Велет: Меч Осьмисердия

Несмотря на теплую ночь, холод одиночества заползал под кожу, словно зимний туман. В этом зале, среди резных столбов и догорающих лучин, он был один, и это одиночество являлось платой за власть. В памяти всплыло лицо Радамила — не искаженное предсмертной мукой, а юное, смеющееся, каким оно было в те дни, когда они вместе охотились в Лесных угодьях. Где та черта, которую он переступил? Была ли она вообще? Князь не мог ответить. Он знал лишь, что за каждым шагом, за каждой победой тянется кровавый след, и небо над Борградом теперь всегда будет такого же цвета, как сегодня — цвета запекшейся крови.

Тени в углах зала казались живыми. Ему чудилось, что они нашептывают ему имена. Это были имена тех, кого он убил, и тех, кого еще убьет. Он сжал кулаки до боли в костяшках. Слабость нельзя показывать даже самому себе. Пророчество Арники неумолимо, и он делает всё, чтобы выжить. Чтобы помешать ему исполниться. Но иногда, в такие мгновения перед рассветом, он сомневался, по силам ли ему заплатить эту цену. Верно ли он поступает. Не превратился ли он в того, кем считают его злые языки: в безумца, ведомого страхом и жаждой власти.

1. Дайлет — четвертый из восьми месяцев в году, и второй месяц лета. Длится 46 дней.

2. Болдырь — ругательное: пузырь, надутый.

3. Коломес — вздор говорящий.

IV

Блеснувший на солнце метал пролетел так близко, что Рейм едва успел увернуться. Он быстро присел, но лезвие серпа всё равно скосило несколько рыжих прядей волос. Юноша отскочил назад, встав спиной перед Мириной.

— Беги! — рявкнул он из-за плеча.

— С дуба рухнул? А ты?!

Они встретили полевицу[1]почти сразу, как вышли из леса. Молодая, красивая девушка так обрадовалась, когда увидела таких же заплутавших бедолаг, как она сама, что без раздумий бросилась к ним с улыбкой и поклонами. Она рассказывала, как давно бродит в полях и не знает в какой стороне ее дом. А ведь в родной деревне ждал суженый и наверное сильно волновался. Девица в белом сарафане с красной вышивкой по краям, спросила, не могут ли двое путников поделиться с ней едой или хотя бы водой, но юноша взял подругу за руку и заставил ее пятиться назад. Стоило им сделать пару шагов, как прекрасное лицо юной девы тотчас исказилось: состарилось и истлело; глазницы образовали пустоту, длинный язык вывалился наружу, а гнилые, костлявые руки достали из-за спины блестящий серп.

Рейм не успел ничего сказать. Он оттолкнул Мирину в сторону, чтобы она не попала под удар озлобленного духа и та едва устояла на ногах. Юноша судорожно водил глазами вокруг в поисках чего-то, что могло бы послужить в качестве оружия: сельский инструмент, камень, да хоть бы и длинную ветку, что угодно. Но в чистом поле даже такая мелочь оказалась недостижимой роскошью. Полевица воспарила над землей и двинулась на юношу, нанося удары еще быстрее. Острое лезвие то и дело просвистывало в половине вершка от лица следопыта, и едва в него не впивалось.

Как же не вовремя ушла Вайда. Хотя Рейм сам отослал ее, когда понял, что они выходят из леса, и приближаются к большаку — им нужно было выделяться, как можно меньше, а гигантская серая лиса явно этому не способствовала, — теперь он об этом сильно жалел.

Несмотря на то, что юный велет до сих пор умудрялся уклоняться от каждого удара, он начал уставать, оступился, замешкался, и серп вонзился ему в бок, проходя между ребер. Рейм обхватил себя рукой, согнулся, корчась от боли, и, отступая назад, запнулся о камень. Юноша повалился на землю, а Мирина что-то закричала. Полевица, словно удовлетворившись своей маленькой победой, замедлилась и стала плавно приближаться к парню, держа в руках свое небольшое, смертоносное оружие. На крики девушки дух не реагировал. Казалось, полевая дева вообще не замечает ничего вокруг, кроме отползающей от нее жертвы.

Скоро она приблизилась настолько, что кроме острой горечи во рту и боли от полученной раны, Рейм почувствовал гниющее зловоние и исходящий от мертвой девицы жар. Солнце и так пекло́ с самого рассвета, но раскалившийся вокруг полевицы воздух практически обжигал кожу. Угораздило же их оказаться посреди поля прямиком в час аспида.

Полевица уже замахнулась серпом, чтобы обезглавить юношу, когда он услышал топот чьих-то, быстро приближающихся, ног. Мгновение, и железо пронеслось через парящее тело. Дух тут же обратился в пепел, развеялся по воздуху, а на его месте появился мужчина с чеканом[2]в руке.

— Поднимайся, — сказал незнакомец, протягивая Рейму свою сухую руку, — она скоро вновь обернется.

Следопыт растерянно принял руку помощи и через боль поднялся на ноги. Нежданный спаситель подозвал Мирину и велел помочь юноше идти за ним. Княжна посмотрела на бледнеющего Рейма и получив короткий кивок согласия, они вместе направились в сторону деревьев, подальше от пшеницы, палящего солнца и полевой девы.

Мужчина шел быстро, но осторожно. Он постоянно держал оружие наготове и всякий раз, когда полевица являла себя, ловко рассекал ее пополам. Лишь, когда все трое оказались в тени березовых крон, мертвая девица отстала от них. Она еще пару раз вырастала из пшеницы на границе тени и света, но неспособная добраться до своей жертвы растворялась в воздухе.

— Бедная Златка, — пробормотал незнакомец, глядя на растворяющийся силуэт полевицы.

— Бедная? — возмутилась Мирина. — Эта мерзкая тварь напала посреди дня. Да она нас чуть со свету не сжила!

— Не говори, чего не знаешь, девочка, — хмуро отозвался мужчина, прислоняя чекан к дереву. — Это несчастная, не упокоенная душа, которую я знал еще в молодости. С ней такое лихо приключилось, которого я врагу не пожелаю.

Он подошел к Рейму и сел на корточки.

— Скверно выглядишь. Дай-ка рану посмотрю.

Юноша уперся головой о ствол березы и посмотрел на спасителя. Перед ним сидел худосочный старик с осунувшимся лицом. Впалые глаза и щеки придавали ему болезненный вид; взгляд ровный, почти безучастный, на голове среди редких волос блестела проплешина, а побелевшие от времени усы были заметно длиннее бороды. От него исходил сильный запах хмеля.

— Не надо, — вяло ответил Рейм, — заживет.

— Да ты верно бредишь, — Мирина подошла ближе и встала на одно колено. — У тебя вся рубаха кровью пропиталась. Тебя перевязать надо.

— Мне вообще-то всё равно, — вставил мужчина, — но девчонка дело говорит. Если кровь не остановить, то из тебя вся жизнь вытечет. Так что давай-ка

Грубые руки отодвинули ладонь Рейма и мужчина задрал рубаху.

— Ого, — присвистнул он, — да у тебя кости наголо. Слушай девочка, — сказал мужчина, повернувшись к Мирине, и снял с пояса кожаный бурдюк, — я пока рану промою, чтоб зараза не попала, а ты сходи на опушку, тут рядом, поищи там растение с такими пернатыми листьями и белыми цветами

— Я знаю, как выглядит порезник[3], — язвительно ответила девушка, поднялась и скоро затерялась между деревьев.

— Смышленая, — усмехнулся мужчина, глядя вслед удаляющейся фигуры.

— Это точно, — хриплым голосом согласился Рейм.

— Сейчас будет жечь.

Мужчина до сих пор держал руку юноши, зубами вынул деревянную пробку и, сделав глоток, стал обильно поливать рану. Он не соврал. Жжение от содержимого было настолько сильным, что Рейм едва мог сдерживать болезненные стоны, а мышцы сжимавшейся челюсти начало сводить.

— Терпи, парень, терпи, — приговаривал незнакомец, — могильное железо не только остротой опасно, оно всякие болезни на себе несет. Это еще дед мой говаривал.

— Ага, — протянул Рейм. Взгляд постепенно затуманивался и веки стали тяжелеть.

В сознание его вернула ощутимая оплеуха по щеке.

— Не спи, — процедил мужчина и еще раз полил рану. — Тебе нельзя спать, крови много отошло. Коли уснешь, уже не проснешься. Говори что-нибудь. Ну?

— Что?

— Что угодно. Как тебя зовут?

— Рейм.

— Странное имя. А девицу?

— Мирина, — ответил юноша, стараясь удержать сознание, — Мирина Ведич.

— Ведич значит. Так и не скажешь. А я Мстислав. Живу в Зеленом, недалеко отсюда. Ты местный?

— Нет.

— А откуда? Верховинск? — очередная порция огненного напитка полилась на рану.

— Был.. ммм, — жгучая боль ненадолго отбила сонливость, — был там. Не понравилось.

— Ага, мне он тоже не по душе.

— Столько хватит? — выскочившая из-за дерева Мирина упала на колени и показала густую охапку собранной травы.

— Вполне, — кивнул Мстислав, — что делать знаешь?

— Да.

Княжна опустила растения на коленки, а затем начала торопливо брать по несколько стеблей, растирать их руками и прикладывать к зиявшей ране. Юноша застонал от прикосновений, но не сопротивлялся. Он всё еще находился в сознании и наблюдал за Мстиславом. Всматривался в его лицо, пытался понять, что движет незнакомцем, можно ли ему доверять, однако ни лицо, ни взгляд старика ничего не выражали. Он лишь наблюдал за тем, как Мирина методично накладывает травы.

Кровь наконец остановилась.

— Славно, — проговорил незнакомец и потянулся за своим оружием, — встань-ка.

Рейм заметил растерянный взгляд Мирины и попытался пошевелиться. Древко уперлось ему в грудь, не давая подняться.

— Не шевелись, я не к тебе обращаюсь.

Княжна встала и сделала пару шагов назад.

— Куда пятишься-то? — удивился Мстислав. — У тебя платье богатое, из мягкой ткани. Самое то, чтоб рану твоему другу повязать.

Девушка выдохнула, а затем немного обдумав услышанное, зарумянилась.

— А мне в чем же ходить прикажешь?

— Тьфу ты, — старый вояка сообразил, как прозвучали его слова, — мне ж только край ткани нужен. Чтоб порезник не отпал.

Отрезав «кабаньим клыком» — так Мстислав называл свой чекан — приличный кусок платья и оставив девушку с открытыми коленками, он легко приподнял торс Рейма и держал его, пока Мирина обматывала тело раненого юноши.

— Повязку не надо было смочить? — спросила девушка, завязывая простой узел.

— Я и так на него половину запасов истратил, — буркнул Мстислав, — дальше трава справится. И не зыркай на меня так, — он поймал на себе обвинительный взгляд желтых глаз, — я вообще на благодарность надеялся, когда к вам на помощь шел. Да вижу, что брать с вас нечего.

— Можно было без этого, — тихо проговорил Рейм, постепенно проваливаясь в сон, — всё равно заживет.

— Теперь-то конечно заживет. Ладно. Можешь отдыхать.

Юноша услышал последние слова и хотел что-нибудь ответить, как-то отблагодарить старика: и за то, что с полевицей помог; за то, что о нем самом позаботился; и что Мирину не тронул. Но вместо этого лишь неразборчиво прохрипел какие-то слова, а затем позволил себе провалиться в теплую речную гладь, где каждая волна нежно убаюкивала, унося с собой боль и тревогу. Лишь легкое жжение шрама на его руке отдавалось пульсирующим эхом.

***

Его разбудили чьи-то голоса. Женские. Один из них очень знакомый — высокий, с едва заметными поучающими нотками, и в какой-то степени резкий. Но приятный слуху. Рейм понял, что Мирина с кем-то спорит за дверью.

Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим в теплой постели, под толстой овечьей шкурой. Маленькое окошко было заставлено. Следопыт вспомнил о том, как могильный серп раскроил ему бок и рана немного заныла. Юноша поднял шерстяной покров, чтобы оглядеть себя: рубашки нет, торс туго перемотан плотной чистой тканью, а штаны загадочным образом испарились. Он лежал совершенно голый. Впервые за долгое время ему стало по-настоящему неловко.

Когда Мирина вошла в комнату с миской чего-то горячего в руках, Рейм сидел на краю кровати, прикрывая свою наготу.

— Ты зачем встал? — удивилась девушка. — Бабушка сказала, что тебе лежать надо.

— Штаны ищу, — пробурчал в ответ юноша.

— Тоже мне штаны, — проговорила Мирина и поставила пышущую паром утварь на скамейку, — там одни лохмотья остались.

Рейм посмотрел на девушку, ожидая продолжения, но его не было.

— Мне что теперь, в таком виде щеголять? — с раздражением в голосе спросил следопыт.

— Нет конечно. Я думала, тебя будить придется, щи наваристые принесла, только с печи, а ты уже тут — девушка провела взглядом по полуприкрытом телу уже почти взрослого мужчины, на мгновенье остановилась на повязке, опустила глаза на голые ноги, покрытые густым оранжевым пухом, а затем отвернулась и пошла прочь.

— Поешь пока, — бросила она на ходу, — а я вещи принесу.

— Может я сначала оденусь? — чуть повысив голос спросил он у исчезнувшей в дверном проеме девушки, но быстро понял, что ответа не получит.

Желудок предательски заурчал. Запах от горячей похлебки растекался по всей комнате, вызывая неудержимое чувство голода. Неизвестно, сколько Мирина будет ходить за одеждой, так что поесть и правда стоило.

Когда он расправился с половиной порции, его навестила очередная гостья. Тучная женщина с лицом, испещренным морщинами, в расшитом красном платке и плотном, на удивление чистом, переднике, появилась в дверях и одарила Рейма легкой улыбкой.

— Ты ж погляди, — начала она, — и правда проснулся. Вот это я понимаю здоровье, — она трижды сплюнула через левое плечо и постучала по дереву, — всем бы моим внукам такое.

Замерев с деревянной ложкой у рта, Рейм кивнул и опустил миску на колени.

— Да ты кушай, кушай, сил набирайся. Мне Мирка сказала, что ты в себя вернулся, а я ей не поверила, сама поглядеть пришла. Как порез твой? Сильно болит?

— Нет, — тихо ответил юноша, — кажется, вообще не болит.

— О как, — непритворно изумилась объемная старушка. — Ну оно и к лучшему. Эдак ведь вас угораздило на Златку напороться. Уж сорок весен себе девка покой найти не может. Так видать и будет люд простой пугать, пока жених ее концы не отдаст. А он, хоть и хлещет брагу за пятерых, по сей-то день здоровее молодых будет. Колом его не ушибешь.

— Ты что же, знаешь того духа?

— А кто ж не знает? — тучная фигура прошла вдоль комнаты и села на скамью. — О ней все село наше ведает. Так-то она девка не буйная, людей не трогает, мечется только по полю, проезжих иногда гоняет. Да заберет ее Мара в свои пределы.

— Заметили мы, как она не трогает никого, — фыркнул Рейм, отправляя в рот ложку. — А ты, хозяйка, сама-то кто?

— Вот те раз. Сначала от меня нос воротил, ругательствами неведомыми бросался, когда траву смывала, а теперь не признает. — Женщина подержала на себе вопросительный взгляд Рейма, а затем снова улыбнулась. — Ну ладно, будет. Тебя горячка пробрала, не удивительно, что не помнишь ничего. Вецена я, бабка Мирины. Она мне рассказала, как ты ее из лап этой грязной свиньи вытащил, и как через лес провел. Я тебе за нее по гроб жизни благодарна буду, больно уж она мне люба, — старушка сложила руки на груди и снова мягко улыбнулась.

Рейм торопливо сглотнул, но не успел ничего ответить, Вецена продолжала:

— Да ты кушай, не торопись. И знай, что тебе в мое доме всегда рады будут. Я даже помру когда, старшей дочери завет оставлю, чтобы всегда тебя приютила, ежели потребуется что, а пла́тки ни единой брать не смела!

— Ну что ты докучаешь ему, баба? — заявила Мирина, входя в комнату с охапкой вещей.

— И вовсе я ему не докучаю, — возмутилась старушка, — давай сюды батькины вещи, на кровать положу. Я гляжу, чтобы он поправлялся, да к ране присматриваюсь. Или ты уже забыла, родная, что бабка твоя повитуха и знахарка?

— Вообще-то мне уже, правда, намного лучше, — вклинился Рейм, возвращая пустую миску на скамью и поплотнее натягивая на себя шкуру. — Порез совсем не болит, жить буду. Спасибо тебе, хозяйка, что помогла, да приютила.

— Полно, — отмахнулась Вецена, — Мирка с Мстиславом больше помогли. Кровь остановили, на себе притащили.

Юноша посмотрел на свою спутницу и с большим трудом смог представить, как эта худая девочка, ниже него на две головы, тащит на себе рослого парня. Даже в компании старого витязя. От возникшей в голове картины, он слегка улыбнулся.

— Я вот что спросить-то хочу, — вновь заговорила старушка, — от чего у тебя, родной, такой запах необычный?

— Ну баба, — протянула Мирина, — он же тебя поймет неверно. Бабка моя не просто знахарка, — обратилась она к Рейму, усаживаясь рядом с тучной женщиной, — у нее дар от рожденья есть. Чувствует что-то вроде запаха от сердца человека. Поговорит с гостем дорожным и сразу знает, стоит ему доверять или гнать со двора лучше.

— Ох, всё-то тебе разжевать надо. Ну до чего до слов охотна, — запричитала Вецена. — Так что скажешь, родной?

— Даже не знаю, — ответил юноша, натянув через голову старую, но явно свежую рубаху, — раньше мне ничего такого не говорили.

— Вообще-то, ежели откровенно молвить, он ве

— Весьма часто такое слышу, — перебил девушку Рейм, — только сейчас вспомнил. Это наверное из-за Вайды. Снежелиса, — пояснил следопыт, заметив недоверчивый прищур Вецены, — травница одна говорила, что этих животных Навь рождает, а я с ней с самого детства вожусь, видать запах ее и впитался.

Княжна слегка наклонила голову:

— Оно и верно. Да и в последние пару дней она от нас почти не отходила.

Знахарка некоторое время пристально смотрела на грудь Рейма, а затем подняла глаза и немного подалась вперед.

— Ты, конечно, говори, что хочешь, дело твое, — начала она почти шепотом, — да только сердце у тебя пламенем объято. И пламя это постоянно чем-то сдерживается. — Вецена перевела взгляд на руку юноши, оценила необычный шрам, а затем улыбнулась Рейму и бодро встала со скамьи. — Ну полно, будет еще время для бесед. Ты переоденься пока, да отдыхай до вечера. А мы с Миркой к ужину чего придумаем.

— Вот те на, — запротестовала княжна, — а мне значит отдых не полагается? Я для тебя не гостья?

— Гостья не гостья, а отдохнула ты уже, как полагается. Битый час из бани не выходила, а потом спала до обеда. Если б запах еды не учуяла, так глаза до сих пор бы не открыла.

— Можно думать, тебе для работы рук не хватает, — продолжала причитать Мирина. — А коли не хватает, давно бы батраков взяла, с них пользы больше, чем расходов.

— Вишь, как залепетала. Испортил тебя терем княжий, ох испортил. В детстве-то прогнать тебя не могла с кухни, а теперь глядите на нее, работу на чужие плечи перекладывает.

Пока хозяйка спорила со своей внучкой, Рейм осторожно заглянул под подвязку. Как он и ожидал, от раны осталась едва заметная царапина. Велет решил оставить повязку на месте, чтобы не вызывать лишних вопросов, но просто лежать весь день ничего не делая, он не привык.

— Постой, хозяйка, — обратился он к Вецене, когда та собиралась выйти за дверь, — может и для меня дело найдется?

— Какое тебе дело, ты же больной. Отлеживаться надо.

— У меня не болит уже ничего, — заспорил Рейм, — с простой работой точно справлюсь.

Бабка немного похмурилась, а затем кивнула.

— Так и быть. Одевайся и айда за мной, к Бояну тебя провожу. Сам-то он ясен пень ничего делает, но тебе, глядишь, найдет работенку. А может и сам в пример поработает, — Вецена слегка хихикнула и вышла из комнаты вслед за Мириной.

Боян оказался мужиком возрастным. Как вскоре выяснилось, он Мирине родным дедом приходился, а Вецене соответственно мужем и хозяином. Работать старик не слишком любил, так что дополнительным рукам обрадовался, как сыну родному.

— Смотри только не гоняй его шибко, — наказывала ему Вецена, — парнишка только-только с постели встал, слаб еще. Так что работу полегче найди. Как себе халтурку выбираешь.

— Халтурку? — возмутился старичок. — Да я каждый день самую сложную работу на себя беру. У кого хошь спроси, так и скажут: «Боян ни минуты без дела не сидит, всегда руки в движении, да лоб в испарине».

— Трепло, — сплюнула бабка на землю, и повернулась к Рейму, — глаз с него не спускай. Гляди чтоб в сарай не нырял, у него там брага варится.

Рейм в ответ улыбнулся и кивнул.

Как только Вецена вернулась в избу, Боян в рубахе нараспашку подошел к юноше и, улыбаясь, похлопал его по спине.

— Во как сложен, во какой крепкий. Настоящий богатырь! — Боян поправил легкую шапку, которую, судя по растрепанному виду, он не снимал вообще никогда. — Ну айда за мной, найдем нам работенку посложнее.

Работенка посложнее оказалось весьма не пыльной и не дотягивала даже до слегка утомительной: вдвоем они прошли к недавно прибывшему обозу из которого нужно было разгрузить товары. Работа могла быть вполне совестной, да только товары были настолько легкими, что даже «трудолюбивый» хозяин таскал их с охоткой. Сушеные травы, грибы, ягоды в плетеных корзинках, пучки льна и мешки с гусиным пухом. Ничего тяжелее в телеге не нашлось.

— Слушай, хозяин, — обратился к Бояну Рейм, неся несколько легких корзинок, — а ты тоже про полевицу знаешь?

— Про Златку-то? Знаю конечно, давно с ней знаком был.

— Не расскажешь, как она стала такой?

— А то как же, — старик оставил попытки справиться с мешком набитым сушениной и оперся на край телеги. — Прямо сказать, история стара, как мир. Случалось такое раньше, случится такое и потом. В общем слушай.

Златка девкой знатной была, красивой, фигуристой, глаза большущие, улыбка яркая, волосы, — Боян тяжело вздохнул, — да что я рассказываю, ты и сам ее видал. Батенька у нее был из яров и породнился с младшей ветвью, так что и своей дочери жениха стал искать не абы кого. Нашелся молодец быстро. Юн, красив, из семьи купца, приданное богатое, в общем суженый хоть куда. Да только вот заупрямилась Златка. Не люб он ей был. И батюшке своему пригрозила, мол, руки на себя наложит, если он ее силой на корневечье поведет. Ну а родители дочь свою любили, она у них одна уродилась, так что не стали против ее воли идти, мол пущай сама решает, как жить, да с кем.

Они тогда еще не знали, но Злата уже всё решила. Приглянулся ей витязь из дружины местной — Мстислав.

— Мстислав? — удивился Рейм, забирая очередной мешок из обоза. — Это он нам на поле помог?

— Он самый, — подтвердил Боян. — Оказалось, что давно они друг друга любили, с юных лет еще, да только Мстислав бедный был. В дружину за таланты его взяли, жалование платили, на жизнь хватало, а больше-то за плечами ничего и не было. Вот и решил он к Боровичам пойти, да в поход отправился, серебра и злата наработать, чтоб было с чем к дочери яра свататься. При сече у Каменного Брода бился, между прочим. А Златка его ждать обещала. И ждала. Месяц ждала. Два. Полгода. Год уже минул, а она продолжала каждый вечер выходить в поле и ждать суженого своего до заката, но тот так и не появлялся.

Вскоре люд в деревне узнал, что сын купца, уже и не помню, как его звали, тоже был в девку влюблен, и всё ждал, что она передумает. Да только так он оскорбился, когда узнал, что она вместо него како-то вояку выбрала — едва рассудком не померк. И однажды утром пошел за ней в поле.

Он еще с ночи не протрезвел, а поутру уже меда нахлебался. Нашел деву среди пшеницы и стал уговаривать к нему хозяйкой пойти, а когда та отказала, попытался взять ее силой. Но Златка не простая баба была. Бойкая. Она серп схватила, да так полосонула, что едва парня головы не лишила. Тот, видать в рубахе родился: отделался царапиной на шее, обмочился со страху и убежал обратно в ту дырявую корчму из которой вылез.

— Она и сейчас неплохо своим инструментом машет, — вставил юноша, потирая ребра.

— Ну так, нрав у нее мягче не стал, — усмехнулся Боян и продолжил:

Вечером того же дня вернулся Мстислав. Живой. Богатый. Теперь за плечами у него было несколько славных битв и доброе приданное, чтобы к любимой своей суженым пойти. Он с нетерпением ждал встречи с любимой, мечтал, как они заживут вместе, детишек наделают, даже собирался из дружины уйти, хозяйством заняться. Да только не суждено было этому случиться.

Придя в поле, чтобы отыскать будущую хозяйку, он нашел лишь ее голову, насаженную на шест. Как мы узнали позже, сын купца — эта мерзкая погань, вернулся к Злате после того, как она ему жизнь чуть не оборвала. Да вернулся не один, а с друзьями. Несчастная Злата. Они взяли ее силой, надругались, обесчестили и опорочили. А затем отрубили голову и оставили гнить на солнцепеке. Поганые испражнения Нави.

Мстислав всю ночь подле нее прорыдал, а бедная девка уже на следующий день полевицей обернулась, явилась Мстиславу, как живая. К себе манила. Тот и рад был, в объятия пошел, да как увидал сталь могильную и лицо мертвое, дал деру с поля, и долго туда не возвращался.

Кровью он, конечно отплатил. Запер корчму, когда отродье купца с друзьями расправу над девушкой праздновали и спалил всех дотла. Вместе с корчмарем и прочими, что там гуляли. Только от вины его это не спасло. До сих пор пеняет себя, что чуть раньше домой не вернулся. И что смелости с ней в поле остаться не хватило. Так и ушел в поход очередной.

Молвят, смерти с того дня в каждой сече искал, но никто ему покой подарить не сумел. А руки на себя наложить не решался. От дел-то он теперь отошел, пить каждый день стал. Хочет поскорее к Златке уйти, но Мара его никак не забирает. Скверное чувство юмора у аспектов.