Сказки из шерсти: Тайны лесных сердец

Алина Бакурина

Сказки из шерсти: Тайны лесных сердец

Бабочки

Однажды в одном одиноком животе завелась бабочка. Блёклым окрасом она выделялась в сумерках живота пятном, беспокоила его, была намёком на грядущие перемены. Билась о стенки рёбер, короткими лапками щекотала поверхность, порхала по пространству. Потом что-то случилось, перемена в животе сделалась более явной: к бабочке присоединилась ещё одна, а за ней третья...

Чем больше бабочек рождалось в животе, тем замысловатее курчавились на их крыльях узоры, переливаясь блестящими вкраплениями. Сложнее становился и танец крылатых цветков: бабочки парили, обозначая геометрическими фигурами переживаемые эмоции.

Внутри живота бурлил пир: бабочки пускались в пляс, заставляя живот трепетать и светиться изнутри. Влекомые эйфорией, они были дружны и едины в выражении восторга своего рождения.

Но вот, одна за другой, бабочки обнаружили, что сёстры их пропадают. Как бы не старались они сохранять праздничное настроение, красоваться роскошными, будто окрашенными борецкой росписью, крыльями и водить хороводы – приумножаться бабочки перестали. Игнорирование проблемы не помогло, а усугубило ситуацию.

Исчезновения продолжались. В животе создалось угнетённое настроение. Более того, крылья некоторых бабочек слабели с каждым взмахом, контур приобретал угольный цвет, они искрились, а после тлели едва заметными огоньками.

Здоровые, с неиспорченным окрасом, старались держаться от тлеющих бабочек подальше. Боялись, что явление заразно, и, если они отгородятся, то подобного с их крыльями не произойдёт.

В полёте заболевших бабочек оранжевой вспышкой охватывал огонь. На короткий миг пламя делало горящую бабочку самой яркой и примечательной. Никто не смел отвести взгляд от столь жуткого и удивительно-прекрасного зрелища.

После такая бабочка рассыпалась пеплом, горечь которого доходила до неведомых глубин, куда-то в область рёбер. Вне живота их жизнь заканчивалась, перетекала во что-то другое, щемящее грудь и похожее на выдвинутые кошачьи когти.

Выжившие бабочки вели себя осторожнее: держались вместе, с недоверием относились к новым, которые вскоре перестали рождаться. Взмахи крыльев отличались теперь робостью, осторожностью. Каждая боялась, как бы её крылья не поразил зловещий угольный контур, предрекающий скорую смерть.

Убывая с каждым днём, бабочки боролись за жизнь, как умели. Им отчаянно хотелось жить, продолжать радоваться, не прекращать танец внутри живота.

Некоторые бабочки не сгорали, но их постигала ужасная участь. Со временем их крылья как бы выцветали. Узор стирался так же, как время съедало краску со старых шкатулок.

Обесцвеченные бабочки радовались, что избежали грустной участи самых красивых, чьи крылья воспылали огнём. Но, влача жалкое существование, не имея возможности блистать и веселиться, поняли, что лучше бы сгорели. Без праздничного окраса крыльев и кружащих голову танцев их жизнь лишилась смысла.

Одна за другой бабочки исчезали, безжизненным серым пеплом оседая на дно живота. Эпидемия пощадила единицы: сделала их робкими, одинокими, лишёнными воли и надежды на возвращение в жизнь, внезапно наполнившуюся страхом.

Особенно холодно и тоскливо стало оставшимся обесцвеченным бабочкам после того, как малиновым огнём догорели их последние сестры, обладающие лилово-изумрудными крыльями-хамелеонами.

Убитые утратой, они искали утешения в компании друг друга. Жались ослабевшими крыльями к ещё более хрупким, создавая единый комок отчаяния.

Так и обитали бабочки во мраке, пока внезапно крылья одной не запылали сотканным из множества оттенков орнаментом, который засиял и осветил живот новым трепетным чувством.

Бабочки оживились. В их сердцах затрепетала хрупкая надежда на счастье. Их крылья окрепли, расцвели, каждая пара своим рисунком. Разлетевшись по животу, бабочки обрели силы на исполнение чарующего танца, вызывающего приятную щекотку.

Однажды…

Девушка и лис

В душе одной девушки царила вечная зима. Её кожа была бледной и тонкой, как пергамент. Колкие снежинки-мурашки бродили по рукам, проникали в тонкие сиреневые вены, что узорами оплетали тело и завязывались в узлы. Сцепившись между собой, эти снежинки пронзили холодом всё её нутро, сковали хрустящим льдом чувства. Сердце в груди билось слабо и неуверенно, плохо прослушиваясь через плотный слой невидимого снега, что заслонил холодную душу от мира яркого, светлого, солнечного.

Захотелось девушке приручить огонь, чтобы получить немного живого тепла. Мечтала растопить запрятанное в снега сердце, зажечь в нём живую искру, пробудиться от сковывающего мороза. Зацвести, раскрыться, как распускаются по весне первоцветы. Хоть на короткое мгновение познать внутреннее тепло и засверкать изнутри пробудившимся ото сна солнцем.

Обнаружив, где живёт огонь, прежде чем приступить к знакомству, она немало времени провела в наблюдениях за ним. Прежде всего хотелось узнать, как горит тот, чья жизнь наполнена теплом и светом.

Сначала следила издалека за пылающими пожарами, что устраивало рыжее бестия в заброшенных сёлах и заболоченных гнилых лесах. Смотрела, как горела, трескалась и хрустела сухая трава, стреляя искрами. Как оставлял он после себя шрамы чёрной копоти по земле. Не пугал огонь её, всё равно хотела приблизиться.

Начала зажигать в доме ароматные свечи. Нерешительно и оттого ласково проводила ладонями над столбиками огня. Пламя пощипывало кожу, но она терпела. Руку отдёргивала только тогда, когда кусаться начинало, жалиться.

Огонь тоже наблюдал за ней. Её холод не пугал его пламя, а вызывал ответный интерес. Возможно ли растопить эти руки, это сердце, и не причинить им вреда?

Желание подружиться объединило их. С любопытством тянулся он, будто острой мордочкой, к протянутым ладоням. Научился не обжигать языком пламени руки, а только нагревать кожу. После – отстранялся, почти гас, танцуя на свечках.

Невозможная дружба укрепилась в особенно холодное время для девушки. Огонь, чтобы быть всегда рядом, обратился в огненно-рыжего лиса. Днём сопровождал свою подругу везде и всюду. В глазах-угольках загорались искры, следы оставляли россыпь пепла, которая разлеталась от пушистого рыжего хвоста. Ночью сворачивался плотным комком и обращался в жаркий костёр, потрескивая заботливо подготовленными дровами.

Несмотря на то, что лис всегда был рядом с девушкой, дотронуться она до него, сколько не пыталась, не могла. Рыжая шерсть наливалась пламенем, каждый волосок лиса обжигал. Только с виду казалось, что к ней легко прикоснуться, провести ладонью, зарыться ледяными пальцами в живое тепло, схватить и прижать к сердцу, чтобы растопить его.

Но жар лиса не мог проникнуть девушке в душу, согреть. А порой, боясь обжечь и её тело, огненный зверь становился совсем маленьким, размером с уголёк, из которого вот-вот исчезнет тепло, заменив пылающие пожары седым пеплом.

В такие моменты дым подхватывался ветром и летел в ясное, отражающее холод небо. Дух лиса скользил по стволам деревьев, въедаясь в кору, растворялся в пространстве, частицами оседая на плечах девушки, оставляя в её волосах щекочущий ноздри запах гари.

Давая к себе прикасаться и сдерживая свою истинную сущность, сущность вечно голодного пожара, лис старался не обжечь девушку. Огненные пряди становились седыми, тлея и осыпаясь намёрзлую землю.

В такие дни он казался ей ближе, чем когда-либо. Пальцы больно обжигала поредевшая рыжая шерсть, но, прикоснувшись к ней впервые, девушка ощутила тепло и, наконец, согрелась. Её холодная кровь накалилась, бурными реками побежала по жилам, закипая и стремясь к самому сердцу.

С каждым прикосновением ей становилось всё теплее. Слои снега оттаяли, водой вышли через слезы. Глухой ритм сердца стал отчётливее, оповещая о пробуждении, конце зимы внутри скованного морозами нутра. Девушка почувствовала себя тёплой, проснувшейся, живой.

Временами лис сжимался в едва тлеющий огонёк, согревая ей душу столько, сколько нужно. Но обретать потом свою прежнюю форму, разрастаться снова в горящего, ярко-огненного лиса, ему становилось не по силам. Дым, исходящий от него, чернел и клубился, потускнели в глазах-угольках искры. На пальцах девушки после прикосновений к огненной шерсти оставалась пыль пепла.

Испугавшись, девушка перестала трогать лиса. Она не хотела, не могла потерять его. Понимала, что её желание согреться испепеляет его. Больше добротой лиса пользоваться было нельзя. Их дружба спасала её, но причиняла боль ему.

Им пришлось покинуть друг друга. Вдали от неё, занятый привычными делами, лис обретал силу – горел жарко, как и дано необузданному огню. Но наступало время, когда в горячую душу его прокрадывалась невероятная тоска по девушке. Заскучав, он глядел на неё с фитилей, и, не выдерживая разлуки, срывался с горящих свечей, обращаясь лисом. Печаль разрывала сердце его. Но он не мог отдать часть себя ей, при этом оставшись собой.

Так и дружили они – ледяное сердце и дух пламени, не решаясь расстаться навсегда, но и не в силах преодолеть невозможное. Горел огонь лиса в пахучих свечах, светлых в ночи кострах, отражаясь в ледяном блеске глаз девушки, которая хотела согреться.

Колдун и Чародейка

После множества деревенских распрей и пересудов, бурь в избе и ссор за порогом, громких столкновений самых потаённых глубин двух характеров – колдун и чародейка расстались. Загорались сырые леса, твердели болота и мёрзли первоцветы от гнева и поганого характера колдуна. Смолкали птицы, опадали листья, вода становилась отравой от подавленности и задетых чувств чародейки. Оба не так себе представляли совместную жизнь, думали, что сладят, примирятся, вытерпят друг друга во имя любви.

Колдун принялся за уничтожение быта первым. В излюбленной манере ранить, где болит, разрушать, где ветхо. Чародейка, будучи вспыльчивой и обидчивой по натуре, вдруг почувствовала вину в том, что не сумела совладать, обточить, как вода камень, характер колдуна.

Притом пакость любую могла она стойко стерпеть от любимого, а он, за терпение её, злился пуще, чем должно. После одной из громких ссор, с воем протяжным и осуждениями до седьмого колена, собрал вещи, оставил записку, что любит, но жить с ней не может, исчез колдун из жизни чародейки как-то по утру.

Холодно тогда было для поздней весны, сыро. Напустил колдун тумана на тропы, заслонил просветы в лесу еловом, чтобы ни найти, ни вычислить, ни разглядеть невозможно было.

Разозлилась чародейка. Махнула рукой на птиц, чтоб не трещали, задумалась. От испуга, что навсегда ушёл, переломилось что-то внутри женщины. Из избы не вышла, а в тумане, что за собой он на прощание оставил, заблудилась всё равно.

Колдовские способности на время оставили чародейку – горечь всю силу отравила. Записку его бессовестную сожгла вместе с немногочисленными вещами, но возвращения ждала ежедневно. Хоть бы весточку какую прислал: как он, что с ним, собирается ли обратно… Но весточки не было. Чародейку истощала тоска. Укреплялась гнилыми, но цепкими корнями мысль о том, что забыл её колдун без особых усилий.

Чуть только в себя приходить начала, из первых сил своих, чувств надрывных, наколдовала чародейка щенка. Складного, с лоснящейся шерстью, висячими ушами и хвостом-баранкой, которым он неумело скорее дрожал, чем вилял. Обняла, приласкала, а после отправила наивного на поиски колдуна. Остудить его пыл и вернуть домой.

Щенок помчался на поиски возлюбленного хозяйки, шумно вдыхая не столько ноздрями, сколько телом запахи путанных троп да чувств человеческих.

Чародейка томилась в избе от ожидания, ломала пальцы, волновалась. Дела забросила. Часть её путешествовала по лесу вместе с щенком. Невидимые нити тянулись от щенка к сердцу её. Оценит ли колдун жаркое, преданное стремление найти его?

Долго искать не пришлось. Щенок вернул колдуна домой: целого, невредимого, в хорошем расположении духа.

Помирились, вновь приладились друг к другу, зажили спокойнее. Но новая вспышка ссоры не заставила себя ждать. Нагрянула нежданно-негаданно. Неизбежно. Колдун снова оставил чародейку, выплюнув на неё напоследок всё накопившееся недовольство родом людским. И чародейка, и щенок злобы такой испугались. Испугались, что в ответ на мольбу остаться, ударит их колдун ни рукой, так словом. Проводили колдуна молчаливыми взглядами, неподвижными позами. Щенок чуть было не рванул за ним за порог, но осёкся, струсил.

Колдун пропал, а чародейка, разрыдавшись, распалась острыми осколками печали на части. Горло сжимала тревога. Вдруг во второй раз он покинул её навсегда?

От отчаянья принялась колдовать. Щенок заворожено смотрел, как из-под дрожащих ладоней её появляется молодой пёс. Был он крупнее щенка, но в глазах светилась покорность, готовность заискивать, жаться к земле, показывать брюхо. Если нужно выть, пока ни обратят внимания, ни пожалеют. Такого больше хочется защитить, чем обидеть. Не успела чародейка выпустить из рук создание своё, утешить лаской, как пёс умчался вслед за колдуном.

Скуля и извиваясь, привёл пёс колдуна домой под вечер осеннего дня. Прижалась чародейка к колдуну, а пёс долго путался под ногами, лаял, не сводил с найденного глаз, страшась потерять из виду – вдруг опять пропадёт. Посветлело в избе, покой и радость заполнили стены дома.

Третья ссора случилась спустя несколько морозно-скрипучих зим. Ясные друг другу, как январское небо в канун Рождества, колдун и чародейка, казалось, научились жить рядом и любить тихо. Но на дни ясные обязательно придётся одна вьюжная, леденящая кровь ночь. Ссора звенела весенним треском льда на озёрах, вонзалась острыми сосульками в наболевшие места, заметала метелью всё хорошее.

Колдун, не изменяя себе, ушёл без объяснений. Чародейка впала в бешенство скорее, чем испытало сердце другие чувства. Щенок с псом, переглядываясь, тихо скулили в углу. Кипя от гнева, создательница их наколдовала огромного, злобного кобеля с клыками острыми, внешностью вызывающей, жуть нагоняющей.

Остервенело разбрасывая по избе вещи, она задавалась вопросом, зачем ей такая любовь, а главное – за что? Сколько ещё частей ей оторвать от себя, чтобы колдун перестал разрушать их общее счастье и её саму?

Нашёл кобель колдуна быстро. От лая грозного, что вместо зова домой лес сотрясал, дрожали деревья, сбрасывая рыжие иглы на землю. Разбегались по норам, путая чужие со своими, звери. Одни птицы равнодушно покачивались на ветках – петь они уже давно перестали. Сомкнув зубы острые на рукаве, привёл кобель колдуна в избу с гордым видом. Злоба его напускной была, сам он ласки желал, как и пёс со щенком.

Для собак главным являлось колдуна чародейке вернуть. Счастье вновь восстановить удалось, но щенок и пёс, страхом потери запуганные, то и дело на кобеля косились. Тот тоже нежен был с колдуном, но по-своему – с опаской и готовностью напасть. И за руку цапнуть мог, и зарычать утробно, если не так что.

Жизнь в избе текла привычным, всеми выученным и вымученным руслом. После пережитых горестей потерь и радостей возвращения чародейка обнаружила в себе дремучую, подавленную усталость. Она знала, что обязательно настанет день, когда колдун сгинет. По болотам бродить или счастья какого искать – всё равно ей стало. Любила она его не меньше, чем прежде, и он к ней сердцем накрепко привязался, но природу не обманешь.

В четвёртый раз, когда колдун ушёл почти что без причины, – ссоры со временем перестали тешить и раззадоривать обоих, столько слов они наговорили друг другу, что и без объяснений всё ясно, как день, было, – чародейка по привычке за колдовство взялась, и родилась в руках её волчица.

Брошенная женщина перестала понимать, что чувствует. Нужно ли ей повторять это мучение снова? Отрывать от себя очередную часть души? Сколько там, внутри, осталось не истерзанного?

Ужасающе спокойная, тихая волчица сверкнула холодными глазами. Как бы нехотя направилась за порог, но остановилась. Осуждающе взглянула, как глядят на детей, не ведущих, что творят, на всех собак по очереди, и улеглась у ног хозяйки.

Глядя на волчицу, внешне равнодушную, но таящую в себе огромную силу, что сдерживала, не выставляла на показ привязанность, злобу, отчаянье, любовь, чародейка подивилась собственному созданию.

Новая подруга, часть её самой, заняла мысли и время чародейки. Она была призвана охранять покой хозяйки, помочь силы восстановить, а не на колдуна их исстрачивать. О себе помнить. О том, что есть на свете жизнь и жить её можно, не разбирая себя на кусочки. Чародейка пока ещё не осознавала, что подсознательно создала волчицу для того, чтобы та не позволила колдуну вернуться.

С тех пор свора никуда не убегала, но, в тайне от волчицы, собаки надеялись на то, что когда-нибудь порог избы вновь переступит тот, кому отдали они сердца свои. И останется с ними навсегда.

Львица

Спасаясь от послеобеденной жары в прохладной тени акации, дремал прайд. Тушу обглоданной зебры окружили мухи и мелкие мошки. Насытившись, хищники улеглись подле неё, облизываясь и щуря глаза. Сытость сделала их сонными.

Молодая львица опоздала к обеду, охотясь отдельно от прайда. Поживившись нерасторопным зайцем, она утолила голод, но в желудке осталось свободное место. Помимо неё ещё несколько молодых особей не успели полакомиться общей добычей. В отличие от молодой львицы они пока не вернулись с прогулки. От зебры почти ничего не осталось – нетронутой была только мясистая часть бедра. Львица, недолго раздумывая, решила, что это бедро – именно для неё.

Не успела она удобно пристроиться и раскрыть пасть, как рядом появилась другая львица, постарше. В глазах старшей светилась полная уверенность в том, что бедро на косточке оставлено для неё. Молодая львица мысленно возмутилась такой наглости, ведь ещё издали настроилась на то, что съест остатки в одиночестве.

Не намереваясь уступать, она огрызнулась, обнажив клыки. Старшую львицу такой выпад не напугал. Она ощетинилась в ответ, загривок полосами собрался на шее.

Пригнувшись к земле, львицы не сводили друг с друга глаз. Почти одновременно метнулись к туше, набросившись на лакомую часть зебры. Каждая тянула бедро на себя, не желая уступать сопернице.

Заспанные львы и дремавшие львицы вдруг проснулись и уставились на происходящее. Бедро никого не интересовало, прайд был сыт. Развернувшиеся события отлично скрасили им послеобеденный отдых. Всё лучше, чем без дела лежать и наблюдать за летающими над тушей мухами.

Молодая львица в спешке ухватилась за выступающий край бедра, но успела сдвинуть челюсть и крепче ухватиться за основание кости. Старшая заняла менее выгодное положение. Она встала в устойчивую стойку и рывком дёрнула за конец кости бедро на себя.

Борьба длилась долго. Ни одна, ни вторая львица не думали сдаваться. Обе пожирали друг друга взглядами, утробно рычали. Выпущенные когти прорубали в земле глубокие следы. Угрозы не помогли. Львицы затихли, сосредоточившись на удержании позиций.

В саванне наступил полдень. Солнце жарко пекло, опаляя шерсть огнём. Распуганные внезапной стычкой мухи вернулись, закружили вокруг морд львиц. Пристраивались под глазами, лезли в уши, щекотали лапками ноздри. Соперницам нестерпимо хотелось встряхнуться, но обе терпели.

Молодая львица, чтобы не отвлекаться на мух и другие внешние факторы – уставившихся на них львов, исподтишка наблюдающих львиц, – задумалась, отстранилась.

Сосредоточилась на привкусе крови во рту, которая железно-сладким соком выделялась из мяса. Вскоре это ощущение прошло. Горло сковала жгучая засуха. Соперница нарушила мнимый покой и попробовала обмануть. После долгого неподвижного стояния на месте, как и в первый раз, рванула кость на себя.

Молодая львица расслабилась и безвольно, всем весом повисла на другой стороне, до кости прокусывая мясные слои. Челюсти её сомкнулись железными тисками. Ни один капкан не смог бы потягаться с ней в силе сжатия. Капкан лишь безжизненная вещица, в то время, как челюсть львицы наполнена волей и диким звериным упрямством. Она вела единственно верную для себя стратегию борьбы – ни при каких обстоятельствах не разжимать челюсти. Чтобы не случилось.

Тело её стало тяжёлым, обмякло. Мысли из головы испарились, челюсти от напряжения не чувствовались.

Расслабиться. Не разжимать челюсти. Расслабиться. Не разжимать челюсти.

Выбранная установка помогала до тех пор, пока её разум не пронзила простая, но вносящая раздор в выбранный подход мысль:

А зачем я это делаю?

Я что – настолько голодная? Нет. Это последний кусок добычи, и поесть мне удастся не скоро? Нет.

Я хочу доказать этой львице, что сильнее? Да, возможно.

Делаю ли я это из принципа и вредности? Вполне на меня похоже.

А вдруг эта львица, в отличие от меня, вообще ничего сегодня не ела? Выходит, я, сытая, отнимаю у неё возможность поесть?

Размышления молодой львицы прервала старшая очередной попыткой вырвать добычу. Но она настолько напрягла челюсти, снова повисла на кости тряпкой, при этом сохраняя устойчивость в ногах, что рывок не возымел ожидаемого воздействия.

Прерванный поток мыслей молодой львицы без труда восстановился, стал назойливее вселять сомнения. Вызывал тревожность. Сбивал сердечный ритм.

Раз бедро ей так нужно, раз она за него так отчаянно борется, а мне оно не нужно, следовало бы разомкнуть челюсти. Но вдруг она сыта точно так же, как я, а может, даже больше… Как тогда быть?

Почему именно я должна уступить ей, а не она мне?

Молодая львица приоткрыла глаза, оглядела соперницу, силясь через её внешний вид ответить на мучавшие нутро вопросы. Складное, поджарое тело. Вроде не голодает. Всё с ней в порядке.

Старшая львица вызывающе посмотрела в ответ. Обе нахмурились, так, что между бровями образовались глубокие складки.

Тогда пусть уступит, ведь я первая увидела остатки туши.

Львицы переглядывались время от времени, забыв про мух, жару, время. Иногда тяжело вздыхая, незаметно переминались с ноги на ногу.

Хвост молодой львицы нервно хлестал по земле, поднимая клубы пыли. Мысли приняли другой, ещё более неожиданный поворот.

Мы уже долго стоим. Если разомкну челюсти, потому что решила, что бедро мне всё-таки не нужно, это будет выглядеть так, как будто я устала и сдаюсь...

Она не знала, как поступить. Азарт борьбы, что ударил в голову адреналином и растворился в крови, мчась по венам, сменился сомнениями и неуверенностью в смысле совершаемого поступка.

Младшая львица перестала понимать, зачем ей нужен кусок пролежавшего несколько часов под беспощадными лучами солнца мяса. Ещё больше не понимала, по какой причине должна его выпустить из пасти. Она стала заложником принципов и упрямства.

Объяснив себе самой, почему ей не нужно бедро, поверив в причину и почти не желая иметь с этим куском никаких дел, всё равно боялась отпустить его, потому что старшая львица и наблюдающий за битвой прайд, не зная её мысли, могут придумать свои, понять её поступок по-своему. А ей ни в коем случае не хотелось выглядеть слабее. Стать той, кто оступается от своего, и плевать на то, что оно ей уже не нужно.

Младшая львица оказалась в ловушке. Злилась на весь мир, на сложившуюся ситуацию. Распускала, втягивала стальные когти.

Вдруг она перестала соображать, будто кто-то поставил происходящее на паузу. Провалилась в темноту, в небытие, в то, чего не существует. Это был сон наяву. Может быть, он охватил её из-за усталости. Может, она потеряла сознание.

На саванну опустились сумерки. Поднялся ветер. Спустя вечность младшая львица приоткрыла глаза. В голове прояснилось. В чувства её привели невыносимая боль в мышцах, судорога в челюсти.

Напротив никого не было. Удивлённая, она с трудом разжала челюсти, ожидая, что бедро тут же потащит на себя старшая львица. Но этого не произошло.

Повернув голову к прайду, она обнаружила, что львицы заняты вечерним умыванием львят, а львы, забавы ради, боролись между собой. Старшая пропала.

Младшая потянулась, размяла ноги, зевнула. Челюсть отозвалась болью. Окинув безразличным взглядом бедро, вздохнула. Задумалась над тем, как сделать вид, что в полуденные часы ничего не произошло, и никакой драки за драное, облепленное мухами бедро не было.