Невеста пепла

Он помолчал, беря себя в руки. — Заручины едины, — продолжил Олег, снова глядя мне в глаза.

— Мой дед заключал их с вашим прадедом. Мой отец должен был принять, но не смог. Теперь моя очередь. Я приму. И род наш будет очищен.

— Очищен? — Я не сдержала горькой усмешки. — Ценой моей жизни?

— Силой Симаргла. — Он говорил ровно, без нажима. Голос тек, как вода, обнимающая камень.

— Я приму пламя, и вы не сгорите. Вы переродитесь из пламени. Станете моей женой, хозяйкой дома, матерью наследников. Ваш дар будет жить во мне и в наших детях. Разве это не честь?

— А если я не хочу быть женой человека, чей род убил мою мать?

Олег помолчал. В его глазах не отразилось мук вины, только спокойная уверенность. От этой уверенности нутро скрутило ледяным жгутом, каким скручивает живот перед падением.

— Я не убивал вашу мать. Мне было девятнадцать. Я желал принять огонь. И я готов. Я предлагаю вам не рабство. Я предлагаю союз.

Он протянул мне руку, раскрытой ладонью вверх. Ладонь широкая, пересеченная глубокими, тёмными линиями. Шрамы от ожогов казались белыми, стянутыми и очень старыми. Линии жизни, сердца, судьбы, всё перечеркнуто ими. Ожоги обезобразили кожу, сделали её чужой.

— Подумайте, Агнесия. У вас есть время до пира. Приходите завтра. Посмотрите на меня среди людей. Убедитесь, что я не зверь. А потом решайте. Я не буду торопить.

Моя собственная ладонь стала влажной и холодной. Я почувствовала, как пот проступает между пальцев, как они сами, без приказа, чуть разжимаются, готовясь коснуться его шрамов. Пришлось сжать их в замок за спиной так сильно, что хрустнули костяшки. Он убрал руку, поклонился еще раз и пошел дальше по коридору. Спина прямая, шаг широкий, хозяйский. Придворные снова зашевелились, заулыбались, закланялись.

Сжимая руки за спиной, я смотрела на его удаляющуюся спину. Широкие плечи, узкая талия. Под кафтаном угадывались твердые, живые мышцы. Я продолжала рассматривать его. Губы, скулы, поворот шеи. Примеряясь, смогу ли проснуться рядом, услышать его дыхание на своей коже. И в солнечном сплетении разлилась ровная, почти спокойная уверенность, что смогла бы. Не вздрагивать, не отворачиваться. Просто жить с ним рядом, делить постель, принимать его руки. И от этой мысли мне стало не страшно, а любопытно. И от этого внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, как будто я сделала шаг над пропастью и ещё не знаю, есть ли под ногой земля. Прижавшись спиной к стене, я чувствовала, как мрамор студит даже сквозь платье и сорочку. Лопатки примёрзли к мрамору, а под рёбрами плавился воск. Два жара. Один мёртвый, другой живой. Они встретились в позвоночнике и не могли поделить моё тело. Сердце колотилось на подступах к горлу.

Он не знал о моей челобитной. Думает, пришла по вызову князя. Олег верит в свою правоту. Абсолютно. Как верят в зиму после осени. Но глаза у него не пустые. В них есть тяжелое. Уверенное. Опасное. И красивое. Красивое, как клинок, который держишь и не знаешь, убьёт он тебя или защитит. И эта секунда, когда он отвел взгляд.

— Барышня Агнесия! — подскочил тот печатник. — Вам приглашение на завтрашний пир. Явиться обязательно. Князь велел.

Он сунул мне пергамент и исчез. Плотный, с княжеской печатью. Тот же красный сургуч и оттиск медвежьей лапы. Я развернула приглашение. Всё внутри кричало, что это западня, но если не пойду, то ослушание князю. Я спрятала приглашение. Дар отозвался теплом, разгораясь сильнее. Он бился в груди, в животе, в горле. Везде, где есть кровь. Жар поднялся от ребер к горлу, опалил щеки. Он чувствует. Или зовет. Или предупреждает. Я провела ладонью по лицу. Щеки горели. Глянула на руку, а пальцы дрожали, не от страха, от того, что я не хотела называть. На улице ветер ударил в лицо, выдул княжеское тепло хором. Ветер пах осенью, прелой листвой и дымом. Осень, настоящая осень, без позолоты и мишуры. Я пошла домой. Шла и чуяла его взгляд на своей спине. Даже через стены, даже через толпу в тереме, даже через расстояние, которое уже не имело значения. Он смотрел. Я знала.

Завтра пир. Сегодня мне надо к деду Игнату. Узнать, нашел ли внук записи. Если нашёл, то есть ли чем крыть. Есть ли чем ударить в ответ. Если нет, тогда придется выбирать. Сгореть или лечь в постель Берского. И кто знает, что страшнее. Или, возможно, есть третий путь, о котором я пока не знаю ничего, кроме герба на чёрной карете и взгляда, который до сих пор щупал тело.

Ветер рвал подол, путал волосы, бросал в лицо мокрые листья. Я шла, придерживая плащ у горла. Приглашение под платьем грело кожу. Сильно, почти жгло. Там, где оно касалось груди, кожа горела. Как от поцелуя. Кожа помнила это тепло отдельно от меня. Гудела и ждала, как земля ждёт удара молнии за мгновение до того, как вспыхнет небо.

Завтра всё решится.