ЯВЬ. Том 1. Хроники рунного времени

Она свернула бересту трубочками, подошла к камню и положила их на гладкую поверхность. Выпрямилась, откашлялась и, чувствуя себя немного неловко, позвала:

— Гамаюны... милые, примите, пожалуйста, мои письма. Отнесите их тем, кому они предназначены: бабушке Анне в деревню под Муромом и профессору Львову в археологический лагерь, тут недалеко.

Тишина. Птицы на ветках замерли, глядя на неё своими синими глазами. Настя ждала, не смея шевельнуться. Она уже собралась спросить у Григория, всё ли правильно сделала, но в следующий миг одна из птиц — самая крупная, с золотисто-розовым оперением — легко слетела вниз. Она опустилась на камень, склонила голову набок, словно раздумывая, потом клюнула оба свитка, подхватила их когтями лап и, взмахнув крыльями, взмыла в небо. Остальные Гамаюны даже не шелохнулись, провожая её взглядами. Настя смотрела, как птица легко поднялась до самых верхушек крон и только потом заметила, что задерживала дыхание. Птицы на ветвях одобрительно защебетали и вернулись к своим делам.

— А как они... ну, доставят? — спросила она у Григория.

— По-разному, — пожал плечами тот. — Кому-то Гамаюн письмо прямо в руки кинет, кто-то найдёт его утром на подоконнике, а кому-то птица приснится и прочитает послание во сне. Бабушка твоя, если она знает о магии, скорее всего, увидит Гамаюна воочию у окна. А профессор... может, письмо само упадёт с неба в его палатку. Не переживай, они не ошибаются. Главное, что ты отправила с чистым сердцем.

Настя ещё раз оглядела поляну, вдохнула тонкий, тёплый запах горячего воска и молодой хвои, исходивший от птиц, и они с Григорием тихо покинули сад.

На обратном пути, проходя мимо одной из башен, Настя замешкалась, заглядевшись на резные наличники. Она машинально протянула руку, чтобы коснуться стены, но Григорий вдруг резко дёрнул её за рукав. В тот же миг каменная створка, скрывавшая проход, с глухим стуком захлопнулась — так быстро и сильно, что едва не прищемила ей пальцы.

— Осторожнее, — выдохнул Григорий. — Здесь всё меняется быстрее, чем кажется. Зазеваешься — и попадёшь не туда.

Постепенно Настя узнавала других учеников. Миша, долговязый ведун с руной сказителя, мог заговорить о древних временах так, будто сам их видел. Алёна, тихая и печальная, пришла путём Нави. Костя, из семьи магов, долго бунтовал против родовой силы, а теперь наверстывал упущенное с отчаянным упрямством. Были и другие — Иван, Марья, ещё несколько человек, с которыми Настя только начинала сходиться. Но именно они незаметно становились её миром.

А однажды вечером, сидя в трапезной, Настя не удержалась и спросила у Григория и подсевшей к ним Даши то, что её давно мучило:

— Слушайте, а почему нас так мало? Ну, магов, носителей силы? Я тут уже почти со всеми перезнакомилась, но нас таких здесь лишь человек тридцать всего.

Даша, рыжая хохотушка, пришедшая путём Нави, тут же оживилась:

— Сила даётся многим, но просыпается редко, зависит от способностей человека, плюс должны совпасть кровь, небо и событие. Это почти как лотерея.

— А многие и вовсе не доживают до Академии, — добавил Григорий. — За проснувшимися охотятся слуги Морока. Так что нас здесь немного — тех, кто дошёл.

Настя была ошарашена таким откровением. И в этот момент из-за угла вывернул старый домовой Проша. Он остановился, прищурился на неё, покачал головой и буркнул себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала:

— Ишь ты... Сложная у тебя дорога будет, девонька... Академия таких не сразу понимает...

Настя вздрогнула. Внутри всё похолодело. Что он имел в виду? Она хотела спросить, но домовой уже засеменил прочь, а Григорий лишь рукой махнул: «Старый ворчун, не обращай внимания». Но с тех пор Настя не могла забыть его слова. Они засели где-то под рёбрами, тревожным, холодным комком.

— А Наследники, по Прави? — спросила Настя, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Им легче, у них род за спиной, — кивнул Григорий. — Но и родовые линии прерываются. Войны, эпидемии... Многое утеряно. По всей Руси нас, может, пара тысяч наберётся. А здесь одновременно учится не больше двадцати-тридцати человек.

Настя слушала и понимала, почему мать так боялась, что её сила пропадёт зря. Она была одной из немногих, чья магия вообще успела проснуться, и она хотела использовать её правильно.

Дни были расписаны по часам. По утрам Мария Сергеевна объясняла ей природу рун и учила держать равновесие, потом Велимудр показывал, как чувствовать время — как ткань с напряжениями, смещениями и узлами. После шли более прикладные занятия: «составы» — так здесь называли зелья и настои по древним славянским рецептам, — и уроки воздействия на Явь. Главный наставник по Яви пока отсутствовал, и никто не объяснял почему.

Вечерами вся Академия стекалась в трапезную. Домовые без лишних слов подкладывали добавку, подливали взвар, над столами стоял смех, спорили о рунах и составах, а ставленый мёд делал разговоры теплее. Марья травила байки, Алёна улыбалась краешком губ, Миша вставлял свои мудрёные поговорки, а наставники порой подсаживались к ученикам, слушали, спорили, поправляли. Незаметно Настя стала чувствовать себя частью этой большой семьи.

Но каждый вечер, уходя в свою комнату, она думала об Артёме. Где он? Что с ним? Смог ли он найти путь? Выжил ли в лесу? Она пыталась спрашивать у Марии Сергеевны, но та лишь качала головой:

— Если суждено — придёт. Академия не отпускает тех, кто ей нужен.

* * * * * * * * * * * *

А на седьмой день, когда Настя после обеда вышла во двор, руна на запястье вдруг стрельнула — резко, как укол тонкой иглы, а амулет стал горячим. Настя замерла, прислушиваясь к себе. В следующий миг воздух перед ней дрогнул, и она увидела ЕГО.

Артём стоял у стены, которая ещё минуту назад была глухой и монолитной. Теперь же в ней зиял провал — неровный, светящийся изнутри слабым золотистым светом, словно кто-то прорубил окно в иной мир. Но свет этот был не ровным, а пульсирующим, а потом края провала начали оплывать, как восковые, и медленно смыкаться, затягивая проход. Каменная «рана» заживала прямо на глазах. Артём был бледен, под глазами залегли тени, одежда влажная от росы и вся порванная, волосы растрёпаны, на лице — царапины и порезы, будто нечисть всё-таки дотянулась когтями. Но он крепко стоял на ногах, смотрел на неё и улыбался.

Настя замерла, не веря глазам.

— Артём?! — крикнула она и бросилась к нему.

Она влетела в его объятия, чуть не сбив с ног. Он обхватил её, прижал к себе так крепко, что затрещали кости. Она чувствовала, как он дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

— Тише, тише, — шептал он, зарываясь лицом в её волосы. — Я здесь. Я дошёл.

— Как? — выдохнула она, поднимая заплаканное лицо. — Как ты прошёл?

— Сам не знаю, — сказал он устало. — Шесть ночей блуждал в лесу. Туман... он был везде. Я не видел ничего, кроме мглы. Тропинка, похоже, специально меня не туда выводила раз за разом. Мне казалось, что я схожу с ума. А потом начались кошмары — из тумана вылезали твари как из страшных сказок. Я бежал, сражался, потом опять бежал, опять сражался...

Он помолчал, сглотнул.

— Думал, сойду с ума. А на седьмую ночь увидел свет — маленькую точку в тумане. Пошёл на неё, вышел к стене Академии, ударил в неё кулаком — и, как бы это объяснить, руна вспыхнула так ярко, что кожа зашипела. После этого стена откликнулась и открыла светящийся проход. А ещё, когда я шагнул внутрь, из тумана за моей спиной вышел... леший. Только не тот, из лагеря. Другой, совсем старый, с бородой до пояса. Он оглядел меня и сказал: «Ты прошёл Путь Нави. Семь ночей сражался со страхами и страшилищами — и всё ради одной девы. И не сдался. Сила твоя проснулась — значит, ты наш. Ступай, там тебя ждут». А когда я обернулся, его уже не было.

Он повернулся боком и закатал рукав рубахи. На левой руке, на запястье, проступала бледная, едва различимая метка — сложный узор, похожий на щит. Та самая, что вспыхнула в момент его попытки войти вслед за Настей. Только теперь она стала чуть светлее, чётче.

— Проснулась, — прошептала Настя, проведя пальцем по краю. — Она настоящая.

— Ещё бы! И ты тоже, — улыбнулся Артём, принявшись целовать Настю.

Они ещё стояли, обнявшись, когда к ним подошла Мария Сергеевна. Она окинула Артёма внимательным взглядом, потом кивнула.

— Путь Нави. Редкий, но верный. Семь ночей в тумане выдержать — это тебе не шутка. Пойдём, молодец, надо тебя осмотреть и определить к наставникам. И переодеть, конечно, — добавила она, оглядывая его мокрую одежду. — Анастасия, подождёшь в трапезной. Через час он будет свободен.

Настя неохотно отпустила Артёма, но тот ободряюще сжал её руку:

— Я скоро.

Час в трапезной пролетел незаметно. Настя пила взвар, почти не замечая вкуса, и рассеянно слушала домового Прошу, который словоохотливо перечислял премудрости Академии. Но из всего его рассказа запомнила только одно: в Великих палатах есть зал наставников, куда ученикам хода нет. «Там такое хранится, — таинственно понизил голос домовой, — что иному и жизни не хватит разгадать, а другому — всю судьбу перевернёт. Свитки древние о Мороке, артефакты великой силы...»

Настя задумалась. Зал наставников — вот где, наверное, можно узнать правду о матери. Но как туда попасть? Проша только развёл руками: «Кто достоин — тому Академия сама дорогу покажет».

* * * * * * * * * * * *

Наконец дверь открылась, и вошёл Артём. Чистый, в простой льняной рубахе и тёмных портах — такая же одежда, как у других учеников. Выглядел он посвежевшим, хотя усталость всё ещё читалась в глазах.

— Зачислили, — улыбнулся он, подходя к ней. — Сказали, что руна на руке — защитника, воина. Буду учиться вас охранять, барышня.

Настя рассмеялась и чмокнула его в щёку.

— Комнату дали? — спросила она.

— Ага, сразу. Двенадцатая, вроде рядом с твоей. Так что теперь мы как бы соседи.

— Вот и отлично. Перекуси и пойдём, покажу тебе всё тут, раз уж ты теперь тоже ученик.

Пока он ел, Настя всё пыталась поймать его взгляд и разговорить. Но он молчал, только быстро ел, будто от этого зависело, удержится ли он здесь.

Лишь когда немного пришёл в себя, откинулся на спинку лавки, провёл ладонью по лицу и тихо заговорил:

— Туман... он не отпускал. Не просто вокруг был — путал. Вёл по кругу. И всё время подсовывал... разное.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Сначала вышел заложный покойник. Настоящий... как в старых сказках. Серый, распухший, в саване, лицо как будто водой размыто. Шёл молча — и холод от него такой, что дыхание перехватывает. Я от него пятился-пятился, наконец наткнулся на старую ограду... там кол торчал, осиновый. Схватил и ударил, просто чтобы отогнать. В этот момент руна отозвалась — как жар по руке прошёл. И его будто рассыпало... как труху. Я тогда и понял, что это не просто лес.

Он сжал пальцы, будто снова держал тот кол.

— Дальше хуже. В лесу меня окружили... сначала думал — девки. А потом понял — нет. Мавки. Худые, волосы спутанные, лица бледные, а глаза жёлтые, как у зверя. Они не нападали сразу — ходили кругом и пели. Тихо... но от этого пения в голове всё плывёт. Хочется лечь и не вставать. Я начал швырять в них камни, ветки — что под руку попадалось — пытался сбить. Две отступили. А одна кинулась... уже почти вцепилась. Я руку выставил, оттолкнуть — и в этот момент руна снова отозвалась, будто сила через руку прошла. Я её просто отшвырнул... и она провалилась в туман как в болото.

Он говорил уже глуше, медленнее.

— После банник попался. Развалины какие-то... баня старая. И оттуда — пар. Чёрный, густой. Не видно ничего, а дышать нечем. Он как живой — лезет в рот, в нос, душит. Я сначала назад пытался сдать... а потом понял — если отступлю, там и останусь. Нашёл горящую ветку, сам не помню где... и пошёл вперёд. Прямо в этот дым. Размахивал, чтобы не подпускать. И он... даже странно, отступил, дал пройти. Как будто не любит, когда на него прут.

Артём на мгновение замолчал, потом продолжил тише:

— Кикимора попалась потом. Выволоклась из тумана — сгорбленная, в лохмотьях, волосы как тина. Не бросалась — просто встала на дороге и уставилась. От этого взгляда появлялось только одно желание — лечь прямо здесь и не вставать. Я держался со всех сил. А она только тихо шипела — и земля под ногами становилась всё более вязкой, как болото. Ноги тянет вниз, не вытащить. Я тогда... не знаю... шаг — и всё... просто упёрся во что-то, что не пускает. Напрягся изо всех сил, и вдруг меня отпустило, а сам я провалился вперёд. Обернулся — а её уже нет.

Он выдохнул.

— А под конец... Яга. В ступе вылетела из тумана — резко, с воем. Костяная нога стучит, метлой хлещет, глаза горят. Прямо передо мной села, оскалилась: «Не пройдёшь!» — и тянет к себе, как крюком. Я понял — подойду, и всё... сожрёт.

Он сглотнул.

— Я уже ногу вперёд дёрнул, ещё полшага — и всё... и в этот момент рукой махнул, сам не понял как. Просто оттолкнуть хотел. В воздухе передо мной черта легла... потом ещё одна, крест-накрест. И она вспыхнула — не ярко, но как стена встала. Яга налетела — и её отшвырнуло, будто ударилась. Завыла, отпрянула...

Он на секунду посмотрел на свою руку.

— Потом мне уже здесь сказали наставники: я, оказывается, руну начертал. Защитную. Без магических слов, без знания — но правильно. Потому она и не прошла.

Он снова выдохнул, возвращаясь в тот момент.

— Яга ещё зыркнула... зло так. Но больше не полезла. Крутанулась в ступе — и ушла в туман.

Он снова замолчал, потом добавил уже совсем тихо:

— А потом туман впервые начал светлеть — как будто каждая ночь и каждый страх отмеряли своё. На седьмую ночь меня, наконец, выпустили к стене. А дальше ты уже знаешь.

Настя смотрела на него, не отрываясь.

— Ты их... убивал?

Артём покачал головой.

— Нет, не думаю. — Он чуть хрипло усмехнулся. — Я просто не дал им себя остановить.

— Ты мой герой, — выдохнула Настя. Подняла на него влажные глаза и уже тише добавила: — Я люблю тебя.

* * * * * * * * * * * *

Потом Настя повела Артёма знакомыми тропами: показала Великие палаты, книгохранилище, колодец с живой водой и Дуб с Котом-Учёным. Пантелеймон Михалыч на этот раз поднял голову и окинул Артёма долгим взглядом, после чего вернулся к своим дощечкам. Кот, увидев Артёма, прищурился и изрёк:

— Этот уже тут? Двое — это сила. Но берегитесь, идёт тьма.

Артём удивлённо уставился на говорящего кота, но быстро опомнился, поклонился и сказал с уважением:

— Здравствуй, мудрейший. Благодарю за предупреждение.

Кот внимательно на него посмотрел, потом довольно мурлыкнул, дёрнул хвостом и продолжил своё шествие по цепи.

— Молодец, — шепнула Настя. — С ним надо очень почтительно. Он здесь главный хранитель мудрости.

Кот, словно услышав, довольно заурчал.

К ужину они вернулись в трапезную.

— Пойдём, познакомлю тебя со всеми, — сказала Настя, беря Артёма за руку. — Ребята, это Артём. Он теперь тоже будет учиться здесь.

За столом сразу завязался разговор, и Артём быстро стал своим.

После ужина они сели у колодца. Небо над теремами окрасилось в розовый и золотой, где-то вдали ухнула сова.

— Знаешь, — сказал впечатлённый первым днём Артём, — я думал, что магия — это что-то вроде фокусов. А это... это целый мир. Со своими законами, своей историей.

— И своей опасностью, — добавила Настя. — Морок уже просачивается в Явь. Он где-то рядом, я чувствую. И Академия, мне кажется, это тоже чует...

— Справимся. Вместе. Дай только разобраться во всём.

Она взяла его за руку, и руна на его запястье мягко засветилась серебром. Артём почувствовал, как отозвалась её руна.

— Светятся, — прошептал он.

— Значит, руны слышат нас. И чувствуют то же, что и мы.

Вдруг с Дуба раздалось мурлыканье. Кот, свесившись с ветки, произнёс:

— Любовь — это сила, но и испытание. Помните это, когда наступит тьма.

Они переглянулись и улыбнулись молча. Слова вдруг стали лишними. Настя сжала его руку — и уже не отпустила.

— Пойдём, — тихо шепнул ей прямо в ухо Артём.

Она только кивнула. Дверь её светёлки закрылась почти беззвучно.

Ночью Настя проснулась оттого, что руна на запястье вдруг отозвалась тревожным жжением. Она села на кровати и машинально сжала амулет. За окном было тихо, только в глубине леса глухо ухнула сова.

Но тревога не уходила — наоборот, росла, будто кто-то незримый нащупал в темноте тонкую нить и осторожно потянул за неё. Настя подняла руку к свету. Руна ещё тлела слабым золотом — и ей на миг показалось, что в самой её сердцевине дрогнула крошечная тёмная жилка.

Она моргнула — и та исчезла. Раньше, чем Настя успела позвать Артёма. До рассвета Настя так и не сомкнула глаз.

Глава 12. Время и звёзды

Утро началось с привычного гула — далёкого, мягкого, похожего на звон невидимого колок