Кадота: Контроллеры реальности

Мама посмотрела на меня поверх кружки, долго, пристально, потом вздохнула. Я заметила, как напряглись её плечи.

— Я вообще-то первая хотела задать тему. Хотела расспросить тебя о другом, Дарян. О тебе. О твоем парне.

— А что о нём?

— Ну Ты совсем не рассказываешь мне о нем. Как вы познакомились, как сблизились. Я бы хотела знать все. Знаю, что это невозможно. Но я просто хочу наверстать все то время, что у нас отняли. Понимаешь?

Я отвела взгляд к окну, за которым всё так же переливались огни Ведасграда. Вдалеке, где-то на уровне горизонта, мигала красная точка — может, дрон, может, сигнальная вышка.

— У нас с Виком очень сложная история, — говорю я, отводя взгляд к окну.

Мама молчит, ждёт продолжения. Но я молчу.

— В каком смысле сложная?

— В том смысле, что — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. Если начать с самого начала, придётся рассказывать про лагерь, про тренировочное поле, про его издевательства и тот ужас, что я тщетно пытаюсь забыть и не сопоставлять с ним. Этого я не хочу вспоминать. Не сейчас. Не с мамой.

— Мы не сразу стали тем, чем стали, — говорю я вместо этого. — Сначала Вик меня ненавидел. Или делал вид, что ненавидит. Я до сих пор не уверена.

— А ты?

— Я боялась его. Первое время. Он был жестоким, мам. Не со мной одной — со всеми. У него была репутация.

— Но ты не поэтому его полюбила, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.

— Нет. Я полюбила его совсем за другое. Иногда мне кажется, что тот Вик и мой — это два разных человека.

— Ты его настолько изменила?

— Мне кажется, он всегда был таким. Просто прятал себя ото всех, чтобы выжить.

Мама чуть наклоняет голову с улыбкой. Ей правда интересно. Меня это радует и я решаю продолжить погружение в прошлое.

— Однажды мы шли через лес, — вспоминаю я. — Я тогда ещё не умела многого не умела. Вик тащил меня за собой, ругался, говорил, что я обуза. Но не отпускал. А потом мы наткнулись на бездумцев. Их было много. И он Вик заслонил меня собой. У него не было оружия, мам. Только перочинный ножик. Он мог погибнуть. Знал это. Но не отступил.

— Что случилось потом? Вы не пострадали?

— Нет. Нам повезло. Мы убежали. Но я запомнила, как он стоял между мной и ними. Встал и даже не моргнул.

Я делаю паузу, потому что в горле встаёт ком.

— Знаешь, мам, он не умеет говорить красиво. Не умеет обещать то, чего не может дать. Но дает всегда больше, чем я могу себе представить. И он всегда рядом Даже когда я злюсь и говорю, чтобы он ушёл. Даже когда я делаю вид, что мне не нужна его помощь. Он остаётся. За это я и полюбила его.

— Это редкость, — тихо говорит мама.

Я киваю, потому что не знаю, что ответить. Она права.

— С ним я не боюсь, — говорю я, и это звучит глупо, слишком просто для всего, что мы пережили. — Даже когда страшно. И если бы не Вик Я бы с тобой сейчас здесь не разговаривала.

Мама смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать себя ребёнком, который только что признался в чём-то очень важном.

— Я хотела бы с ним познакомиться. Очень.

— Хорошо. Я скажу ему.

Мама улыбается — чуть заметно, одними уголками губ.

— Тогда зови его на ужин. Когда будешь готова.

— Спасибо, мам.

Мама молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. В её глазах появляется печальный оттенок и я понимаю, что сейчас её очередь делиться прошлым.

— Знаешь, Зета была не просто деревней, — тихо начала она. — Там было кое-что. Я должна тебе рассказать. Про место, про людей, про

Телефон завибрировал, и я вздрогнула — не от испуга, а от того, что звук разорвал тишину слишком резко. На экране высветилось сообщение от Мии.

«Завтра тренировка в 8. Будешь?»

Я быстро напечатала: «Да».

Через секунду пришел ответ: «Супер! Кстати, тут твой без тебя места себе не находит. Ходит как злой пёс. Все разбегаются.»

Я улыбнулась, сама не замечая этого, и спрятала телефон в карман.

— Кто там? — полюбопытствовала мама.

— Мия. Моя подруга.

Мама допила чай, поднялась из-за стола, поправила халат.

— Я хотела ещё побеседовать с тобой но уже слишком поздно. Давай завтра? Или когда в следующий раз приедешь.

— Давай.

Я встала и обняла её. Мама пахла масляными красками и чем-то сладким — может, ванилью, может, тем особенным запахом, который я помнила ещё с детства и который не могла описать словами. Я долго прижимала её к себе, и чувствовала, как её ладонь гладит меня по спине.

— Я не верю, что мы наконец-то вместе, — прошептала я ей в плечо. — Это точно не сон, мам?

— Нет. Мы точно не спим Наконец-то. Мы правда вместе, — ответила она, перебирая мои пряди. — И никогда больше не расстанемся.

Мы разошлись по спальням. Я легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок — белый, безупречный, без трещин, без пятен, без истории. Совсем не такой, как тот, что я видела, лёжа на спине в хижине файтеров, когда над головой проносились тучи, а дождь барабанил по тонкой крыше, и где-то рядом кто-то тяжело дышал во сне, и это было так давно. И так прекрасно.

Я закрыла глаза. И перед ними не было ни тьмы, ни покоя, ни обещанного отдыха — только стрекот цикад в ушах, который я когда-то ненавидела, а теперь боялась забыть, и далёкий крик ночной птицы, слышавшей то, чего никогда не услышат люди в стеклянных башнях.

Я провалилась в сон, но он был неглубоким, и легко разбился о реальность, когда в тишине квартиры раздался знакомый писк. Кофемашина. Мама встала — значит, вдохновение нахлынуло, значит, она засядет в ванной до утра, а потом будет спать полдня, отсыпаясь после ночи, проведённой с кистями и красками.

Я посмотрела на часы — половина третьего. Глубокая ночь. Город за окном замер, только редкие огни мигали где-то внизу, как сигналы потерянного корабля.

Стало душно. Я подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, посмотрела вниз — на бесконечный муравейник, который назывался Ведасградом, на переливающиеся вывески, на тёмные провалы улиц, где сейчас, возможно, бродили те, кого должна отлавливать служба очищения фонда.

Я стояла так несколько минут, потом развернулась и босиком, в лёгкой майке, прошла в ванную. Брызгаю в лицо холодной водой — надеюсь, смоет эту тяжесть, что свернулась узлом в животе. Не смывает. Вода стекает по подбородку, груди, и я смотрю на капли, как заворожённая, потому что смотреть на себя в зеркало почему-то не хочется.

Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Набираю сообщение Вику: «Ты как?»

Смотрю на экран. Сообщение доставлено, но не прочитано. Наверное, спит. Откладываю телефон, закрываю глаза. Через несколько минут телефон вибрирует — входящее.

Приподнимаюсь на локтях. Он прислал фото.

С улыбкой и замиранием сердца, открываю его.

Зал полутемный, пустой, только свет от фонарей пробивается сквозь высокие окна. Вик стоит перед зеркалом, в чёрной майке, кожа на руках поблескивает от пота. Я приближаю картинку, рассматриваю — пресс угадывается под тканью, мышцы рук напряжены, как будто он только что закончил подход. Сглатываю. Он знает, что я смотрю и что чувствую сейчас. Вот же.

«Не спится?» — пишу я.

«Без тебя нет»

«Со мной ты как будто спишь»

«Даже так? А в сообщениях ты более дерзкая. Неужели в лицо так трудно мне отвечать?»

«Если хочешь, чтобы я так тебе отвечала, придется тебе мешок на голову одевать»

«Значит мое лицо всему виной? Смущаю тебя?»

«Не смущаешь. Дразнишь.»

«Я запомню.»

Я улыбаюсь — глупо, по-детски, лёжа в темноте и глядя в светящийся экран. Сообщение от Вика, очередное. Не читаю, сразу открываю.

Фото загружается медленно — связь в башне всегда с задержкой, слишком много помех от всего этого стекла и бетона. Картинка проступает кусками: сначала пятно серого, потом край зеркала, потом мокрая плитка на стене.

И когда изображение проявляется целиком, я понимаю, что он в душевой.

Он стоит перед зеркалом вполоборота, и на нём только полотенце — низко на бёдрах, так низко, что я вижу линию паха, выступающие кости таза, ту самую V-образную впадину, которая сводит меня с ума по утрам, когда он потягивается в постели. Полотенце держится на честном слове и узле, который вот-вот развяжется. Складка ткани падает как раз туда, куда не нужно, если хочешь сохранить приличия. Но он не хочет. Он хочет, чтобы я смотрела.

Волосы мокрые, тёмные у корней, падают на его лоб тяжёлыми прядями. Капли стекают по шее, собираются в ямочке над ключицей, потом срываются вниз, по груди, по прессу — я вижу каждую, потому что на фото высокое разрешение, и он знает, что я буду разглядывать.

На зеркале разводы — капли воды, которые не стёрли. Лампы над раковиной дают тусклый свет, но в душевой темно, только этот свет выхватывает его силуэт из полумрака. Он смотрит в объектив — не в зеркало, а в камеру, на меня — и в его глазах ухмылка.

Фото занимает весь экран. Я смотрю на его руки — одна держит телефон, другая висит вдоль тела, пальцы расслаблены. На бёдрах — полотенце. Я думаю: если он сделает вдох, оно упадёт.

В голове пустота. Ни одной мысли. Как долго я уже пялюсь в экран?

Я не моргаю. Глаза щиплет. Телефон становится горячим в руке. Или это мои пальцы нагрели стекло. Не знаю. Отбрасываю его на кровать. Жар разливается по щекам, по шее, ниже, туда.

— Дурак, — шепчу я в тишину.

И улыбаюсь.

«Ты издеваешься?» — быстро печатаю я, когда подползаю к телефону.

«Ни капли.»

«И что мне делать с твоим фото?»

«Уже закончила краснеть? Пришли себя.»

«Нет.»

От него приходит плачущий смайлик. Я смеюсь — тихо, чтобы не мешать маме.

Лежу на спине, глядя в серый от уличного света потолок, и чувствую, как внутри нарастает это дурацкое, детское волнение — такое, будто мы только начинаем общаться. Но он уже видел меня голой. Он уже знает каждую родинку, каждый шрам, каждую точку на моём теле, от которой я начинаю дышать чаще. И всё равно я нервничаю. Почему?

Кусаю губу сильнее. Смотрю на телефон, на его сообщение, на этот плачущий смайлик, который должен означать досаду, но на самом деле означает: «Давай, не тяни». И я знаю, что он сейчас тоже смотрит в экран, лежит в своих апартаментах и ждёт. И от этого знания внутри всё сжимается, а потом отпускает с таким рывком, что я встаю с кровати, даже не успев подумать.

Простыня сбивается у ног, я путаюсь в ней на секунду, вырываюсь и иду в ванную, потому что в спальне нет зеркала, а мне нужно увидеть себя — не для того, чтобы понравиться себе, а чтобы понять, какой меня увидит он.

Пол в ванной холодный, я зажигаю свет — лампы над зеркалом вспыхивают белым, выхватывают из темноты моё лицо: растрёпанные волосы, прикушенные губы, след от подушки на щеке, который всё ещё розовеет. Я смотрю на себя и думаю, что выгляжу усталой, что под глазами залегли тени, что волосы торчат в разные стороны. Сонная неряха какая-то.

Расчёсываю пряди пальцами. Провожу от корней до концов, распутываю колтуны, заправляю за уши, потом вытаскиваю обратно — так лучше, когда они падают на лицо и плечи, скрывают ключицы.

Поправляю майку. Она старая, серая, с растянутым воротом, который сползает с плеча, стоит мне чуть шевельнуться.

Майка мне велика. Она доходит почти до середины бедра и сидит мешком. Я задираю край пальцами, подворачиваю внутрь, чтобы она сидела короче, открывала живот.

Встаю на носочки — так ноги кажутся длиннее, а бёдра — острее. Втягиваю живот, задерживаю дыхание, смотрю на себя в зеркало: на полоску кожи между краем майки и линией трусиков, на тени, которые падают от рёбер, на впадину внизу живота, которую я обычно прячу, потому что считаю её некрасивой, но сейчас, в этом свете, она выглядит почти как на картинках.

Поднимаю телефон. Навожу на себя, держу на вытянутой руке, чуть сверху — так, чтобы в кадр попали ключицы, плечо и живот. Не улыбаюсь. Смотрю в объектив так, как смотрела бы на него — пристально, серьёзно.

Нажимаю кнопку. Фото щёлкает, и я замираю — боюсь смотреть, что получилось. Потом всё-таки смотрю.

Волосы падают на лицо, один глаз почти закрыт прядью. Губы сжаты. Майка сползла с плеча, открывая родинку, которую он когда-то поцеловал и сказал, что она похожа на маленького жука.

Я не знаю, красиво это или нет. Но это — я. Такая, какая есть сейчас, в четыре утра, после бессонной ночи, с растрёпанными волосами и прикушенными губами.

Отправляю.

Телефон падает на кровать, я сажусь рядом. Одергиваю себя не кусать губы. Начинаю кусать щеки.

Благо ответ от него приходит мгновенно.

«Во сколько завтра приезжаешь?»

Я подавляю ухмылку.

«Хотела успеть к завтраку. Потом тренировка. А что?»

«Завтрак пропустим. И тренировку тоже.»

Пальцы застывают над экраном. В груди становится тепло от этих слов, от того, как он их написал, коротко и без объяснений.

«Допустим. И чем мы займемся?»

«Увидишь.»

Я улыбаюсь, откидываясь на спину.

Через несколько секунд экран загорается снова. Сообщение он него:

«Спасибо, Ди. Теперь я точно не усну».

«Прости», — печатаю я.

«Жестокая женщина».

«Ты первый начал». Улыбаюсь. И добавляю: «Скучаю по тебе.»

Смотрю на экран. Сообщение доставлено. Но не прочитано. Жду минуту, две. Телефон молчит. Глаза уже слипаются.

Закрываю глаза. Думаю о нём. О том, как он смотрит на моё фото сейчас — в своей комнате, в темноте, с телефоном в руке. Улыбается, наверное. Или нет. Может, просто смотрит — пристально, серьёзно, как тогда, на острове, когда думал, что я сплю.

Просыпаюсь от того, что телефон жжёт ладонь. Глубокая ночь — за окном всё так же чернота и редкие огни. Экран светится в темноте: сообщение, которое я отправила, до сих пор не прочитано. Прошёл час. Или больше. Я смотрю на время — половина пятого.

Набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Потом — писк.