Ветер перемен

Олег Гордеев

Ветер перемен

Глава 1

1990-й близился к завершению. Зима медленно вступала в свои права. Покрывала землю тяжелыми хлопьями снега, замораживала оголившиеся деревья холодным дыханием, заставляла прохожих ежится от ветра, задирать воротники, спасаясь от непогоды. Этим декабрьским утром Андрей Евлаков возвращался из военной части под Рязанью на родину в Саратов. Отслужив три года сверхсрочно и получив звание младшего лейтенанта, двадцатитрехлетний паренек вдруг осознал, что военное дело его больше не привлекает. В ту пору пошло шатание в руководящих кругах государства, поползли слухи о возможном смещении генсека. Подобные разговоры уже не раз слышал Андрей и в высших чинах командования.

Отец Андрея, Иван Федорович, писал ему: «Близятся большие перемены, сынок. Бросай службу, возвращайся скорее домой. Я планирую поехать работать в Германию. У меня уже и место там присмотрено. Квартиру я оставлю тебе. Дам денег, сможешь начать свое дело».

Андрей не любил отца, считал его виновным в смерти матери. Из-за него и на сверхсрочную решил остаться. Теперь же все переменилось: спустя годы боль притупилась, а сожительство с отцом уже не грозило.

Первым делом по возвращении Андрей отнес на могилу матери свежих цветов. Потом пришлось налаживать «одичавшие» за пять лет отношения с отцом. Иван Федорович, как и обещал, дал Андрею денег, и молодой человек со свойственной ему быстротой, пустил наличные в оборот. Арендовал у одного пожилого армянина в доме подвальное помещение и устроил там мастерскую по пошиву обуви. Нашелся и поставщик кожи – некая Елена Сахно. Нанятые мастера изготавливали поддельную «адидасовскую» обувь и Андрей сплавлял ее оптовикам. Поначалу «фирмовые» кроссовки были кожаные, хорошего качества, и покупатели были довольны. Но вскоре Андрей Иванович понял, что «так дела не делаются» и перешел на кожзаменитель, параллельно расширив производство пошивом курток и кепок.

Иван Федорович через полгода действительно укатил в Германию, оставив сыну квартиру. Недолго думая, на следующий же день после отъезда отца, Андрей устроил грандиозную вечеринку, пригласив свою девушку Раю и кучу друзей. Новообретенную свободу он щедро оросил шампанским. Гости были в восторге, но в еще большем восторге была Раиса, которую Андрей попросил остаться с ним навсегда. Они стали жить вдвоем, время от времени устраивая встречи для друзей. Жизнь была легкой, веселой и приятной. Так длилось пару лет, пока над богемой не сдвинулись тучи.

Однажды Андрей получил извещение из районного суда. Он мысленно прикинул – что бы это могло быть? Прокрутил в голове все значительные события минувшего месяца. Вроде бы ничего не было. А между тем, кое-что произошло. На позапрошлой неделе, раскричавшись в пьяном споре с одним приятелем, Андрей неосторожно обронил слово о сущности своего процветания. Хвастая предприимчивостью, он хотел поучить друга как надо жить, и проговорился о своем незаконном производстве. Друг оказался завистливым и амбициозным малым, поэтому решил поделиться радостью с компетентными органами. Был совершен рейд уполномоченных на импровизированную обувную фабрику. Партию товара, готовую к отгрузке, конфисковали и представили на суде в качестве вещественного доказательства. Андрею присудили крупный штраф. Настолько крупный что, услышав, поначалу не поверил. Рабочие, что были похитрее, вовремя «рассосались». Но некоторые явились с повинной в расчете на снисхождение. А в результате им тоже присудили штраф, как соучастникам. Так что бывшие сотрудники на Андрея тоже «окрысились».

«Вот идиоты совковые!» – сокрушался Андрей, сидя на скамье зала заседаний, – «Привыкли жить по системе в надежде на доброго дядю».

Но делать было нечего. Чтобы уплатить штраф, неудавшемуся сапожнику, оставшемуся без сапог, пришлось продать все швейное оборудование и двухкомнатную квартиру. Чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой, Андрей продал свою «девятку» и стал перебираться в новое жилище.

***

В двухэтажном пригородном доме близ Лейпцига, где жил Иван Федорович, сегодня было тихо и темно. Пожилой мужчина предпочитал проводить выходные в спокойствии и уединении. Его гражданская жена, Анна Миллер, с которой он познакомился по переписке, живя еще в Саратове, по выходным бывала с подругами в клубе рукоделия.

Иван Федерович проснулся позже обычного. Сварил себе кофе и вдруг вспомнил, что вчера еще не забирал почту. Немного погодя, вышел во двор проверить почтовый ящик. Кроме пары счетов, мужчина достал из ящика необычный конверт. Одного взгляда хватило, чтобы определить откуда письмо. На конверте был указан город Саратов, только адрес оказался чужой. Это поначалу слегка озадачило Ивана Федоровича. Он вернулся в дом, зажег бра у кровати и принялся читать.

«Здравствуй отец!

Прежде всего хочу извиниться за долгое молчание. У меня даже оправдания подходящего нет. Но вот решил написать, так как это единственное, что меня теперь может утешить. Письмо от тебя я получил в прошлом месяце. Оно сейчас лежит передо мной. Я рад, что ты нашел работу по специальности. Так и должно было случиться, ведь ты – хороший инженер! Не стану распространяться на счет твоего сожительства с некой фрау Миллер. Ты взрослый человек и можешь распоряжаться собой как захочешь.

Приехать к тебе в настоящее время не могу, но даже если бы мог, то все равно не приехал бы. Мне будет стыдно смотреть тебе в глаза. Причину этого я объясню ниже. А пока что должен сообщить самую неприятную новость. Нашу квартиру, что на Чернышевского, я продал за долги. Теперь живу на Ельшанской, так что письма пиши мне на тот адрес, что указан на конверте. Да, отец, я стал банкротом. А причиной моего банкротства стало судебное дело, связанное, как ты понимаешь, с моим бывшим производством. Вернее, причиной была моя собственная глупость. Я думаю, ты помнишь некоего товарища Павла Кожанова. Он теперь мелким чиновником в горсовете состоит. Так вот, он и был наводчиком, я это точно знаю. Давно его вычислил, хоть он это и отрицает. Да что там говорить, от меня отвернулись все, кто раньше называл своим другом. Панин Олег, всегдашний мой партнер по сбыту суррогата, совсем меня не узнает, будто никогда не был со мной знаком. Лена Сахно тоже поджала хвост. Она мне сказала: «Я не хочу, чтобы мое имя фигурировало в этом деле».

Даже Раечка от меня сбежала, почуяв запах жареного. Я остался совсем один. Теперь живу в коммуналке. Раньше, честное слово, я не верил в то, что в таких постройках можно жить. Теперь я в этом совершенно убедился. Здесь ведь, если не станешь членом одной большой семьи, пиши – пропало. А я не живу, нет, отец, я существую! Здесь мне все противно и гадко. Уже самые физиономии жильцов вызывают во мне отвращение. Некоторых я успел узнать слишком хорошо. Вот, например, ближайший мой сосед, Миша Свистунов, – типичный алкоголик. При каждой встрече просит взаймы денег или закурить. Очень похоже, что за всю свою мерзкую жизнь он не прочитал ни одной книги, хотя работает сторожем в библиотеке. У меня складывается такое впечатление, что здесь пьют абсолютно все. Не проходило и дня, чтобы не устраивалась гулянка. А там, как полагается, и дикий рев и драки и трехэтажный мат. Да вот, к примеру, еще Анжела Серпухова. Грязная бабища, всегда в замызганном халате, растрепанная, со своим трубным голосом. На всю общагу ее слышно. И ведь – дура. Не в пример ее муж – Борис Николаевич, все время или ест или курит или книгу читает, тихий такой увалень. Есть и старики, доживающие тут свой век. Вот возьмем, к примеру, Бубнова Филарета Иваныча. Пенсионер, любит поиграть в картишки, в домино, почитать газету. Он живет без телевизора, слушает радио. Оно у него не выключается весь день. Есть еще старушка, Устинья Филатовна. Богомолка. Ранним утром начинает громко молиться, все соседи ее слышат. Ветхая старуха, еле ходит, но в церковь никогда не опаздывает.

Много тут молодежи. Эту молодежь я больше всего ненавижу, хоть и сам еще не старик. Рядом, налево, живет Женька Вихлянцев. Лет ему примерно как мне. Хам и паразит необыкновенный. Постоянно приводит домой пацанов и девок, и там они пьют, курят траву, ржут, орут и дерутся. Включают музыку громко, – до полночи невозможно уснуть. А девушка его, Лилия, тощая наркоманка, готовится стать матерью. Я бы не позавидовал ее ребенку.

Но самая видная фигура, «королева» всей коммуналки, это Александра Тихоновна или тетя Саша, как ее тут все называют. Это пожилая, громоздкая женщина, вездесущая и всезнающая. Ни одно дело не обходится без нее. Сплетни – ее призвание, совать нос в чужие дела – ее жизнь. Кажется, она и живет не сама по себе, а чужими жизнями, чужими судьбами, постоянно всем руководя и всех контролируя, как паук, сидящий в углу паутины.

И, черт возьми, постоянно раздражает этот жирный кухонный запах, который напоминает, в какое дерьмо я попал. Наверно, я долго так не выдержу и чего-нибудь с собой сделаю. От тяжелой депрессии я начал пить. Боюсь стать алкоголиком, отец. Напиши мне, поддержи, как сможешь. Я хожу на могилу матери по вечерам и там плачу и разговариваю с ней. Это приносит мне хоть какое-то облегчение. Кажется, я начинаю сходить с ума.

Прощай отец! Не забывай своего непутевого сына. Пиши мне на новый адрес. Бог знает, когда мы теперь свидимся».

***

Всю эту ночь Андрей пролежал, не сомкнув глаз. В голове ворочались горькие думы, мешали уснуть. Подкатывала к горлу обида, большая, всеобъемлющая. Обида на всё и на всех. Тяжелым, потным кулаком душила жалость к себе.

Утром он не захотел вставать, не стал готовить завтрак, а просто продолжал лежать, бесцельно глядя в потолок. В глазах его исчезли всякие признаки мысли. Казалось, он впал в летаргический сон или достиг нирваны. Даже выражение лица сделалось пустым, как у покойника. Дверь была заперта на ключ. Андрей не отзывался на стук, не реагировал на крики. Ничто теперь не могло его потревожить...

Через неделю кто-то вспомнил об Андрее. Послали лазутчика.

Женька Вихлянцев, стоя на карнизе, уцепился за подоконник и заглянул в комнату Андрея. Сквозь грязные стекла он разглядел на кровати неподвижное тело пропавшего.

– Ну что? – крикнул снизу Миша Свистунов.

– Да там он…

– Живой? – высунулась в окно тетя Саша.

– Не знаю я, не шевелится.

– А ты, сынок, в окно постучи.

– На кой хрен! Я ему в дверь сто раз стучал.

– Постучи говорю, рука не отвалится, – настаивала тетя Саша.

– Значит помер, – решил Свистунов и машинально стащил с лысеющей головы кепку.

– С чего бы ему помереть, – протрубила вышедшая во двор Анжела Серпухова, – Молодой еще, вроде, здоровый…

Народ, потревоженный криками, уже собирался у подъезда.

– Это вы его довели, – с содроганием выговорила тетя Саша, все так же нависая над толпой из окна.

– Как же, мы! – огрызнулась Серпиха. – Это вон Женька Вихлянцев.

– Чего? Ты, Желка, за языком-то следи! – возмутился парень и в раздражении забарабанил по стеклу. – Андрюха! А ну вставай, сукин ты сын!

– Наверно, выпил чего-нибудь не того и загнулся, – сообразил Свистунов. – Я вот, однажды было, развел полстакана спирта, а он, зараза, оказался техническим…

– Чего тут думать, дверь надо ломать, – вмешалась Анжела.

– Может лучше… пусть милиция, – предложил Свистунов.

– Еще ментов нам тут не хватало, – заревел сверху Вихлянцев, припоминая початый стакан анаши под кроватью, – сами разберемся.

Стали ломать дверь. Она не поддавалась.

– Женя, фомка нужна, – сказал Свистунов, потирая отбитое плечо.

– У меня нету…

– Сгоняй к Филиппычу, у него, кажется, была.

– Ага, делать мне больше нечего, – возмутился Вихлянцев, однако ж, пошел.

Минут через пять Женька вернулся с арматурной монтировкой. На шум собралась толпа зевак. Стали давать советы.

– Сильнее вбивай, – советовал сзади бритый наголо Филиппыч, пришедший сюда же из интереса. – Зацепил? Отжимай! Вдвоем! И дверь толкай!

– А за взлом ничего не будет? – забеспокоился Борис Серпухов. – Это же взлом!

– Не бойся, Боря, никто ничего не узнает, – процедила Анжела, не глядя на мужа.

Наконец дверь с треском поддалась, растворилась.

Свистунов вошел первым. За ним, пригнувшись и оглядываясь, прошли остальные. С первого взгляда могло показаться, что вы попали в усыпальницу египетского вельможи: на всем лежала пыль. Тут же была и мумия и священные предметы – пустая бутылка из-под вина, засохший кусок сыра, колбасная кожура.

– А–а! Что я говорил! – обрадовался Михаил, указывая на бутылку.

Филиппыч огляделся: «И взять-то нечего... Как мышь церковная».

– Глядите! У него веки дрогнули! – воскликнула рыжеволосая девушка, стоявшая среди прочих зевак.

– А ну, пустите меня! – раздался позади голос тети Саши. Расталкивая толпу мясистыми локтями, она пробиралась к Андрею. Ее опытные пальцы быстро нащупали пульс.

– Как есть живой, – возвестила королева коммуналки. – Миша, позвони в скорую, живо! Надо ему водки капнуть, а то совсем стрясут по дороге, не дотянет. Мотя, сходи, дружок, там у меня заначка за радиатором стоит…

– А–а, теть Саш! – лукаво подмигнул Вихлянцев. – Водчонку затарила, и – ни гу-гу.

– Молчал бы уж! – замахнулась на него тетя Саша.

Принесли водку. Народ с интересом поглядывал на происходящее. Тетя Саша накапала Андрею сквозь сжатые зубы грамм тридцать и сама приложилась.

Андрей резко, с хрипом вздохнул, закашлялся. Но ни рукой, ни ногой он так и не смог пошевелить. Раздались радостные возгласы.

– Ну вот, дружок, так-то лучше! – пробасил Мотя, который вообще-то был женщиной, но об этом мало кто догадывался.

Филиппыч крякнул, забрал монтировку и, что-то бормоча, ушел.

Вскоре приехала скорая. Длинный, редкозубый фельдшер с выкаченными глазами оказался юмористом. Быстро осмотрев Андрея, он сказал:

– Цепляй его за ноги кто-нибудь, а я – за голову, будем выносить.

– Да ты что, сдурел! – надвинулась на него тетя Саша. – Совсем мозги пропил!

– Ладно ладно, уж и пошутить нельзя, – засмеялся медик. – Щас носилки припрут, будем грузить. Выходите все, нечего тут глазеть!

– Смотри, – пригрозила тетя Саша. – Если с ним чего случится!

Фельдшер только смеялся, оскаливая свои редкие желтые зубы.

Спустя полчаса Андрей находился в приемном отделении Саратовской ГКБ №8. Растянувшись на пружинной койке, он медленно восстанавливал силы, всасывая набухшей веной питательную жидкость из змеящейся сверху системы. Дыхание стало явственное и ровное.

Накурившаяся черноволосая медсестра Танюша, опираясь о спинку койки, внимательно следила за выражением лица пациента. Большие и маленькие мускулы на заострившемся лице Андрея вздрагивали, будто кто-то изнутри подергивал их за ниточки.

К полудню Андрей очнулся, огляделся. Глазам стало больно от окружающей белизны. Подумал: «В раю я что ли?». Но вскоре вместо архангела Гавриила явилась все та же медсестра и заставила выпить какую-то мерзкую жидкость. Скоро Андрей понял, что это слабительное.

Ближе к вечеру, когда вдоль улиц зажглись фонари, начал накрапывать мелкий, полный тихой свежести осенний дождь. Он барабанил о подоконник, выводя какой-то невнятный, но приятный своей непредсказуемостью, блюзовый ритм.

Медсестра Танечка последний раз навестила пациента, измерила давление, температуру, велела не вставать и, пожелав спокойной ночи, ушла.

Но долго лежать в одиночестве Андрей устал. Захотелось вдохнуть свежего воздуха, послушать шумы засыпающего города, поэтому он все же встал на ноги и, нетвердо ступая, направился к окну…

Там, за стеклом, где-то в своей черной массе жил муравейник. Вдоль освещенных тротуаров, укрывшись зонтами, торопливо шагали поздние прохожие. Промчалась новенькая «девятка», прорычал маленький злой «жигуленок». Андрей растворил окно. В палату моментально ворвался одичавший осенний ветер. Ухватив парня за шиворот, щедро окатил холодными брызгами дождя. Андрей вздрогнул и рассмеялся. Он еще не мог сформулировать словами свои ощущения, только понял, что ему вновь захотелось жить.

На другой день, как полагается, явились посетители. Это были все те же соседи по коммуналке.

Спозаранку приперся Миша Свистунов. Достал из-под полы бутылку какой-то бодяги, предложил Андрею. Но, сославшись на слабость, Андрей отказался.

Миша глотнул из горла и уставился на больного человечным, чуть ироничным взглядом. Такие глаза у него Андрей видел впервые.

– Ну давай, братец, рассказывай, зачем ты себя уморил? – произнес алкоголик мягким голосом.

Андрей машинально схватил со стола апельсин и с хрустом содрал кожуру.

– Это не важно, Миша. Теперь не важно. Ведь жизнь продолжается...

– Да вроде как… продолжается, – согласился Свистунов с ухмылкой.

– Ну вот… Знаешь, если бы я там помер, ничего бы не изменилось.

– Этот мир не изменит даже сам дьявол, – ответил Михаил.

– Он уже изменил его! – возразил Андрей. – Но я хотел изменить свою жизнь, а не весь мир.

– Ну и как, получается?

– Получается, – твердо заявил Андрей и перевел взгляд на окно. – Ведь жизнь... она не ограничивается четырьмя стенами. Она может быть красивой и яркой, как этот апельсин.

Он с удовольствием вдохнул цитрусовый запах и закрыл глаза.

– Всякое может быть, – отрешенно согласился Свистунов, прикладываясь к бутылке.

К полудню пришли сразу трое: Анжела Серпухова и тетя Саша с Мотей. Все трое принялись кричать и тормошить Андрея. Они были из тех людей, которые живут нынешним днем. И живут полной жизнью. Когда человек ищет быстрых перемен, он спивается. Обитатели коммуналки не искали перемен. Они просто размерено жили и размеренно пили.

Вся троица была в добром расположении духа. Сказать, что они были выпивши, значит ничего не сказать, так как это был образ их жизни. Правильнее сказать – они были в норме.

– А я утром встал, – декламировал Мотя, который, все же, был женщиной, – и подумал, а как же там Андрюха? Потом мы вместе решили выпить за твое здоровье. Правильно, Желка? Это уж всем известно, если не выпить за здоровье больного, то никакого здоровья ему не видать. Так что ты можешь быть совершенно спокоен. А ты че такой скучный?

– А чему радоваться? – криво ухмыльнулся Андрей.

– Э нет, мальчик, так не пойдет, – возмутилась тетя Саша. – Не для того мы тебя из могилы вытаскивали, чтобы ты тут прокисал. Сейчас мы тебя накормим как следует.

Из обширной вещевой сумки тети Саши одна за другой начали появляться закуски, купленные специально и домашнего приготовления. Под конец появилась бутылка портвейна.

– Хоть этого здесь и не разрешают, – прошептала королева коммуналки, – но Мотя прав, если не выпить, никакого здоровья не будет.

– Спасибо, меня здесь прекрасно кормят. Магнезия – на завтрак, касторка – на ужин, – пошутил Андрей. – Но я вам все равно благодарен. Послушайте, мне все это одному не съесть. Вы должны помочь.

В конце концов все вместе выпили и закусили. Завязалась беседа. Андрей и сам не заметил, как втянулся в разговор. О чем говорили, он не помнил, но после ухода трех захмелевших фей, он почувствовал себя счастливым. Ворочаясь в кровати от пьяных мыслей, он скоро уснул.

Осенний день был на редкость ветреным. Под натиском стихии дрожали и позвякивали стекла в рамах палаты. Отрываясь по одному, с деревьев осыпались первые листья. Осень вступала в свои права. В такую погоду хорошо спать, что Андрей и делал, набираясь сил.

Он проспал до половины седьмого. В палатах уже зажгли свет. Вскоре явилась медсестра, измерила давление и сказала, что к нему пришла какая-то девушка.

– В самом деле? – машинально бросил Андрей, а сам подумал: «Неужели Раечка решила вернуться? Так пусть катится ко всем чертям!»

– У тебя давление повышено, – сказала Татьяна, потянув носом воздух. – Что вы тут пили?

– Ничего, – отмахнулся Андрей.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, прекрасно.

– А как на счет этой?..

Андрей ерошил волосы, соображая. Потом сказал:

– Ладно, пусть зайдет.

Через минуту вошла девушка. Но это была не Раечка. Андрей в недоумении уставился на рыжеволосую гостью. Кто бы это могла быть? Черты ее лица подсказывали Андрею, что он ее где-то видел, и не раз. Но где?

– Здравствуйте! – сказала она, улыбнувшись. – Вы меня помните? Я Валя Луговая, ваша соседка с первого этажа.

Тут Андрея осенило: ну конечно! Странно, что он не вспомнил сразу. Сколько раз она встречалась на лестничной площадке. Но он не обращал на нее внимания, как, впрочем, и на остальных обитателей коммуналки. Просто один из ничего не значащих эпизодов жизни.

– Ах да, конечно, – улыбнулся Андрей в ответ. – Похоже, что-то с памятью моей случилось. Наверно мозги совсем усохли. С вами рядом еще художница живет, как ее…

– Самохина Наталья Сергеевна, – помогла Валя.

– Да-да, она еще курит все время какие-то длинные сигареты.

– Точно. Странная женщина. Кстати, я тут вам принесла пару пачек, – сказала Валентина, доставая из сумочки сигареты. – Можно я сяду?

– Да, конечно, – виновато улыбнулся Андрей, подвигая стул. Сунув сигареты под матрас, сказал: – Мне не разрешают курить, но все равно, спасибо.

– Да, я знаю, – усмехнулась Валентина. – Вот зажигалка.

«А она не лишена чувства юмора», – отметил про себя Андрей.

– Вы такой худой и бледный. Вы сегодня что-нибудь ели?

– Да, пожалуй, сегодня я съел гораздо больше, чем положено. Наши сожительницы обо всем позаботились. А давайте перейдем на «ты», хорошо?

– Я не против, – согласилась Валя. – Знаешь, я обратила на тебя внимание сразу, как ты появился у нас в общежитии. Ты не похож на других.

– Почему?

– Сразу видно, что ты человек не нашего круга.

– Что это значит? – не понял Андрей.

– Ну… обычно в коммуналку попадают нищие студенты, молодожены или просто спившиеся люди. Ты не похож на них.

– Да, действительно, – грустно усмехнулся Андрей. – Скорее я похож на дурака. У меня было налажено прибыльное дело, но я сам его погубил.

– Расскажи мне об этом, – предложила Валентина и придвинулась ближе к изголовью. – Я люблю слушать всякие истории.

Андрей вздохнул и начал рассказывать, как все было. Иногда в продолжение рассказа он останавливался, устремив взгляд в одну точку, переживая прошлые события заново. Поэтому Валентине приходилось стимулировать его на продолжение. Потом она коротко рассказала о своей жизни. Валя родилась в селе Усть-Курдюм, неподалеку от Саратова. Отец умер, когда ей было шесть. Она жила с матерью до шестнадцати лет, а потом приехала в город искать своего счастья. Устроилась на швейную фабрику, где работает до сих пор. Три года была замужем. Развелась из-за того, что муж все деньги проигрывал в карты.

– Ты сейчас с работы? – предположил Андрей.

– Да, и решила тебя навестить. В общежитии теперь все только о тебе и говорят. Кстати, ты говорил, что учился на бухгалтера?

– Учился, еще до армии. У меня где-то диплом лежит.

– Если хочешь, могу попросить за тебя на работе.

– В самом деле? – оживился Андрей.

– Да, у нас на фабрике освободилось место помощника бухгалтера. Зарплата, конечно, небольшая, но, все же, лучше, чем ничего. Верно?

Андрей призадумался: «Терять ему сейчас нечего, а жить на что-то надо».

– Ладно, – сказал он, – я подумаю над этим. Не знаю, смогу ли. Давно дело было.

– Вот и хорошо. Я зайду к тебе завтра и ты мне скажешь, что надумал. А сейчас мне пора!

И она ушла. Странная рыжеволосая девушка, на которую он никогда не обращал внимания.

Как ни был взбудоражен мозг Андрея событиями минувшего дня, усталость взяла свое. Вскоре он заснул глубоким, счастливым сном. Несмотря на то, что потерял абсолютно все, Андрей ни разу за весь день не вспомнил об этом и просто продолжал жить. А эти, еще недавно казавшиеся ему гадкими люди, теперь виделись совершенно иначе. Он чувствовал ветер перемен, а перемены – хорошие или плохие, так или иначе, выводят человека из ступора, заставляют что-то предпринять. Поэтому, когда на следующий день явилась Валентина, Андрей сказал ей, что согласен на предложение и готов приступить к работе сразу по выписке.