Леди, любовь и кинжал

Первая — миниатюрный портрет матери. Королева Изабелла смотрела с него спокойно, чуть насмешливо, как всегда. Тёмные волосы, такие же, как у Ариадны. Глаза — умные, глубокие. Она умерла восемь лет назад, но Ариадна до сих пор помнила её голос, её духи, её манеру напевать колыбельные на старом языке, который уже никто не помнил.

— Мама, — прошептала Ариадна, прижимая портрет к губам. — Что мне делать?

Портрет молчал.

Вторая вещь — сложенный вчетверо лист пергамента. Письмо. Она не помнила, чтобы клала его в карман. Может быть, отец? Или Марта? Ариадна развернула лист дрожащими пальцами и пробежала глазами по строчкам.

Почерк был отцовским.

«Ариадна, если ты читаешь это, значит, я не успел сказать тебе правду. Прости. Я не хотел, чтобы ты несла этот груз, но теперь выбора нет.

Война началась не вчера. Она началась двенадцать лет назад, когда мы сожгли Шепчущий Лес. Ты знаешь эту историю как победу — на самом деле это было преступление. Мы уничтожили святыню Северной Империи. Убили Хранителей. Твоя мать была против. Она заплатила за это жизнью — не болезнь, Ари. Яд.

Империя пришла не завоёвывать. Они пришли мстить. И они имеют на это право.

Сердце Шторма — не просто источник магии. Это живая душа их народа. Я пытался использовать его, чтобы воскресить твою мать, и только истощил. Теперь оно умирает, и с ним умирает наша земля.

Ты — наследница не только короны, но и этого долга. Я не прошу тебя простить меня. Я прошу тебя исправить то, что я сломал.

Будь осторожна. Канцлер Хьюго знает о Сердце и хочет его для себя. Он опаснее Империи. Не доверяй никому.

Люблю тебя, папа».

Ариадна перечитала письмо трижды.

Потом ещё раз.

Слова расплывались перед глазами. Смысл ускользал, отказывался укладываться в голове. Отец — не защитник, а агрессор? Священная война — всего лишь месть за старое преступление? Мать — отравлена? И Сердце Шторма — не легенда, не метафора, а реальность, которую скрывали даже от неё?

Хотелось разорвать письмо. Сжечь. Притвориться, что она никогда его не читала. Хотелось верить, что отец был безумен в последние дни и нёс чепуху. Но что-то внутри неё — холодное, трезвое, безжалостное — знало: это правда. Вспомнились обрывки разговоров. Недосказанности. Тени на лицах советников при упоминании Северной Империи. И мать, задыхающаяся в постели, с синими губами, шепчущая: «Не вини их, Ари».

Она всегда думала, что мать бредила.

Теперь поняла — прощалась.

Ариадна опустилась на землю. Свежий ветер трепал её спутанные волосы, донося запах дыма из догорающей столицы. Она смотрела перед собой невидящим взглядом и впервые за сутки не знала, кого ненавидеть больше. Империю, которая пришла мстить за сожжённую святыню? Отца, который скрывал правду? Дядю-канцлера, который, судя по письму, охотится за Сердцем Шторма? Или себя — за то, что жила в неведении, упиваясь привилегиями, и ни разу не спросила, какой ценой они оплачены.

— Эй, ты долго там? — раздался голос мельника. — Трогаемся через час. Если с нами хочешь — поторапливайся.

Ариадна поднялась. Сунула портрет и письмо в карман грубого шерстяного платья. Вдохнула. Выдохнула.

— Я не еду, — сказала она, выходя из-за поленницы.

— Чего так?

— У меня нет цели. А у вас — нет лишнего места.

Мельник пожал плечами. Он не стал спорить. В конце концов, чужая судьба сейчас никого не волновала.

Телега отъехала. Ариадна осталась на краю лагеря беженцев — босая, в колючем платье, с портретом мёртвой матери и письмом мёртвого отца за пазухой. Перед ней лежала дорога. Разбитая, ведущая на восток — туда, где, по слухам, собирала силы имперская армия.

Она ещё не знала, зачем идёт туда.

Может быть, чтобы сдаться. Может быть, чтобы мстить — но уже не за королевство, а за правду. Может быть, просто потому, что идти больше некуда.

Она сделала первый шаг. Потом второй. Босая нога ступила в холодную грязь, и Ариадна впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Вечером того же дня на перекрёстке Дальнего Холма остановился имперский патруль. Командир, молодой лейтенант с въедливыми глазами, опрашивал беженцев. Он размахивал листком с описанием: «Женщина. Около двадцати лет. Тёмные волосы. Благородная осанка. Была одета в чёрный шёлк. Особая примета — кольцо с гербом».— Капитан Вэлл лично приказал найти, — говорил он каждому встречному. — Кто укажет — получит золотой.. Но Ариадны среди беженцев уже не было. Только старуха, молившаяся у костра, сказала: «Была тут одна. Чернявая. Красивая, как смерть. Ушла на восток. Босиком».

Глава 4. В пасти дьявольского голода

Дорога не спрашивает, готов ли ты. Она просто лежит под ногами — и ждёт, пока ты сделаешь следующий шаг.

Три дня пути слились в один бесконечный, монотонный отрезок. Ариадна шла на восток. Шла через поля, превратившиеся в болота, через рощи, где деревья стояли голые, словно обглоданные кости, через заброшенные деревни, из которых жители ушли так поспешно, что оставили распахнутыми двери и недоеденный ужин на столах. Один раз она наткнулась на мёртвую лошадь — та лежала у дороги, раздутая, с остекленевшими глазами. Ариадна обошла её стороной и не оглянулась.

Она училась выживать. Училась быстро.

В первый день она чуть не потеряла сознание от голода. Во второй — нашла заброшенный огород и выкопала несколько замёрзших реп, которые грызла сырыми. В третий — старуха-беженка, ковылявшая в противоположную сторону, молча сунула ей в руки кусок вяленого мяса. Не спросила имени, не попросила платы. Просто дала и пошла дальше. Война сделала людей жестокими и милосердными одновременно, как перевёрнутая монета, всё время падающая разной стороной.

Голова была забита вопросом, на который пока не было ответа. Где найти Сердце Шторма? Без сердца организм не можем существовать, истощаются вены, жилы – истощается земля. Перед организмом природы нет равных. Люди – ему враги. Веньерлианцы – особенно. Имперцы хотят не мести. Они хотят спасения. Хотя одно могло просто сопровождать другое, быть его частью.

Ноги больше не болели. Они покрылись коркой засохшей грязи, царапинами и мозолями, которые лопнули и затянулись новой, более грубой кожей. Ариадна смотрела на свои ступни вечером третьего дня и не узнавала их. Это были не ноги настоящей леди. Это были ноги человека, который идёт, потому что остановиться — значит умереть.

На рассвете четвёртого дня она вышла к городу. Он назывался Приозёрск — небольшой торговый форпост на берегу Лунного озера, в полусотне миль от границы. Когда-то здесь кипела жизнь: приезжали купцы с севера, швартовались баржи, на рыночной площади торговали сушёной рыбой и мехами. Но теперь над озером стояла тишина. Не та уютная тишина предрассветного часа, а зловещая, напряжённая — словно сам воздух затаил дыхание. Ариадна спустилась с холма и вошла в город через восточные ворота. Вернее, через то, что от них осталось. Створки были сорваны с петель и лежали на земле, разбитые в щепки. Над аркой висел обгоревший флаг Веньерлиана — синий с серебряной птицей Рух. Край флага тлел, и тонкая струйка дыма поднималась к серому небу. Город был занят Империей.

Это стало ясно с первого взгляда. На улицах попадались патрули — по двое, по трое, в тех же тёмных доспехах, которые Ариадна запомнила по ночи падения. Имперские солдаты вели себя спокойно, даже лениво. Не грабили, не жгли. Просто прохаживались вдоль домов, заглядывали в лица прохожих, время от времени останавливали кого-то для проверки.

Ариадна опустила голову и накинула капюшон старого плаща, который стащила с чьего-то забора прошлой ночью. Он был велик, пах псиной и прелым сеном, но скрывал лицо и благородную линию плеч. Идти с гордо поднятой головой сейчас означало подписать себе приговор. Она двигалась вдоль главной улицы, сама не зная, что ищет. Еду? Ночлег? Информацию? Ответ на вопрос, который мучил её с момента прочтения отцовского письма?

Сердце Шторма. Живая душа народа, природы, самого человечества. Если отец говорил правду, то где-то в королевстве — или под ним — скрыто нечто, способное изменить ход войны. И дядя Хьюго охотится за ним. Если он получит Сердце, Империя покажется детской страшилкой. По крайней мере, так казалось исходя из письма. Каким образом сердце истощает земли Веньерлиана? Как это остановить? И возможно ли это? Может, все здесь давно обречены и в сопротивлении нет никакого смысла? Почему Хьюго не хочет спасти мир от вымирания?

Канцлер был человеком без совести и без границ – Ариадна знала это с детства, чего, к сожалению, не замечал её отец. Он улыбался ей на семейных ужинах, дарил дорогие подарки, но глаза его всегда оставались холодными, оценивающими. Как у змеи, прикидывающей расстояние до жертвы.

Нужно было найти тех, кто знает больше. Но кому довериться? Бывшим союзникам отца? Аристократам, которые переметнутся к победителю при первой возможности? Нет. Если чему и научила Ариадну эта война, так это тому, что золото и титулы не гарантируют верности. Остался другой способ – найти информацию из письменных источников. Только, где их искать? Или.. Можно поступить иначе. Совершенно иначе. Она ведь не единственная, кто за ним охотится?

Её размышления прервал запах.

Тёплый, густой, обволакивающий — запах свежего хлеба.

Желудок скрутило так сильно, что Ариадна согнулась пополам. Она прижалась к стене дома, пережидая спазм, и сквозь пелену слабости увидела вывеску. «Пекарня госпожи Лизетты». Окна целы, труба дымит. Живая.

Она толкнула дверь. Звякнул колокольчик. Внутри было тепло. Удивительно, невозможно тепло после трёх дней холода. Пахло дрожжами, корицей и чем-то ещё — уютным, домашним, почти забытым. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, полная, круглолицая, с мукой на кончике носа. Она месила тесто сильными руками и что-то напевала себе под нос. При виде посетительницы она остановилась.

— Ох ты ж батюшки, — выдохнула она, оглядывая Ариадну с ног до головы. — Девочка, ты откуда такая?

— Из Веньерлиана, — честно ответила Ариадна. Лгать здесь не было смысла.

— Пешком шла?

— Пешком.

Женщина — видимо, госпожа Лизетта — вытерла руки о передник и решительно вышла из-за прилавка.

— Садись. Вон туда, к печи. Сейчас.

Она усадила Ариадну на грубую деревянную скамью у печной стенки, сунула ей в руки кружку горячего травяного отвара и ломоть хлеба — ещё тёплого, хрустящего корочкой, мягкого внутри.

— Ешь, — приказала она тоном, не допускающим возражений. — И не вздумай давиться. Жевать медленно, не то желудок скрутит.

Ариадна откусила кусочек. Вкус был почти невыносимым — таким ярким, таким настоящим, что на глаза снова навернулись слёзы. Она жевала и плакала, а госпожа Лизетта стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с материнской тревогой.

— Из благородных, что ли? — спросила она вдруг.

Ариадна замерла с хлебом во рту.

— Не бойся, — усмехнулась пекарша. — Я тут двадцать лет булки пеку. Через мои руки прошло столько господ, что я их за версту чую. У тебя пальцы — не крестьянские. Слишком тонкие. И выговор — как у придворных. «Из Веньерлиа-а-ана», — передразнила она, растягивая гласные. — Наши говорят: «Из Веньерляна». Быстрее и без выпендрёжа.

Ариадна молчала, лихорадочно соображая. Бежать? Но куда? У неё нет сил. Да и женщина не выглядела враждебной.

— Я — начала она.

— Тсс, — Лизетта подняла ладонь. — Не говори. Мне не нужно твоё имя. Меньше знаешь — дольше живёшь. Но совет дам: если хочешь остаться незаметной, научись говорить, как простолюдинка. И не смотри людям в глаза так прямо. Так смотрят те, кто привык приказывать.

Ариадна медленно кивнула.

— Спасибо, — сказала она, стараясь проглотить аристократическую манеру вместе с хлебом.

— На здоровье. — Лизетта вернулась к своему тесту, но продолжала говорить — видимо, молчание ей надоело за дни оккупации. — Имперцы-то, они не звери. Которые здесь стоят — тихие. Дисциплина у них знаешь какая? Жёсткая. За мародёрство — расстрел на месте. Тут на днях один ихний солдат стащил у вдовы Клары серебряную ложку — так его перед строем выпороли и в штрафбат отправили. А капитан ихний, говорят, лично перед вдовой извинился.

Рука Ариадны, подносившая хлеб ко рту, замерла.

— Капитан? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Ага. Кайан Вэлл, так его кличут. Молодой, а уже целым легионом командует. Стоянка у них за городом, у Старой Мельницы. Готовятся дальше наступать, на восток.

Ариадна заставила себя жевать.

Кайан Вэлл. Вот как его зовут. Человек на вороном коне. Тот, кто сжёг её город. Тот, кто убил нет. Она сама не знала, убил ли он Марту. Может быть, это был другой солдат. Но он командовал. Он отдавал приказы. Она его ненавидела? Не знала. Она не знала, на кого списать смерти близких. Где искать виноватых? И кто из виноватых был действительно виновен? Но ясно было одно – Кайан Вэлл – убийца. Прямо или косвенно – уже не имеет значения. И она должна его ненавидеть.

— А что говорят о нём? — спросила, отхлёбывая отвар.

Лизетта пожала плечами.

— Разное. Солдаты его боятся и уважают. Офицеры косятся — говорят, он выскочка, не из имперской знати. Из простых поднялся, сирота вроде. Но воюет как демон. И дисциплина у него — звериная. Своих не жалеет, чужих — тем более. Но гражданских не трогает. Это правда.

Не трогает?

Женщина помолчала, вымешивая тесто, потом добавила тише:

— Хотя есть в нём что-то жуткое. Глаза — как у покойника. Холодные. Смотрит — будто душу вынимает.

Ариадна допила отвар. Поставила кружку.

— Госпожа Лизетта, — сказала она, тщательно подбирая слова, — вы не знаете, где можно найти работу? Я не могу идти дальше. Нужно переждать.

Пекарша окинула её долгим, изучающим взглядом.

— Работу? — она хмыкнула. — Для такой, как ты? Руки нежные, спина не гнутая Что ты умеешь?

— Читать. Писать. Считать. И — Ариадна запнулась. — И фехтовать.

Лизетта расхохоталась.

— Фехтовать! Ну и работёнку ты себе ищешь! — Она отсмеялась и вдруг стала серьёзной. — Ладно, слушай сюда. Читать-писать — это хорошо. Имперцы на днях вешали объявление: в комендатуру требуется писарь. Кто-то из прежних сбежал, бумаги в хаосе, а у них бюрократия — будь здоров. Платить будут мало, но кормить обещают. И главное — будешь сидеть в тепле, а не шататься по дорогам.

Ариадна долго смотрела на огонь в печи. Языки пламени плясали, отражаясь в её глазах. Работать на Империю. Сидеть среди врагов. Принимать от них плату, есть их хлеб. Месяц назад одна мысль об этом показалась бы чудовищной. Но сейчас Были ли они действительно врагами? Ариадна запуталась в правильной стороне. Кто враг: Империя, спалившая её родной дом, или здешняя власть, сделавшая подобное ещё раньше?

Сейчас это была возможность. Возможность быть ближе к информации. Возможность узнать, куда движется армия, где держат пленных, что известно о Сердце Шторма. Возможность однажды встретить Капитана Вэлла — не на поле боя, а в коридоре комендатуры. И, может быть, вонзить нож в его холодное сердце. За Марту. И за отца.

Или понять, что не всё в этой войне — чёрное и белое.

— Где находится комендатура? — спросила она.

Лизетта усмехнулась уголком губ.

— На Ратушной площади. Большое серое здание с колоннами. Не промахнёшься. Иди утром. Сегодня уже поздно, патрули ночью лютуют. Переночуешь здесь, в подсобке. Завтра дам тебе чистое платье — не моё, дочкино, она у меня выросла и уехала. Ты худая, должно подойти.

— У меня нет денег, — сказала Ариадна.

— А я и не прошу. — Лизетта ссыпала муку в квашню. — Ты, девочка, похожа на человека, которому должны многие. И когда-нибудь эти долги вернут. Вот тогда и заплатишь.

Ночью Ариадна лежала в тесной подсобке на тюфяке, набитом соломой. Из кухни доносился приглушённый храп госпожи Лизетты. Где-то далеко, за городскими стенами, выли собаки. А ещё дальше — в лагере у Старой Мельницы — горели костры Имперского Легиона. Она смотрела в тёмный потолок и впервые за много дней не плакала. Слёзы кончились. Вместо них внутри росло что-то другое. Холодное. Спокойное. Опасное.

Решимость.

Завтра она пойдёт в комендатуру. Завтра она станет писарем. Завтра она начнёт охоту.

На Капитана Кайана Вэлла.

На правду о Сердце Шторма.

На саму себя — ту, прежнюю, которая ещё не знала, что корона не стоит и ломаного гроша, если под ней нет правды.

В ту же ночь в лагере у Старой Мельницы Капитан Кайан Вэлл не спал. Он сидел за походным столом, изучая донесения. Среди них было одно, заставившее его задержаться. Он искал путь к Сердцу и, кажется, его нашел.

— Женщина, соответствующая описанию, замечена на восточном тракте, — прочитал он вслух.

Адъютант, стоявший у входа в шатёр, ждал.

— Босая, в крестьянском платье, но с благородной осанкой. Последний раз видели у поворота на Приозёрск.

Кайан отложил донесение. Приозёрск. Это в двух днях пути отсюда.

— Завтра выдвигаемся в город, — сказал он. — Проверим гарнизон. И заодно посмотрим, кто там прячется.

Глава 5. Ари из Веньерлиана

Самая опасная ложь — не та,

которую говорят врагу. А

та, которую повторяешь себе, пока

не начинаешь в неё верить.

Утро встретило Приозёрск мелким, надоедливым дождём. Он моросил с низкого неба, превращая улицы в грязное месиво, барабанил по крышам, стекал струйками с водосточных труб. Госпожа Лизетта выдала Ариадне обещанное платье — простое, тёмно-синее, с выцветшим передником и деревянными пуговицами. От него пахло лавандой и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим о чужом доме, чужой жизни.

— Дочка моя, Жанна, — сказала пекарша, поправляя воротник. — Уехала с мужем на юг, к тёплым берегам. Платье оставила. Говорила — не возьму, мол, там такая жара, что ходить буду в одной сорочке. — Она усмехнулась, но в глазах мелькнула тень. — Уже год вестей нет. Может, и доехали. Может, и нет.

Ариадна хотела сказать что-то утешительное, но не нашла слов. Война разрывала связи между людьми, как гнилые нитки, и никакие слова не могли их сшить обратно.

— Спасибо, госпожа Лизетта, — сказала она наконец. — Я верну долг.

— Вернёшь, когда сможешь. — Пекарша сунула ей в руки узелок с хлебом и сыром. — И помни: говори коротко. Не умничай. И взгляд держи ниже.

— Поняла.

Ариадна вышла под дождь. Холодные капли упали на лицо, и она поёжилась, натягивая капюшон. Плащ был тот же — краденый, пахнущий псиной. Но под ним теперь было чистое платье и странное, непривычное чувство. Будто она надела не одежду, а роль. Вторую кожу, под которой можно спрятаться.

Ратушная площадь нашлась быстро — в центре города, куда вели все улицы. Когда-то здесь кипел рынок, но теперь палатки стояли пустые, а мостовая заросла сорной травой. Лишь несколько горожан торопливо пересекали площадь, втянув головы в плечи, да у входа в комендатуру прохаживались двое имперских стражников.

Комендатура занимала бывшее здание городского совета — трёхэтажное, серое, с облупившимися колоннами и выцветшим флагом Веньерлиана, который так и не сняли. Просто поверх него прибили имперский штандарт — чёрное полотнище с серебряной волчьей головой. Два флага висели рядом, и это зрелище отозвалось в Ариадне глухой, бессильной яростью, которой ничего не оставалось, кроме как провалиться, исчезнуть перед врагом намного выше, перед тем, кому она проигрывала.

Сердце начало оттачивать свою работу быстрее, неординарно, покачиваясь от мелких шагов. Тревожность закралась под чистое девичье платье, выжигая на нем дыру в районе груди. Ариадна подошла ближе. Стражники — один рыжебородый, второй совсем юный, с прыщавым лицом — скрестили алебарды.

— Стой. Куда?

— Объявление видела, — сказала девушка, стараясь говорить «как простолюдинка» — короче, без плавных придворных интонаций. — Писарь нужен?

Рыжебородый оглядел её с ног до головы: оценивающе, как смотрят на товар на рынке.

— Писарь, говоришь? А грамоту знаешь?

— Знаю.

— И считать умеешь?

— Умею.

Он переглянулся с напарником, пожал плечами.

— Ладно. Заходи. Комната три, налево. Спроси сержанта Грегора. Он решает.

Внутри комендатуры пахло сыростью, чернилами и чем-то кислым — не то старым сукном, не то немытыми телами. Коридор был завален ящиками с бумагами, свёрнутыми знамёнами, каким-то военным скарбом. Сновали люди: офицеры с планшетами, писцы с заляпанными чернилами пальцами, солдаты, тащившие куда-то связки копий. Никто не обратил на Ариадну внимания. Она была тенью — маленькой, серой, ничем не примечательной.

«Комната три, налево».

Дверь была приоткрыта. Ариадна постучала костяшками по косяку.

— Войдите! — рявкнули изнутри.

Она вошла. Комната оказалась крошечной, заваленной свитками и гроссбухами до самого потолка. За столом, заваленным бумагами, сидел мужчина лет сорока — грузный, с багровым лицом и пышными усами, в расстёгнутом мундире имперской пехоты. Он что-то писал, яростно скрипя пером, и даже не поднял головы.

— Сержант Грегор?

— Ну я. Чего надо? — Он продолжал писать.

— Я насчёт должности писаря. Объявление на площади

Перо замерло. Сержант поднял глаза — маленькие, заплывшие, но цепкие. Осмотрел Ариадну так же внимательно, как стражник, только быстрее и профессиональнее.

— Имя?

Она запнулась на долю секунды.

— Ари.

— Просто Ари?

— Просто Ари. Сирота я. Фамилии нет.

Сержант хмыкнул. Отложил перо, откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом.

— Значит, сирота. Из местных?

— Из Веньерлиана. Была служанкой. Господа сбежали, дом сгорел. Добралась сюда с беженцами.

— И грамоту знаешь? — в его голосе звучало откровенное сомнение.

— Господа научили. Я вела хозяйственные книги.

Это было почти правдой. В детстве наставник Ариадны, старый сенешаль, учил её управлению поместьем на примере дворцовых счетоводческих книг. Скучнейшее занятие, которое она тогда ненавидела. Теперь оно могло спасти ей жизнь.

— Хозяйственные книги, — повторил Грегор задумчиво. — Ладно. Проверим.

Он порылся в ворохе бумаг, вытащил мятый лист и протянул ей.

— Читай.

Ариадна пробежала глазами по строчкам. Это был приказ о снабжении — перечень провизии для третьего батальона. Сухой, казённый язык, цифры, сокращения.

— «Приказ номер сорок семь дробь двенадцать, — начала она вслух. — Командование Имперского Легиона Южного направления предписывает выделить третьему пехотному батальону: муки ржаной — двести мешков, солонины — пятьдесят бочек, масла растительного — двадцать кувшинов»

— Хватит, — перебил Грегор. — Теперь перепиши.

Он пододвинул к ней чистый лист и чернильницу. Ариадна взяла перо — обычное, зазубренное, не то, что её золотое, оставшееся во дворце, — и аккуратно, старательно переписала текст. Почерк вышел чуть проще, чем она умела. Она нарочно сделала буквы менее изящными, добавила пару помарок. Простолюдинка не может писать, как аристократка.

Грегор взял лист, поднёс к глазам. Долго изучал. Потом кивнул.

— Сойдёт. Почерк у тебя бабий, но разборчивый. Лучше, чем у предыдущего — тот, крысёныш, сбежал, прихватив казённые деньги. Так что я тебя предупреждаю сразу: украдёшь хоть медяк — отправишься в штрафной лагерь. У нас с этим строго.

— Я не воровка, — сказала Ариадна.

— Все так говорят. — Сержант поднялся, грузно, как медведь из берлоги, и подошёл к полке. Достал оттуда толстую книгу в кожаном переплёте. — Вот. Реестр имущества гарнизона. Будешь вести учёт. Приход, расход, остаток. Каждую неделю — сверка с каптенармусом. Если цифры не сойдутся — крайней будешь ты. Ясно?

— Ясно.

— Жалованье — два медяка в день. Кормёжка в солдатской столовой, дважды в сутки. Жить будешь здесь же, в каморке при канцелярии. Там есть койка. Удобств никаких, но крыша над головой. Выход в город — только с разрешения. С имперцами не пререкаться, приказы выполнять, вопросов лишних не задавать. — Он строго посмотрел на неё. — Ты вообще понимаешь, куда нанимаешься?

— Понимаю, — тихо сказала Ариадна. — Но мне нужно есть.

Грегор моргнул. На мгновение в его заплывших глазках мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Прагматично, — буркнул он. — Это хорошо. Прагматики долго живут. Ладно, Ари-без-фамилии. Приступаешь прямо сейчас. Вон твой стол.

Он указал на заваленный бумагами угол. Там стоял покосившийся столик, колченогий табурет и лампа с треснувшим стеклом. Рядом высилась гора свитков, которую, видимо, не разбирали неделями. Ариадна молча кивнула и направилась к рабочему месту.

— И ещё, — окликнул её Грегор. — Если увидишь Капитана Вэлла — а он на днях приезжает с инспекцией, — держись от него подальше. Делай свою работу молча. Он таких, как ты, насквозь видит. И не любит, когда ему врут.