Архитектор Памяти

— Шире, — повторила Элара.

— Шире. Ты умела работать с одним разумом. Идеально, виртуозно, штучно. Но в мире восемь миллиардов портов. И «Мемо-Синтез» рассылает обновления каждому. Каждый день.

Элара молчала.

— Я проверил их пакеты. «Уют-3». «Спокойный сон». «Баланс-2». Знаешь, что в них?

— Знаю. Я нашла сто сорок три в Калебе.

Маркус кивнул.

— Сто сорок три — это мало. Средний житель Оукхейвена получает около двухсот пакетов в год. Средний. Через аварийный протокол, через обновления, через так называемую «оптимизацию». Корпорация меняет людей. Каждый день. Не злонамеренно — хуже. Равнодушно. Побочные эффекты. Кумулятивные сдвиги. Никто не отслеживает, никто не проверяет, никто не спрашивает.

— И ты решил, что будешь лучше.

— Нет. — Маркус посмотрел на неё. Впервые прямо. — Ты решила.

Пауза.

— Четырнадцатое марта, Элара. Ты помнишь этот день?

— Нет.

— Ты попросила меня помочь. Ты пришла с готовым проектом. С полной архитектурой. Ты сказала одну фразу. Я запомнил её, потому что после неё я понял, что ты не шутишь.

— Какую фразу?

Маркус откинулся в кресле.

— «Если личность — монтаж, то кто-то должен быть монтажёром. Лучше я, чем алгоритм».

Элара закрыла глаза.

Она не помнила этой фразы. Но она узнала её. Как узнаёшь собственный почерк на бумаге, которую не помнишь.

— Ты построила протокол, — продолжил Маркус. — Способ использовать инфраструктуру «Мемо-Синтез» для точного, контролируемого воздействия. Не хаотичные пакеты — архитектуру. Не побочные эффекты — целенаправленные изменения. Ты назвала это «Протокол».

— И Калеб?

— Калеб — первый полный тест. Не случайная жертва. Наследник крупнейшего оружейного синдиката. Человек, чьи решения влияют на миллионы. Ты хотела доказать, что можно изменить одного человека — и через него изменить систему.

— Прогулки у воды. Скрипка в переходе. Шоколад.

— Да. Мелкие сдвиги. Не контроль — коррекция. Калеб Калахан, который слушает скрипку семь минут, — это другой Калеб. Мягче. На одну привычку. На один шоколад. Этого достаточно, чтобы изменить одно решение. Одного решения достаточно, чтобы изменить судьбу тысяч людей.

Элара открыла глаза.

— И ты масштабировал это.

— Начал. Двести семнадцать объектов за три года. Не все — такие, как Калеб. Большинство — обычные люди в ключевых позициях. Чиновники. Инженеры. Один судья.

— Двести семнадцать.

— Да.

— Без их ведома.

— Да.

— Без их согласия.

Маркус молча смотрел на неё.

— «Мемо-Синтез» тоже не спрашивает, — сказал он. — Страница тридцать восемь. Пункт четырнадцать.

---

Элара долго молчала. Стояла у стены, руки скрещены, смотрела в пол.

— Зачем ты пришёл?

— Потому что Торн приходит завтра. Срок — четырнадцать дней. Он ждёт результат. Имплантацию. Ложное воспоминание для Калеба, которое сделает его управляемым.

— И?

— И ты должна выбрать. Что ты ему дашь.

Элара подняла голову.

— У тебя есть два дня и три варианта, — сказал Маркус. — Первый: ты делаешь то, что хочет Торн. Имплантируешь ложное воспоминание. Калеб становится марионеткой. Торн получает контроль. Ты получаешь деньги и уходишь.

— Второй?

— Ты разрушаешь всё. Мост, канал, протокол. Стираешь моих двести семнадцать. Стираешь следы в Калебе. Возвращаешься в подвал. В Ил. К лапше и дешёвому эфиру. Делаешь вид, что ничего не было. — Он помолчал. — Как делала три года.

— Третий?

Маркус встал. Подошёл к рабочей станции. Нажал три клавиши. На экране появился интерфейс, которого Элара не видела раньше. Чистый. Минималистичный. Одна строка ввода. Одна кнопка.

— Ты запускаешь протокол. Свой протокол. Через инфраструктуру «Мемо-Синтез». Не двести семнадцать человек. Все. Каждый порт в городе. Каждый порт в стране. Постепенно. Точно. Контролируемо.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. Но система уже работает, Элара. Прямо сейчас, пока мы здесь разговариваем, «Мемо-Синтез» рассылает обновления. Двести пакетов в год на человека. Случайных. Бессмысленных. Побочных. Вопрос не в том, будут ли людей переписывать. Вопрос — кто.

Элара смотрела на экран. Одна строка. Одна кнопка.

— Уходи, — сказала она.

— Элара.

— Уходи. Сейчас.

Маркус молча смотрел на неё. Потом кивнул. Пошёл к двери. У порога остановился. Не обернулся.

— Ты знаешь, что интерфейс настроен на твой нейро-резонанс, — сказал он. — Только ты можешь его активировать. Я спроектировал вход. Ты спроектировала ключ. Четыре года назад. Помнишь?

Он ушёл.

Дверь закрылась.

Линь не стояла за дверью. Линь ушла вместе с ним.

---

Элара осталась одна.

Бункер. Тишина. Двенадцать тёмных мониторов. Один — светящийся. Интерфейс протокола. Строка ввода. Кнопка.

Она подошла к нейро-ванне. Положила ладонь на стекло. Тёплое. Знакомое.

Три года в подвале. Капли. Лапша. Дешёвый эфир. Томас с шоколадкой. Ведро под трубой.

Три года она была человеком. Сломанным, виноватым, живущим в дыре — но человеком. Она чувствовала вину за Дюпона. Она ела дешёвый шоколад. Она напевала колыбельную и не помнила третью строчку.

Но если запись — правда, то эти три года были спланированы. Элара из подвала — не человек, а маскировка. Программа, написанная другой Эларой для того, чтобы все — Торн, мир, она сама — поверили, что она сломана.

А сломанных не боятся.

Она убрала руку с ванны.

Подошла к рабочей станции. Светящийся экран.

Одна строка.

Одна кнопка.

Элара достала из кармана смятую фольгу. Последний кусок шоколада Томаса — маленький, подтаявший, забытый в кармане свитера двенадцать дней назад. Развернула. Положила на язык.

Привкус пластика и жжёного сахара.

Она жевала медленно. Смотрела на экран.

И думала о Томасе. О его криво подстриженных ногтях. О рубашке, выглаженной дном кастрюли. О том, как он спросил: «А за шоколад?»

Томас хотел быть переписанным. Он пришёл сам. Заплатил. Принёс шоколад.

Восемь миллиардов людей покупают стандартные пакеты. Каждый день. Добровольно.

Лучше она, чем алгоритм.

Элара проглотила шоколад. Вытерла пальцы о свитер.

И потянулась к клавиатуре.

Глава 9: Набережная

Калеб Калахан проснулся от запаха яблочного мыла.

Он лежал неподвижно, глядя в потолок спальни. Потолок был белым, матовым, идеально ровным — архитектор пентхауса позаботился о том, чтобы ни одна линия не отвлекала взгляд. За панорамным окном в сером утреннем свете лежал Оукхейвен — верхние ярусы, башни корпораций, далёкие шпили Финансового квартала.

Яблочное мыло. Откуда?

Калеб повернул голову. Подушка рядом — пустая, холодная. Он жил один. Всегда жил один. Личный выбор, подтверждённый пятнадцатью годами практики. Люди — переменная, которую невозможно контролировать. Не стоит вводить неконтролируемые переменные в спальню.

Но запах был. Тёплый, сладковатый, домашний. Мыло, которым моют руки в чужих кухнях.

Он сел на край кровати. Провёл ладонью по лицу. Щетина. Он брился каждый день в шесть тридцать. Сейчас — шесть тридцать четыре.

Четыре минуты. За тридцать семь лет такого не было.

Калеб встал. Босые ноги на тёплом дереве. Три шага до ванной — знакомый маршрут, отточенный годами. Но на полпути он остановился. Посмотрел направо. Там, на консольном столике из чёрного камня, стоял стакан воды, который он поставил вчера вечером.

Рядом со стаканом лежала пластиковая безделушка. Маленькая фигурка — кот с поднятой лапой. Манэки-нэко. Дешёвая, из нижних ярусов. Белый пластик, облупившаяся краска.

Калеб смотрел на неё.

Он не помнил, когда купил эту вещь. Он не покупал дешёвых вещей. Не бывал в нижних ярусах. Не любил пластик, не любил безделушки, не любил лишних предметов в доме.

Но кот стоял на его столике. И стоял, судя по тонкому слою пыли вокруг, уже несколько дней.

Он взял фигурку. Повертел в пальцах. Лёгкая. Пустая. Бессмысленная. На дне — маленький ценник, написанный от руки. «Доки — ярус 3. 0,5 кр.» Полкредита. Он не помнил, когда последний раз держал в руках что-то стоимостью в полкредита.

Поставил обратно.

---

Завтрак: чёрный кофе, два тоста, четверть грейпфрута. Порядок не менялся пять лет. Калеб сидел за стеклянной стойкой, глядя на город внизу. Оукхейвен просыпался слоями — сначала верхние ярусы, свет в окнах корпоративных башен, потом средние, потом — далеко внизу, в серой дымке — нижние. Доки. Промзоны. Подвалы.

Он не думал о нижних ярусах. Никогда не думал.

Но сегодня его взгляд задержался на полоске воды между доками. Серая, маслянистая, отблёскивающая в утреннем свете. На стене соседней башни медленно прокручивалась нейро-реклама: «Мемо-Синтез: перезагрузи своё утро». На экране улыбалась женщина с идеально ровным лицом. Калеб смотрел не на неё. Он смотрел на воду и чувствовал что-то странное. Не мысль. Не воспоминание. Ощущение. Тянущее, тёплое, похожее на ностальгию по месту, где он никогда не был.

Ему хотелось пойти к воде.

Калеб допил кофе. Поставил чашку в мойку. Вытер руки. Посмотрел на своё отражение в оконном стекле — серый костюм, прямая спина, лицо без выражения.

Лицо без выражения. Он так привык к нему, что перестал замечать. Но сегодня, глядя в отражение, он впервые не узнал выражение на своём лице.

---

В машине, по дороге на совещание, он попросил водителя остановиться.

— Сэр?

— Остановите. На минуту.

Водитель — Рамон, бессменный, двенадцать лет — послушно притормозил. Калеб опустил окно. Они стояли на верхнем мосту, над третьим ярусом. Внизу, в переходе, играл уличный музыкант. Скрипка. Мелодия поднималась снизу — тонкая, рваная, чуть фальшивая.

Калеб слушал.

Рамон молчал. В зеркало заднего вида он смотрел на своего босса с выражением, которое не позволял себе выражать. Двенадцать лет он возил Калеба Калахана. Ни разу — ни разу — тот не просил остановиться ради музыки.

Четыре минуты. Пять. Шесть.

На седьмой минуте Калеб поднял стекло.

— Поехали.

Рамон тронулся.

Калеб смотрел в окно. Пальцы правой руки лежали на коленях. Указательный чуть двигался — в ритме мелодии, которую он только что слышал. Он не замечал этого.

---

На совещании — двадцать три человека, хромированный стол, шесть экранов — Калеб принял решение, которое удивило всех.

Повестка: утверждение контракта на поставку нейро-компонентов для оборонного ведомства. Стандартная процедура. Синдикат Калахана поставлял компоненты тридцать лет. Его отец начал. Калеб продолжил. Рутина.

Финансовый директор представил цифры. Маржа — двадцать два процента. Сроки — стандартные. Риски — минимальные.

Калеб посмотрел на экран. Посмотрел на людей вокруг стола. Двадцать три лица. Каждое — ожидает подтверждения.

— Отложите, — сказал он.

Тишина. Финансовый директор моргнул.

— Сэр?

— Отложите контракт. На месяц.

— Месяц? Мы теряем —

— Я знаю, что мы теряем. Отложите.

Он не мог объяснить. У него не было рационального аргумента. Двадцать два процента маржи. Минимальные риски. Стандартная процедура, которую он утверждал каждый квартал.

Но что-то внутри — не мысль, не расчёт, что-то ниже, в зоне, где решения принимаются до того, как мозг облекает их в слова — что-то сказало: нет. Не сейчас. Подожди.

Он не знал почему. И это пугало больше всего.

Калеб Калахан всегда знал почему.

---

Вечером он стоял у окна пентхауса. Город внизу горел огнями — верхние ярусы белым, средние жёлтым, нижние — мутным оранжевым сквозь дымку.

На столике за спиной стояла бутылка виски. Он не пил. Рядом — пластиковый кот с поднятой лапой.

Калеб достал телефон. Открыл контакты. Пролистал до буквы «Т». Доктор Тернер. Личный невролог. Нейро-специалист высшей категории. Обслуживал семью Калахан пятнадцать лет.

Он нажал вызов.

— Калеб? — Голос Тернера — удивлённый. Калеб никогда не звонил первым. — Что-то случилось?

— Мне нужен скан.

— Плановый?

— Нет. Полный. Глубокий. Все слои.

Пауза.

— Калеб, полный скан — это серьёзная процедура. Есть жалобы?

Калеб смотрел на город. На полоску воды далеко внизу, между доками. Серая. Маслянистая.

— Мне снятся чужие сны, — сказал он.

Ещё пауза. Длиннее.

— Какие сны?

— Подвал. Маслянистая вода. Запах озона. Женщина, которую я никогда не видел. Она ест лапшу.

— Белковую?

— Соевую.

Тернер молчал несколько секунд.

— Приезжайте завтра утром. Я зарезервирую лабораторию.

Калеб отключился. Положил телефон на стол. Рядом с котом.

Посмотрел на свои руки. Чистые, ухоженные, с короткими ровными ногтями. Руки человека, который никогда не работал физически.

И подумал — впервые, мимолётно, как тень, пролетевшая по потолку:

а что, если ему нравятся эти сны?

Подвал. Капли. Лапша. Женщина.

Что если этот сон — не кошмар?

А чей-то дом?

Глава 10: Выбор

Элара не нажала кнопку.

Она просидела перед экраном сорок минут. Одна строка. Одна кнопка. Курсор мигал в строке ввода — терпеливо, равнодушно, как будто торопил её.

Потом она встала.

Вставила флешку в порт рабочей станции. Скопировала три файла: архитектуру протокола, схему рассылки, карту нейро-облака. Четырнадцать гигабайт. Индикатор полз по экрану — три процента, семь, двенадцать. Она стояла, скрестив руки, и ждала.

Сто процентов. Элара вынула флешку. Маленькая, чёрная, размером с ноготь. Положила в карман свитера. Тот же карман, где двенадцать дней назад лежал шоколад Томаса.

Потом она выключила интерфейс Маркуса. Экран погас. Строка исчезла. Кнопка исчезла.

Она не уничтожила систему. Не запустила протокол. Она забрала данные и ушла.

---

Бункер без Линь был просто бетонной коробкой.

Элара собирала вещи. Вещей было немного: смена одежды, зарядка для порта, три плитки эфира — чёрного, того, что Торн оставил в кейсе. Она подержала их в руках. Тёмные, маслянистые, с металлическим блеском. Семнадцать слитков было в начале. Остальные она оставила Торну. Этих трёх, если распилить их на микродозы, хватит на сотни глубоких погружений. Или чтобы купить себе новую жизнь на другом конце света.

Три осталось. Она положила их в сумку.

У двери остановилась. Повернулась. Посмотрела на пустую лабораторию: ванна, мониторы, кресло, в котором двенадцать часов назад сидел Маркус. На полу — мокрый след от её босых ног, уже подсыхающий.

Торн придёт завтра. Четырнадцатый день. Срок контракта.

Он придёт, откроет дверь и увидит пустой бункер. Чистую ванну. Тёмные экраны. Ни Элары, ни Линь, ни протокола.

Она представила его лицо. Не жалость — интерес. Как он повернёт голову, как сощурятся глаза. Торн не разозлится. Торн просчитает. Даст ей фору — день, может два — и начнёт искать.

Элара закрыла дверь. Набрала код блокировки. Четырнадцатое марта. Дата, которую она не помнила.

---

Лифт вёз её наверх семь этажей. Бункер располагался под промышленным складом в доковой зоне — нижний ярус, третий сектор. Торн выбирал место: тихо, безлюдно, близко к воде. Идеально для работы. Идеально для того, чтобы никто не задавал вопросов.

Двери открылись.

Свет ударил по глазам. Не солнце — его в доковой зоне почти не видно из-за верхних ярусов — а неоновый, мерцающий, многослойный. Рекламные панели, проекции на стенах, голографические вывески. День или ночь — нижние ярусы не различали.

Элара вышла на улицу. Впервые за двенадцать дней — воздух. Настоящий, не фильтрованный. Пахло морской солью, жареной рыбой, мокрым бетоном и чем-то химическим — сладковатым, приторным. Эфирный привкус. Здесь, в нижних ярусах, эфир продавали открыто.

Она стояла на узком тротуаре. Мимо шли люди. Обычные люди нижних ярусов — рабочие в серых комбинезонах, торговцы с тележками, подростки в кислотных куртках с мигающими нейро-нашивками. У каждого — порт. Металлический диск на левом запястье — у разных поколений они отличались лишь толщиной ободка и цветом сплава.

Элара тронула свой. На левом запястье. Самодельный, кустарный, собранный из деталей медицинских портов первого поколения — она пересадила его сама себе много лет назад. Мать когда-то подписала согласие на встроенный. Она же — вырезала его с мясом.

На стене напротив светилась реклама. Огромная, в три этажа:

*МЕМО-СИНТЕЗ*

Перезагрузи своё утро

Новый пакет «Ясность-4»: попробуй бесплатно

Ниже, мельче:

Доступно через аварийный протокол. Автоматическая установка. Условия на стр. 38.

Элара остановилась. Читала. Стр. 38. Пункт 14. Тот самый, через который 143 пакета попали в голову Калеба.

Он был напечатан прямо на рекламном щите. Открыто. Легально.

Мимо неё прошла женщина с ребёнком лет семи. Мальчик тянул мать за руку к автомату на углу — белый, глянцевый, с логотипом «Мемо-Синтез». Автомат выглядел как аптечный — чистый, надёжный, дружелюбный. На экране крутились варианты: «Спокойный сон — 3 кредита», «Хорошее настроение — 5 кредитов», «Концентрация для учёбы — 7 кредитов».

Мать приложила карту. Мальчик подставил запястье к сканеру. Загрузка — три секунды. Зелёная галочка. Мальчик засмеялся — тихо, счастливо.

Элара отвернулась. Семь лет. Его уже учат привыкать.

---

Она шла по нижним ярусам и видела город, который не видела три года.

Оукхейвен рос вверх. Двенадцать ярусов: нижние — доки, промзоны, дешёвое жильё. Средние — офисы, жилые блоки, торговые центры. Верхние — корпоративные башни, пентхаусы, чистый воздух. Чем выше — тем дороже, тем тише, тем меньше рекламы.

Но автоматы «Мемо-Синтез» стояли на каждом ярусе. Внизу — белые, пластиковые, с дешёвыми пакетами. Наверху, как она помнила — из матового стекла, с индивидуальными программами и ценой в сотни кредитов. Но суть одна. Одна и та же загрузка. Одна и та же зелёная галочка.

Разница только в том, что наверху люди не стоят в очереди. Им присылают обновления автоматически.

Стр. 38. Пункт 14.

---

На третьем причале ничего не изменилось.

Те же серые контейнеры, тот же запах солёной воды и машинного масла, тот же мост — ржавый, с провисшими перилами. Элара шла по мосту и вспоминала. Ей было двадцать, когда она впервые пришла сюда. Студентка второго курса Академии. Искала чёрный эфир для практики.

Нашла Мигеля.

Тогда он был худым, злым мальчишкой с третьего причала — пятнадцать лет, самодельный порт, криво вживлённый кустарным хирургом. Продавал левый эфир из-под прилавка рыбной лавки.

Теперь Мигелю тридцать. Рыбной лавки нет. На её месте — дверь без вывески. Металлическая, с кодовым замком и маленькой камерой.

Элара нажала звонок.

Тишина. Пять секунд. Десять.

— Имя, — сказал динамик. Голос — женский, усталый, механически-равнодушный.

— Скажите Мигелю: мышь из Академии.

Пауза. Двадцать секунд.

Замок щёлкнул.

---

Нелегальная нейронная клиника Мигеля занимала четыре комнаты под рыбным рынком. Низкие потолки, гудящие трубы, запах антисептика, перебивающий запах рыбы. Две старые нейро-ванны — военные, первого поколения, исцарапанные и залатанные. Три монитора. Один медик-ассистент — женщина лет сорока с уставшими глазами и массивным старым портом на левом запястье.

Мигель стоял у дальней стены. Широкий, бритый, с мягким лицом, абсолютно не вяжущимся с его бизнесом. Золотая серьга. Белая футболка. Руки — чистые, с аккуратными ногтями, как у хирурга.

— Мышь, — сказал он. Не улыбнулся. Но глаза потеплели. — Три года.

— Три года.

— Ты выглядишь хуже, чем в Академии.

— Я и чувствую себя хуже.

Мигель посмотрел на неё. Долго. Оценивающе. Он умел смотреть так — не на лицо, а через него. Профессиональная деформация кустарного архитектора.

— Тебе нужна ванна, — сказал он. Не вопрос.

— Мне нужен скан.

Мигель поднял бровь.

— Себя?

— Себя.

— Ты же знаешь, что самоскан —

— Я знаю. Поэтому сканировать будешь ты.

Тишина. Мигель смотрел на неё. Женщина-медик за его спиной перестала протирать инструменты.

— Ты понимаешь, что я увижу, — сказал Мигель. Тихо. — Всё.

— Именно поэтому я здесь.

Мигель кивнул. Медленно. Один раз.

— Завтра. Утром. Мне нужно подготовить оборудование.

Элара кивнула.

— Спасибо, Мигель.

— Не за что благодарить. Пока.

Глава 11: Город

Ночью нижние ярусы не спали.

Элара сидела у окна комнаты, которую сняла за восемь кредитов — четыре стены, койка, раковина, вид на промышленный коридор третьего яруса. Дверь запиралась на щеколду. Стены пахли хлоркой и чужой жизнью. За стеной кто-то смотрел нейро-трансляцию — глухой пульсирующий звук, как биение огромного сердца.

Она не могла спать. Не из-за шума. Из-за города.

За окном Оукхейвен дышал. Неоновые вывески, голографические рекламы, потоки людей даже в два часа ночи. Нижние ярусы жили посменно — три смены, восемь на восемь на восемь, город никогда не останавливался. Рабочие шли с доков, торговцы раскладывали тележки, из вентиляционных шахт тянуло тёплым воздухом с верхних уровней.

Элара смотрела на две вещи.

Первая — нейро-салон через дорогу. «NeuroRelax. Круглосуточно». Стеклянная дверь, мягкий голубой свет, три кресла внутри. Как парикмахерская, только вместо зеркал — мониторы, а вместо ножниц — порт-адаптеры. Девушка-оператор в белом халате. Улыбается. Клиент в кресле — мужчина лет сорока, рабочий комбинезон, усталое лицо. Глаза закрыты. На запястье — стандартный порт, подключённый к адаптеру. На мониторе — полоска загрузки.

Элара знала, что происходит. Поверхностная коррекция. Первый-второй слой. Фабричный эфир. Снять усталость, убрать тревогу, вернуть концентрацию. Стандартная процедура. Двадцать минут. Пятнадцать кредитов.

Мужчина вышел через двадцать три минуты. Шёл ровнее. Плечи расправились. Лицо — то же, но что-то сместилось. Не выражение, а состояние. Как будто кто-то убрал один слой пыли с витрины.

За ним вошла женщина. Потом подросток. Потом пожилой мужчина с тростью.

Поток не прекращался.

Вторая вещь — очередь у автомата «Мемо-Синтез» на углу. Даже ночью — пять-шесть человек. Тихая, дисциплинированная, привычная. Как очередь за кофе. Люди не разговаривали. Смотрели в экраны портативных устройств, ждали. Подходили к автомату. Прикладывали запястье. Выбирали пакет. Зелёная галочка. Уходили.

Элара считала. За час — тридцать семь человек. Один автомат. На этой улице их было три. В этом квартале — минимум десять. В нижних ярусах Оукхейвена — сотни. В городе — тысячи.

Тысячи автоматов. Миллионы пакетов. Каждый день.

И каждый пакет — это стр. 38, пункт 14. Аварийный протокол. Автоматическая установка. Согласие дано при имплантации порта. В пять лет.

Элара достала из сумки один слиток чёрного эфира. Тёмный, маслянистый, тяжелее, чем выглядит. Она подержала его на ладони. Концентрированная власть. Достаточно отколоть крошечную грань, чтобы погрузиться на самое дно чужого разума. Три таких слитка лежали в ее сумке — абсолютное состояние для Ила.

Положила обратно.

---

Утром она вышла на улицу и пошла вверх.

Не к Мигелю — до назначенного времени оставалось два часа. Она хотела увидеть город. Весь. От подвала до неба.