Давыдов. Завещание магистра

В этот момент у Сергея зазвонил телефон. На экране высветилось: «Зорин».

— Лёгок на помине, — усмехнулся он и ответил. — Да, Алексей Викторович?

— Давыдов, — голос полковника звучал напряжённо. — У меня плохие новости. Только что перехватили переговоры Коллинза с резидентурой. Они знают, что вы были у Реутова. И они вычислили «Объект № 14». Это спецдача в Красково, где сидела лаборатория «Андроген». Коллинз с группой уже выехал туда.

Сергей переглянулся с Алмейдой.

— Алексей Викторович, они едут не туда.

— Что?

— В дневнике Реутова есть план. Архив Брюса хранился не в самом особняке, а в подземном бункере под соседним зданием. Того здания давно нет, но есть запасной вход — через подвал старой почты на Почтовой улице. Если почта сохранилась, мы можем попасть в хранилище. А американцы будут копаться в руинах дачи и ничего не найдут.

В трубке повисла пауза. Потом Зорин хмыкнул:

— Вот это поворот. Значит, у нас есть фора. Но действовать нужно быстро. Как только они поймут, что в особняке пусто, начнут искать альтернативные пути. И могут выйти на ту же почту.

— Что предлагаете?

— Встречаемся завтра в шесть утра у моего офиса. А сейчас — отдыхайте. Завтра будет тяжёлый день.

— Принято, — сказал Сергей и отключился.

Он повернулся к Соне и Алмейде.

— Завтра едем в Красково. У нас есть шанс добраться до архива Брюса раньше американцев. Но нужно быть готовыми ко всему.

Соня согласно наклонила голову. Она понимала, что снова остаётся в Москве, и это её тревожило, но спорить не стала — у каждого в этой игре была своя роль.

Алмейда задумчиво смотрел на схему.

— Знаете, сеньор Давыдов, — произнёс он негромко, — меня не перестаёт удивлять, как в этой стране всё устроено. Десятилетиями секреты лежат буквально под ногами, в двух шагах от жилых домов, и никто о них не знает. А когда приходит время, они открываются тем, кто ищет правду, а не выгоду. Это... удивительно.

Сергей убрал документы в сейф.

— Добро пожаловать в Россию, сеньор Алмейда. Здесь всё именно так.

Было принято совместное решение остаться ночевать в офисе, чему способствовали два специально для этого оборудованных помещения с кроватями и со всем необходимым.

Сергей уткнулся лбом в прохладное окно. На улице сияла огнями ночная Москва, равнодушная к тому, что где-то в подмосковной земле уже много десятилетий спят древние тайны, способные изменить мир.

Глава 4. Человек без лица

Италия, Неаполь, новая резиденция архиепископа Лоренцо Тальявини.

Аркадий Майский стоял на стремянке в углу кабинета и осторожно, миллиметр за миллиметром, вдавливал миниатюрную камеру в отверстие, заранее высверленное в лепнине потолочного карниза. Камера была размером с ноготь мизинца — японская, последняя модель, с автономным питанием на три месяца и передатчиком, работающим в диапазоне, который местные спецслужбы не мониторили. Майский знал это точно, потому что сам настраивал оборудование для местных спецслужб, когда ещё работал в охранной фирме, выполнявшей подряды для полиции Неаполя.

Руки двигались автоматически, без дрожи, хотя внутри всё было натянуто как струна. Он ненавидел этот этап работы. Самый опасный. Когда ты физически находишься на объекте, с инструментами, с оборудованием, и любая случайность — внезапно вошедший секретарь, забытая в коридоре стремянка, не вовремя сработавшая сигнализация — может обрушить годы подготовки. Годы жизни под чужой личиной.

Камера встала на место идеально. Майский аккуратно замаскировал микроотверстие кусочком лепнины, который он заранее снял и теперь приклеил обратно специальным составом, неотличимым от оригинальной штукатурки. С пола, даже если смотреть в упор, ничего нельзя было заметить. С улицы — тем более: окна кабинета выходили во внутренний двор, окружённый высокой стеной, и солнце заливало комнату только во второй половине дня.

Он спустился со стремянки, сложил её и прислонил к стене. Оглядел кабинет. Массивный стол красного дерева, книжные шкафы с томами в кожаных переплётах, распятие на стене — старинное, резное, возможно, XVII века. На отдельной подставке — бронзовый бюст какого-то святого, имени которого Майский не помнил, да и не стремился запомнить. В углу, у окна, — кресло с высокой спинкой, обитое тёмно-бордовым бархатом. В этом кресле архиепископ Лоренцо Тальявини любил сидеть по вечерам с бокалом красного вина и читать донесения своих информаторов.

Аркадий знал это, потому что уже два года был частью его ближнего круга.

Он подошёл к окну, поправил штору — просто чтобы занять руки — и посмотрел на внутренний двор. Там, в тени старой пинии, стоял фонтан: мраморный ангел с опущенными крыльями, из рук которого текла вода в чашу, поросшую мхом. За фонтаном виднелась высокая кованая калитка, ведущая в сад, а дальше — глухая стена, отделявшая резиденцию от узкой неаполитанской улочки. Тишина, покой, умиротворение. Идеальное место для того, чтобы плести интриги, не опасаясь посторонних глаз.

Майский усмехнулся про себя. Посторонние глаза уже здесь. И они принадлежат ему.

Он достал из кармана телефон, набрал короткий код и увидел на экране картинку с камеры — кабинет с высоты птичьего полёта, чётко, без искажений. Работает. Теперь осталось проверить вторую камеру — в малой гостиной, где Тальявини обычно принимал особо доверенных посетителей и два микрофона. Но это позже. Сначала нужно убрать инструменты и покинуть резиденцию до возвращения хозяина.

Архиепископ уехал ещё утром, в сопровождении личного секретаря и водителя, в Рим — на какую-то встречу в Курии. Майский знал, что вернутся они не раньше вечера, но предпочитал не рисковать. Он сложил инструменты в неприметную сумку, которую всегда носил с собой — якобы с ноутбуком и документами, — и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридоре было тихо. Старые половицы поскрипывали под ногами, но к этому звуку здесь все давно привыкли. Резиденция Тальявини располагалась в бывшем монастыре XVII века, перестроенном ещё в XIX столетии под жильё для высшего духовенства. Толстые стены, высокие потолки, запах старого дерева и ладана, проникший, казалось, в каждый кирпич. Майский иногда ловил себя на мысли, что этот запах ему даже нравится. Странно, но факт.

Он спустился по лестнице на первый этаж, кивнул охраннику у входа — пожилому итальянцу с усами, как у оперного певца, который служил здесь ещё до Тальявини и относился к Майскому с добродушным безразличием, — и вышел на улицу.

Неаполь встретил его шумом, солнцем и запахом моря, смешанным с ароматом кофе из соседней траттории. Майский глубоко вдохнул и на мгновение закрыл глаза. Он любил этот город. Любил его хаотичную, безалаберную, громкую жизнь, так непохожую на размеренную аккуратность севера Италии. Здесь было легче затеряться, легче быть своим среди чужих. Неаполь принимал всех — и аристократов, и нищих, и беглых преступников, и шпионов. Всем находилось место под его щедрым солнцем.

Майский пересёк узкую улочку и вошёл в тратторию. Хозяин, толстый весёлый синьор Джузеппе, приветственно махнул ему рукой из-за стойки.

— Синьор Аркадио! Как обычно?

— Да, Джузеппе. Эспрессо и корнетто.

Он сел за свой обычный столик у окна, откуда просматривался вход в резиденцию, и достал телефон. Сделал вид, что просматривает почту, а сам быстро проверил сигнал со второй камеры — та тоже работала идеально. Малая гостиная была пуста, только луч солнца падал на старинный гобелен с изображением святого Георгия, пронзающего дракона.

Аркадий убрал телефон и откинулся на спинку стула. Джузеппе принёс кофе и свежий корнетто, источающий аромат ванили и сливочного масла. Майский поблагодарил его по-итальянски — с тем лёгким, почти незаметным акцентом, который он вырабатывал годами: не русский акцент, а скорее, говор уроженца Фриули, граничащего со Словенией. Легенда объясняла это просто: мать-словенка, отсюда и особенности произношения.

Он откусил корнетто и задумался. Воспоминания, которые он обычно гнал от себя, сегодня почему-то нахлынули сами. Может быть, потому что установка камер всегда была для него своеобразным рубежом — моментом, когда он снова полностью включался в работу после долгих месяцев рутины. Или потому что вчера, просматривая сводки новостей из России, он наткнулся на фамилию Зорин — какой-то полковник ФСБ, упомянутый в контексте разоблачения шпионской сети. Майский не знал этого человека, но само упоминание ФСБ всколыхнуло память.

Он вспомнил, как впервые переступил порог Военно-дипломатической академии. Это было в 2004 году, ему было двадцать два, и он только что с отличием окончил Военный университет по специальности «Лингвистика и межкультурная коммуникация». Его вызвали в кабинет к начальнику курса и без лишних предисловий предложили поступать в «Консерваторию» — так между собой все называли академию, где готовили элиту военной разведки.

«Консерватория»… Майский усмехнулся, вспоминая это название. Так все выпускники академии разведки называли свою альма-матер в разговорах между собой. Почему «консерватория»? Да потому что там учили тонкой, почти музыкальной работе. Потому что настоящий разведчик, как виртуозный музыкант, должен уметь слышать малейшие нюансы, улавливать фальшь в чужой игре, вести свою партию безупречно, не сбиваясь с ритма. И, как в консерватории, здесь царила жесточайшая дисциплина, помноженная на высочайшие требования. Отсев был огромный — из их потока в триста человек до выпуска дошло меньше половины.

Он вспомнил преподавателей — сухих, немногословных людей с усталыми глазами, многие из которых сами прошли через ад нелегальной работы за рубежом. Они никогда не рассказывали о своём прошлом, но по их манере держаться, по тому, как они реагировали на те или иные ситуации, Майский и его однокурсники учились больше, чем из учебников. Учились чувствовать опасность, учились ждать, учились не выделяться.

Особенно запомнился ему полковник Новиков — преподаватель по психологии оперативной работы. Сухощавый, с вечно прищуренными глазами, он однажды сказал фразу, которую Майский запомнил на всю жизнь: «Ваша главная задача — не добыть информацию. Ваша главная задача — остаться незамеченным. Информация — это всего лишь следствие. Причина — ваша способность быть никем. Никем, понимаете? Человеком, которого не замечают, не запоминают, о котором не говорят. Только тогда вы сможете работать долго».

Майский тогда не до конца понял эту мысль. Понял позже, уже в Италии, когда месяцами жил в съёмной квартире на окраине Рима, работал гидом для русских туристов и ждал. Ждал сигнала, который всё не приходил. Ждал, когда его «консервация» закончится и он наконец начнёт делать то, чему его учили.

Он прибыл в Италию в 2008 году. Легенда была проработана до мелочей: сын диссидента-правозащитника, выросший в атмосфере неприятия советской власти, после службы в армии окончательно разочаровался в российской действительности и решил эмигрировать. Документы, подтверждающие биографию отца-диссидента, были сфабрикованы безупречно — с подлинными архивными записями, свидетелями, готовыми подтвердить что угодно. Майский даже выучил наизусть биографию этого никогда не существовавшего человека — его статьи в самиздате, его аресты, его смерть в лагере. Это была не просто легенда — это была его вторая кожа.

Первые годы были самыми трудными. Он жил на грани бедности, брался за любую работу, стараясь не привлекать внимания. Итальянский он знал в совершенстве, но нужно было ещё и вжиться в культуру, перенять жесты, интонации, привычки. Он ходил в церковь — не потому что верил, а потому что так делали все вокруг. Он болел за «Наполи» и ругался с соседями по поводу политики. Он завёл роман с молодой итальянкой, учительницей начальных классов, и даже подумывал жениться по-настоящему, но вовремя одёрнул себя: нельзя привязываться, нельзя пускать корни. Фиктивный брак, заключённый позже для получения гражданства, был чистой формальностью, и Майский развёлся сразу, как только получил паспорт.

Сигнал пришёл через шестнадцать лет. Шестнадцать лет. Целая жизнь.

Он до сих пор помнил тот день. Обычный вторник, он возвращался домой после смены в охранной фирме, где тогда работал. В почтовом ящике среди рекламных буклетов лежал конверт без обратного адреса. Внутри — открытка с видом венецианского Гранд-канала и несколько строк, написанных от руки по-русски: «Дорогой Аркадий, поздравляю с днём ангела. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Твой дядя Павел».

Майский прочитал эти строки трижды. День ангела у него был в январе, а на дворе стоял сентябрь. «Дядя Павел» — такого родственника у него не было. Это был код. Сигнал к пробуждению. Его «консервация» закончилась.

Он действовал по инструкции, которую помнил наизусть все эти годы. Через три дня он должен был быть в Риме, в базилике Санта-Мария-Маджоре, у левого придела, в полдень. С букетом белых роз. К нему должен был подойти человек с красным путеводителем в руках и спросить по-итальянски: «Простите, вы не знаете, где здесь мозаика с коронацией Девы Марии?» Ответ: «Кажется, в правом нефе, но я не уверен».

Всё прошло именно так. Человеком с путеводителем оказался немолодой священник с усталым лицом и добрыми глазами. Он представился отцом Антонио и сказал, что отныне будет его связником. Через него Майский получил первые инструкции: внедриться в окружение архиепископа Лоренцо Тальявини, который в тот момент как раз формировал новую службу безопасности.

Это было два года назад. С тех пор Майский сумел стать одним из доверенных людей Тальявини. Не самым близким — до этого уровня допуска были лишь двое-трое, личный секретарь и старый друг ещё по семинарии, — но достаточно близким, чтобы знать о многих делах архиепископа. О его связях с политиками, бизнесменами, представителями спецслужб. О его тайных поездках и закрытых встречах. О его одержимости неким древним архивом, который Тальявини называл «ключом к истинной власти».

Майский передавал эту информацию через отца Антонио в Центр. И каждый раз, отправляя очередное донесение, он чувствовал странную смесь удовлетворения и опустошения. Удовлетворения — от того, что делает свою работу. Опустошения — от того, что эта работа никогда не заканчивается.

Он допил кофе и расплатился с Джузеппе. Пора было возвращаться в резиденцию — нужно было успеть кое-что сделать до возвращения Тальявини ну а ближе к вечеру он передаст в центр очень интересную информацию со вчерашней встречи своего подопечного и одного весьма любопытного персонажа, которого Майский уже наблюдал в старой резиденции несколько раз. Но вместо того чтобы сразу встать, он ещё несколько минут сидел, глядя на улицу. На женщин с хозяйственными сумками, на стариков, играющих в карты за соседним столиком, на мальчишку, который гонял мяч по мостовой. Обычная жизнь. Та жизнь, которой у него никогда не будет.

Аркадий встал и направился к выходу.

Вечером Майский провёл сеанс связи. Это был особый ритуал, отработанный до автоматизма. Сначала он проверил, нет ли за ним наблюдения, — вышел из дома, прошёл несколько кварталов пешком, сел в автобус, проехал три остановки, пересел на трамвай, снова прошёл пешком, зашёл в супермаркет, вышел через служебный вход. Только убедившись, что хвоста нет, он направился к тайнику.

Тайник был оборудован в подвале заброшенного дома на Виа дей Трибунали. Старый, ещё довоенной постройки, дом давно ждал сноса, но из-за бюрократических проволочек стоял нетронутым. В подвале, за грудой строительного мусора, Майский ещё год назад оборудовал небольшую нишу, где хранил аппаратуру для связи. Спутниковый модем, ноутбук с шифровальной программой, запасные батареи. Всё это было надёжно укрыто от посторонних глаз.

Он включил ноутбук, подсоединил модем, набрал длинную последовательность команд. На экране появилось окно чата. Майский набрал короткое сообщение:

«Готов к сеансу. Жду подтверждения».

Через несколько минут пришёл ответ:

«Подтверждаю. Начинай».

Майский быстро, используя заранее оговорённые сокращения и кодовые слова, передал основную информацию: о встрече Тальявини с американцем, которого он идентифицировал как Стивена Виленса, сотрудника ЦРУ; о том, что речь шла о неком архиве тамплиеров, который, по словам Тальявини, «находится в России и должен быть изъят любой ценой»; о том, что Виленс получил карт-бланш на проведение операции, но Тальявини выразил сомнение в его надёжности и упомянул «запасной вариант».

Его куратором в центре был генерал-лейтенант Горелов — один из двух человек в мире, кто знал о существовании глубоко законспирированного агента. Горелов был немногословен, как всегда.

«Принято. Информация ценной. Тобой довольны. Жди дальнейших указаний. Конец связи».

Майский отключил аппаратуру, аккуратно уложил её в тайник и выбрался из подвала. На улице уже стемнело, зажглись фонари, и Неаполь засиял своей особенной, чуть мрачноватой вечерней красотой. Майский шёл по узким улочкам, засунув руки в карманы, и разгонял облака мыслей в своей голове. Мозгам требовался отдых.

Аркадий свернул в переулок, ведущий к его дому, и вдруг остановился. У подъезда стояла машина — тёмно-синий «Фиат», которого он раньше здесь не видел. В салоне горел огонёк сигареты. Майский не стал подходить ближе. Он развернулся и пошёл в другую сторону, к запасному выходу из квартала. Сегодня он переночует в другом месте. Бережёного Бог бережёт.

А завтра — снова в резиденцию, снова улыбаться, снова быть никем. Тем, кого не замечают. Тем, кто слышит всё.

Глава 5. Старая почта

Зорин положил трубку после разговора с Давыдовым и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на карту Красково, разложенную на столе. Американцы уже выехали. Коллинз со своей группой мчался к спецдаче №14, уверенный, что именно там хранится архив Брюса. И у Зорина было два варианта: ждать утра, чтобы выехать вместе с Давыдовым и Алмейдой, или действовать немедленно.

Он выбрал второе.

— Рябов, — рявкнул он в селектор. — Поднимай группу. Выезжаем через двадцать минут. Объект — Красково, особняк бывшей спецдачи. Американцы будут там с минуты на минуту. Наша задача — встретить их и взять живыми. Полное снаряжение, оружие, приборы ночного видения. Работаем тихо, но если что — разрешаю огонь на поражение.

Через двадцать минут три неприметных автомобиля выехали с территории бывшего завода и направились в сторону Красково. Зорин сидел в головной машине рядом с Виктором и просматривал на планшете спутниковые снимки местности. Спецдача №14 — двухэтажный особняк, ныне частично разрушенный, но сохранивший подвальные помещения. Именно туда, по данным перехвата, направлялись люди Коллинза. Старая почта, о которой говорил Давыдов, находилась в трёхстах метрах восточнее, но её решено было оставить на утро — сначала нужно было нейтрализовать непосредственную угрозу.

Машины остановились в лесополосе в полукилометре от цели. Дальше двинулись пешком. Ночь была безлунной, и оперативники, облачённые в тёмную одежду и оснащённые приборами ночного видения, скользили между деревьями, как тени. Зорин распределил людей по периметру особняка и приказал ждать.

Ждать пришлось недолго. Около двух часов ночи к особняку подъехал тёмный внедорожник с погашенными фарами. Из него вышли трое — все в тёмном, с оружием и, судя по движениям, хорошо подготовленные. Они быстро проникли внутрь через разбитое окно первого этажа.

— Внимание, — прошептал Зорин в микрофон. — Работаем по плану. Берём живыми. Пошли.

Группа захвата ворвалась в особняк через несколько входов одновременно. Внутри раздались крики, выстрелы, грохот падающих тел. Бой был коротким и жестоким. Один из боевиков попытался уйти через подвал, но был встречен Виктором и после короткой рукопашной обезврежен. Второй отстреливался из пистолета с глушителем, пока не получил пулю в плечо. Третий, поняв, что уйти не удастся, попытался покончить с собой — выхватил из кармана ампулу с ядом и поднёс ко рту. Зорин, заметивший это движение, в два прыжка оказался рядом и сильным ударом выбил ампулу. Она отлетела в угол и разбилась о стену, оставив на обоях тёмное пятно.

— Живым, — процедил Зорин, заламывая американцу руки за спину. — Ты мне живым нужен.

Пленного усадили на пол, прислонив спиной к стене. Это был мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и жёстким, ненавидящим взглядом. На одежде — никаких опознавательных знаков, в карманах — только пачка сигарет и зажигалка. Ни документов, ни телефона.

— Кто такой? — спросил Зорин, присев перед ним на корточки. — Кто послал? Коллинз? Виленс?

Американец молчал, сверля его глазами. Потом вдруг сделал резкое движение головой к воротнику куртки — явно пытался достать зубами что-то, спрятанное в шве. Зорин среагировал мгновенно: короткий, но сильный удар в челюсть. Голова пленного мотнулась, и из воротника выскользнула вторая ампула — крошечная, стеклянная, с мутноватой жидкостью внутри. Она упала на пол и покатилась, но не разбилась.

— Обыскать тщательно, — приказал Зорин. — Каждый шов, каждый карман. И в машину его. В управлении допросим.

Задержанного подняли и вывели. Зорин подобрал ампулу, аккуратно завернул в носовой платок и убрал в карман. Потом обвёл взглядом разгромленное помещение. На полу валялись гильзы, осколки стекла, обрывки каких-то бумаг. Обычный налёт на заброшенный объект, который не увенчался успехом.

— Чисто, — доложил Рябов. — Больше никого.

— Хорошо. Оставь здесь двоих для наблюдения. Остальные — в управление. Утром продолжим.

* * *

Сергей почти не спал — мысли о предстоящей поездке в Красково, о документах Реутова, о Соне не давали покоя. Ближе к пяти утра он выполз из комнаты основное помещение офиса. В переговорной его уже ждал Алмейда, который, казалось, вообще не нуждался во сне — португалец сидел за столом с чашкой кофе и изучал какие-то бумаги.

— Доброе утро, сеньор Давыдов, — приветствовал он. — Готовы к приключениям?

— Более-менее, — ответил Сергей, наливая себе кофе. — Зорин должен подъехать с минуты на минуту.

Зорин появился ровно в шесть. Вид у него был уставший, под глазами залегли тени, но двигался он энергично.

— План меняется, — с порога объявил он. — Ночью мы взяли группу Коллинза в особняке. Трое его людей: один убит, один ранен, третий пытался покончить с собой, но мы успели. Самого Коллинза среди них не было — он, видимо, координировал из Москвы. Но главное — они ничего не нашли. Особняк пуст, подвалы завалены. Архив не там.

— Значит, наш ход через почту — единственный, — заключил Алмейда.

— Именно. Поэтому едем туда прямо сейчас. С нами Виктор и двое оперативников. Вперёд.

* * *

Утреннее солнце только поднималось над горизонтом, когда два автомобиля — неприметный «Фольксваген» Зорина и микроавтобус с оперативниками — въехали в посёлок. Красково встретило их тишиной и запустением. Старые, ещё советской постройки дома чередовались с современными коттеджами, но на Почтовой улице время словно остановилось. Одноэтажное кирпичное здание с покосившейся вывеской «Почта» стояло в глубине заросшего двора. Окна заколочены досками, дверь опечатана, но печать давно сорвана, и створка висела на одной петле.

— Приехали, — сказал Виктор, глуша двигатель.

Они вышли из машины. Утренний воздух был свеж и прозрачен, пахло мокрой травой и старым кирпичом. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, такой обычный, деревенский, странно контрастировал с ощущением тревоги, которое висело в воздухе. Сергей поёжился — то ли от утренней прохлады, то ли от предчувствия.

Виктор ловко снял остатки двери с петель, и они вошли внутрь. Внутри царил хаос. Стены были увешаны пожелтевшими агитплакатами советских времён: «Слава труду!», «Вперёд, к победе коммунизма!», «Почта — связь времён и народов». На полу валялись кучи мусора, обрывки старых газет, сломанная мебель. Несколько комнат — бывший операционный зал, кабинет начальника, подсобка — были пусты и не содержали ничего интересного.

— Где здесь может быть печь? — спросил Сергей, оглядываясь. — В схеме Реутова сказано: «Люк за печью».

Они обыскали все помещения. Печь нашлась в дальней комнате — массивная, сложенная из старого кирпича, с чугунной дверцей. Но за ней была лишь глухая стена. Ни люка, ни намёка на подземный ход.