связь с внешним миром. Только тишина и покой.

Матвей сидел на кровати, глядя в окно. В саду, на скамейке, сидела женщина лет тридцати. Она смотрела на цветущий куст и улыбалась. Улыбка была пустая, механическая – мышцы лица сокращались правильно, но в глазах не было света.

Мимо прошел мужчина, поклонился ей, она ответила тем же. Ни слова. Ни взгляда. Просто два тела, выполняющие ритуал вежливости.

Матвей отвернулся. В груди заныло – там, где сидела вина. Она была на месте. Никуда не делась. Но теперь к ней примешивалось что-то еще. Страх? Перед чем? Перед тем, что он может потерять её – вину – навсегда?

Он вспомнил Катю. Ее слова: «Без боли – пусто». Она знала, о чем говорила. Она прошла через это. И выбрала вернуться в мир, где больно, но живо.

А что выберет он?

Ночью ему снова приснилась она. Та же белая пустота, тот же размытый силуэт. Но на этот раз она не поворачивалась. Стояла спиной и говорила:

– Ты еще можешь уйти. Пока не поздно. Пока ты не заглянул в Ядро. Потому что после этого ты уже не сможешь быть прежним.

– Я и так не могу быть прежним, – ответил Матвей. – Я никогда не был прежним. С того момента, как ты… как я думал, что ты умерла.

– Я не умерла. Я ждала. Пятнадцать лет ждала, когда ты придешь. – Она повернулась. Лица не было – только гладкая, белая поверхность, как у куклы. – А теперь ты здесь. И я не знаю, радоваться или плакать.

– Почему?

– Потому что ты пришел не ко мне. Ты пришел к нему. Ты хочешь избавиться от меня. От памяти обо мне. От вины за меня. Ты хочешь, чтобы я перестала болеть.

– Я… – Матвей не мог найти слов.

– Это нормально, – голос из пустоты был спокойным. – Я сама хотела того же. И знаешь что? Когда боль ушла, я поняла: без нее я перестала быть собой. Потому что боль – это не враг. Это компас. Она показывает, где ты сломался. И только через починку можно стать целым. А если просто отпилить сломанное – ты станешь меньше. Навсегда.

Матвей проснулся в холодном поту.

За окном светало. В саду уже сидели люди – те же, что вчера, с теми же пустыми улыбками, глядя в никуда.

Он принял решение.

День третий. Утро.

Проповедник ждал его в том же Зале Тишины, у черного кристалла.

– Ты решил, – сказал он. Это не было вопросом.

– Да, – Матвей подошел ближе. – Я хочу посмотреть. Не убрать. Посмотреть. Понять. А потом решу.

Проповедник кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Редкий выбор. Обычно люди хотят сразу избавиться. Ты хочешь понять. Это… правильно. Подойди к Ядру. Положи руки на поверхность. И смотри.

Матвей шагнул к кристаллу. Черная гладь была холодной, почти ледяной. Пальцы коснулись, и в тот же миг мир вокруг исчез.

Он стоял в пустоте. Не в белой – в черной, абсолютной, беззвездной пустоте. И в этой пустоте загорались огоньки. Миллионы огоньков – каждый воспоминание, каждая эмоция, каждая боль, каждая радость.

– Смотри, – раздался голос Проповедника отовсюду и ниоткуда. – Это ты. Весь. Без лжи.

Огоньки начали собираться в картины.

Матвей увидел себя ребенком, сидящим за столом с отцом. Игорь чинит кран, вода капает, и в этом капанье – целый мир. Теплый, живой, настоящий.

Потом – первую битву с фатбернами. Страх, смешанный с яростью, лопата в руках, и Милана, чьи слезы светятся в темноте.

Потом – «Картограф». Ее лицо, когда она закрывает их собой. Ее последние слова: «Бегите. Я задержу».

И после этого – черная дыра. Провал в памяти. Пустота на три дня, о которой он никогда никому не рассказывал. Потому что сам не помнил, что там было.

– Что это? – спросил он в пустоту.

– Ты не помнишь? – голос Проповедника был тихим, но в нем впервые прорезалась странная, незнакомая нотка. Не тревога – интерес.

– Нет. Я думал, это просто… шок. Потеря памяти от травмы.

– Посмотри внимательнее.

Черная дыра начала светлеть. Картина проявилась, и Матвей закричал.

Он видел себя. Там, в руинах, после боя. Он сидит на земле, рядом с телом «Картографа». Он плачет. А потом поднимает голову и видит перед собой людей в черной форме. «Курчатовцы». Они не стреляют. Они смотрят на него с интересом.

– Интересный экземпляр, – говорит один. – Высокий резонанс. Забираем.

– А тело? – спрашивает другой.

– Тело в протокол. Может, пригодится.

Матвея поднимают, уводят. Он не сопротивляется. Он в шоке. Его сажают в машину, увозят.

Дальше – белая комната. Операционная. Люди в масках склоняются над ним. Один говорит:

– Процедура стирания травматического ядра. Добровольное согласие? Он несовершеннолетний.

– А кто спросит? – усмехается другой. – Родители думают, что он погиб. Через месяц вернем – скажем, нашли. А пока почистим. Сделаем из него идеального наблюдателя.

– А если не захочет?

– Он не помнит, что захочет. Сейчас он в ступоре. А после процедуры не вспомнит даже, что был здесь.

Белая вспышка. И дальше – темнота. А потом – пробуждение в руинах, рядом с «Картографом». Но она уже не дышит. А он не помнит, как прошел месяц. Думает, что прошло несколько часов.

– Нет, – прошептал Матвей. – Этого не может быть. Я бы помнил.

– Ты не помнил, – ответил голос Проповедника. – Потому что они стерли. Аккуратно, профессионально. Оставили только факты: ты был в бою, она погибла, ты выжил. А все, что было между – ушло. Навсегда.

– Но… зачем?

– Затем, что ты был ценным ресурсом. Твой дар – видеть вероятности – проявился именно тогда. Они хотели понять, как он работает. Изучали тебя месяц. А потом, когда поняли, что не могут контролировать – стерли память и вернули. Чтобы ты жил, не зная правды. Чтобы стал тем, кем стал.

Матвей стоял в пустоте, и мир рушился вокруг него.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он носил вину за смерть «Картографа». Пятнадцать лет она снилась ему, мучила, грызла изнутри. И все это время он не знал, что ее не убили в том бою. Ее забрали. Как и его. Что с ней сделали потом? Она говорила: «Резали, смотрели, собирали заново». Она прошла через тот же ад. И выжила. И все эти годы была где-то рядом, а он не искал. Потому что не помнил.

– Я должен найти ее, – сказал он. – Теперь, когда знаю…

– Ты знаешь не все, – голос Проповедника изменился. Стал жестче, холоднее. – Ты знаешь только то, что показало Ядро. А оно показывает правду. Но не всю. Хочешь увидеть остальное?

– Остальное?

– То, что было после. Когда они вернули тебя. И то, что было с ней. И то, почему она сейчас здесь, в степи, а не с тобой. И почему не пришла раньше.

Матвей смотрел на черный кристалл, и в его глубине загорались новые огоньки. Миллионы огоньков. Каждый – ответ на вопрос, который он боялся задать.

– Да, – сказал он. – Хочу.

И пустота поглотила его снова.

В Зале Тишины, у черного кристалла, стоял Проповедник. Он смотрел, как фигура Матвея, застывшая с руками на поверхности Ядра, начала мелко дрожать. По щеке аналитика скатилась слеза – первая за много лет.

– Пей, – тихо сказал Проповедник. – Пей всю правду. До дна. А потом посмотрим, захочешь ли ты от нее избавиться. Или… захочешь ли ты вернуть то, что потерял.

За его спиной, в тени колонны, стояла Катя. Она смотрела на Матвея, и в ее глазах, впервые за многие годы, появилась жизнь. Боль. Надежда. Страх.

– Ты обещал, – прошептала она одними губами. – Ты обещал вернуться. И ты вернулся. Наконец-то.

Она шагнула вперед, но Проповедник поднял руку.

– Не сейчас. Пусть допьет. Потом – ваше время. Если он захочет.

Катя замерла. Смотрела, как Матвей стоит в забытьи, как по его лицу текут слезы, как губы шевелятся, беззвучно повторяя одно слово:

«Прости… прости… прости…»

Глава 3: Зеркальный зал

За сорок восемь часов до того, как Матвей коснулся черного кристалла, Катя сидела в своей комнате и смотрела на фотографию.

Фотография была старая, потрепанная, с загнутыми углами. На ней – группа подростков в камуфляже, грязных, уставших, но улыбающихся. Ранние дни после Пробуждения, когда Улей только начинал говорить, а они, «Картографы», первыми учились его слушать. Она была в центре, худенькая, коротко стриженная, с серьезными глазами. Рядом с ней – Матвей. Пятнадцатилетний, с въевшейся в пальцы графитовой пылью и взглядом, который уже тогда видел слишком много.

Она провела пальцем по его лицу. Потертое, почти стертое от частых прикосновений. Стекло над ним треснуло год назад, но она не стала менять. Трещина проходила ровно по тому месту, где на снимке – его глаза. Будто он смотрит на мир сквозь разбитое стекло.

– Ты придешь, – прошептала она. – Я знаю, ты придешь. Потому что я звала тебя каждую ночь. Пятнадцать лет. И ты наконец услышал.

За окном занимался рассвет. Белый, стерильный, без единого облачка. Таким было каждое утро в Саду. И каждое утро Катя просыпалась с одной и той же мыслью: «Сегодня».

Сегодня наступило.

День третий. Продолжение.

Матвей падал.

Не физически – метафорически. Черная пустота Ядра засасывала его все глубже, и с каждым уровнем открывались новые слои реальности, о существовании которых он даже не подозревал. Он видел себя со стороны – маленькую фигурку, застывшую у кристалла в Зале Тишины, – и одновременно был там, в прошлом, переживая заново то, что было стерто пятнадцать лет назад.

Картины сменяли друг друга, как в кино, но это кино было настолько реальным, что он чувствовал запахи, температуру воздуха, биение собственного сердца.

Фрагмент первый. Операционная.

Белый свет. Холодный металл под спиной. Люди в масках склоняются над ним. Один держит шприц с прозрачной жидкостью.

– Считай до десяти, – говорит голос. Женский, спокойный, убаюкивающий.

– Раз… два… три…

Он считает, но мысли путаются. Где-то на периферии сознания бьется мысль: «Катя… где Катя?»

– Четыре… пять… шесть…

– Не думай о ней, – говорит голос. – О ней позаботятся. Ты должен думать о себе. О своем даре. Ты хочешь помочь людям, правда?

– Правда…

– Тогда спи. Когда проснешься, ты станешь лучше. Сильнее. Полезнее.

– Семь… восемь…

Последнее, что он видит перед тем, как провалиться в темноту – лицо склонившейся медсестры. У нее добрые глаза. Очень добрые. И очень пустые.

– Девять… десять…

Тьма.

Фрагмент второй. Белая комната.

Он просыпается в другом месте. Тоже белом, но мягком, уютном. Кровать, стул, стол с едой. На стене – репродукция Ван Гога. «Звездная ночь».

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает тот же женский голос, но теперь он доносится из динамика под потолком.

– Где я? – язык ворочается с трудом. Голова ватная.

– В безопасном месте. Вы проходите курс адаптации. Не беспокойтесь, скоро вы вернетесь к семье. Но сначала нам нужно задать несколько вопросов.

– Каких вопросов?

– О вашем даре. О том, как вы видите вероятности. Это очень важно, Матвей. Вы можете спасти много жизней. Расскажите нам.

И он рассказывает. Подробно, с цифрами, с формулами. Ему не жалко. Если это поможет спасать людей – пусть.

Но где-то на задворках сознания, очень глубоко, шевелится червячок сомнения: Почему они не спрашивают, хочу ли я? Почему просто берут?

Червячок быстро затихает. Лекарства хорошие.

Фрагмент третий. Коридор.