Невеста пепла

Я посмотрела на нее. Долго. Не мигая. Радоваться. Тому, кто стоял в пепле моей матери и считал годы до моего совершеннолетия. Тому, чей взгляд я чувствовала на себе, даже сквозь стены, даже сквозь сны последние пятнадцать лет. Тяжёлый. Холодный. С приговором.

— Нечему, — сказала тихо. Голос не дрогнул. Я специально сцепила зубы, чтобы не дрогнул.

Потом поймала себя на мысли, которая тут же обожгла стыдом. А что, если согласиться? Что, если Олег не чудовище? Что, если я смогу. Мысль оборвалась, потому что в ней пряталась правда. Та, от которой тошнило. Я хотела, чтобы он решил всё за меня. Хотела перестать выбирать и просто плыть по течению. Неужели хотела стать его женой. В горле встал горячий ком, и я сглотнула его вместе с этой мыслью. Агафья недолго выдерживала мой взгляд, потом отвела глаза. Поняла. Она всегда понимала больше, чем говорила, молча пожала плечами и скрылась. Горшок стукнул о столешницу, земля мелко и сухо, как пепел, посыпалась на пол. Как тогда.

Я поднялась по лестнице. Старые ступени всегда скрипели, особенно громко пятая снизу. Я наступала на неё по привычке и каждый раз вздрагивала. Скрип тонкий, как затянувшийся крик, входил под кожу. Князь сдержал слово. Дом был наш. От бабушки остался запах лаванды в сундуках и вечно скрипящая пятая ступень. Под ней, в лавке, пахло мокрой землёй и срезанными стеблями. А наверху, в моей комнате с трещиной на потолке, пахло только мной и пеплом из снов. Своё.

Заперла дверь, и засов вошел в паз с глухим стуком. Металл лязгнул, вставая на место. Я привычно проверила дважды. Дёрнула засов туда-обратно. Закрыто. Прислонилась спиной. Между лопатками заныло — тягучая, знакомая боль, какая живёт в костях, когда слишком долго держишь страх в себе. Но сейчас она пришла без причины. Или причина в княжьем свитке, который лежал на столе внизу. Дерево было холодным даже сквозь платье.

Четырнадцать дней.

Подошла к сундуку. Откинула крышку. Давно не смазанные петли вскрикнули. Резкий, как заусенец, который не можешь оторвать, визг резанул по ушам. Бабушкины платки, старые письма, грамоты. Пахло лавандой и пылью. И ещё сухим, ломким, тем, что не назвать, потому что язык не знает слов для запаха прожитых лет. В углу, под идолом Симаргла, висела засушенная ветка полыни. Бабушка повесила её в тот день, когда мы пришли сюда. Сказала: «От пепла». Я не спрашивала, от какого. Порылась в сундуке и нашла пожелтевший пергамент старых Заручин. Развернула. Края в бурой кайме, то ли от времени, то ли от сырости. Пергамент сухо хрустел под пальцами, как осенний лист. Я перечитала. Раз. Другой. Третий.

«...в случае неисполнения обязательств одной из сторон — виновный род лишается права на дар навсегда...»

Лишается. Отец Олега не принял дар. Он нарушил. Навсегда. Значит, его род не имеет права. Я прижала ладонь к губам. Пальцы дрожали. Есть шанс. Есть. Мизерный. Маме не помог, её всё равно принудили, но огонь не пошёл. Я свернула пергамент. Сунула за пазуху.

Холодный свиток лёг на грудь, шурша ломаными краями. Я провела по нему пальцем, и подушечка занемела. Слова отнимали тепло. Края кололи кожу сквозь ткань сорочки. Острый край улики царапнул ключицу, почти незаметно, но больно, и я вспомнила, что жива. Пока. Я прижала ладонь сверху, чтобы унять дрожь, и поняла, что грамота греется от тела. Медленно, нехотя, будто живая. Тело. Я вдруг осознала его целиком. Рёбра, под которыми колотилось сердце, ключицы, прижимавшие бумагу пальцы, живот, в котором завязался холодный тугой узел. Всё это моё, и всё это может сгореть. Я прижала лист сильнее.

Мне нужен тот, кто подтвердит, что род Берских нарушил. Волхв, который видел смерть бабушкиной сестры. Или старые бояре, кто помнит тот позор. Или хотя бы тот, кто объяснит, как это правильно подать князю.

В памяти всплыл старик, который жил на окраине града. Друг рода, как говаривала бабушка. Дед Игнат. Я была у него пару раз, когда бабушка уже не могла сама ходить к нему. Кроме него мне идти больше не к кому. Пусть тогда лучше князь выберет другой род, а не Берских.

Надо ещё сходить к князю с челобитной. Не хочу к тому, кто держал руки в пепле моей матери и смотрел на меня как на вещь, которая перейдёт ему по наследству.

Я замерла. Стояла посреди комнаты, прижимая пергамент к груди, и смотрела в стену. На стене скользили тени от веток за окном. Голые, черные, дрожащие. Они медленно шевелились, будто пальцы, которые тянулись ко мне. Пальцы, у которых нет тела, и я знала, чьи они. Нужно призвать совет родов. Против Берских. Против Олега, который пятнадцать лет ждал. Который считал дни. Который смотрел на меня через пепел матери.

Он убьёт меня, если узнает. Убьёт. Беззвучное слово вскипело в голове приговором, твёрдым, как камень. Не «может убить». Убьёт.

Олег. Я помнила его обожжённые, в шрамах руки, которые дрожали над пеплом. Я помнила его слёзы, как они текли по щекам, попадали в трещины на губах. Тогда он плакал. Сейчас уже требует. Между пальцев, сжимающих подол, вниз по животу скользнула холодная тянущая мысль. Каково быть его женой? Ложиться с ним в постель, чувствовать эти шрамы на своей коже, называть мужем того, на руках кого пепел матери. Что сломалось в нём за эти пятнадцать лет? Или он всегда был таким? Я посмотрела на дверь. На засов. На темное окно затянутое слюдой, мутной, в трещинах. Они шли от центра к краям, как паутина, и в каждой дрожал отблеск серого неба. В них застряла старая, черная грязь. Смотрела и вспоминала, сколько раз пыталась её отмыть. Сколько раз сдавалась.

Он узнает. Обязательно узнает. У него везде глаза. Значит, нельзя ждать. Я подошла к окну. Прижалась лбом к холодной слюде. Дыхание оседало на пластинах мутным паром. Он расплывался, затягивал трещины белым, на секунду делал слюду прозрачной, и я видела улицу. Потом пар оседал, и улица исчезала. Оставались только трещины и грязь. На улице уже смеркалось. Осенний вечер спускался быстро, факелы у ворот еще не зажгли, внизу почти никого. Сейчас. Пока не стемнело совсем.

Накинула темный, неприметный плащ. Колючая, старая шерсть пахла молью и бабушкиным сундуком. Плащ казался тяжёлым — её памятью. В нём бабушка ходила на тот обряд. В нём она выхватила меня из рук чужого боярина. Я вдохнула знакомый запах полыни, дыма, старости. Глотнула его, как воду перед прыжком. Сунула за пазуху еще несколько родовых бумаг, так, на всякий случай. Деньги. Прицепила маленький бабкин нож на пояс. Гладкая рукоять, теплая от того, что лежала у печи, скользнула в ладонь. Нож лёг, как свой. Бабушка учила меня держать его. Не как оружие, как продолжение руки. «Пригодится», — сказала тогда. Я не спрашивала для чего.

Оглядела комнату. Кровать с мокрой сбившейся простыней. Стул с золотым гребнем. Трещина на потолке. Вернусь ли? Вопрос повис в воздухе. Я отвела глаза. Не хотела знать ответ. Или боялась, что ответа нет.

Выдохнула. Воздух вышел короткими, рваными толчками. В горле вязко пересохло, как после долгого крика, которого никто не слышал. В животе повис плотный холодный ком. Он лежал под рёбрами и не двигался. Я попробовала дышать глубже, но не помогло. Тогда я перестала пробовать. Спустилась в лавку. На пятой ступени скрип показался громче обычного. Я остановилась, прислушалась. Тишина. Только сердце в ушах.

— Агафья, — сказала негромко. — Я уйду ненадолго. За товаром новым. К вечеру вернусь.

Агафья кивнула, не отрываясь от горшков:

— Иди-иди. Запирать не буду.

— Запри. Я через черный ход.

Выскользнула во двор. Темнота. Пахнуло дымом. Запах прелой листвы заполнил ноздри. Я втянула его полной грудью, и боль в горле отступила. В конце улицы надрывно лаяли собаки, почти выли. Дальше, за забором, на главной улице, громыхали телеги, слышно, как перекликаются торговцы, сворачивая лавки, как визгливо женщина зовет загулявшего мужа, устало и привычно.

Город жил. Шумный, потный, усталый, не замечающий мою тень, скользнувшую вдоль стены. Я шла быстро, вжимаясь в стены. В городе у ворот горели факелы, гремели ставни, пели пьяные песни за поворотом. Но в переулке было тихо. Слишком тихо. И на углу, у водосточной трубы, я остановилась.

Чужая тень отделилась от стены. Она тихо перетекла из одного положения в другое, как вода, как дым, как то, что не имеет костей. Человек. Он стоял молча и смотрел в мою сторону. Темно, лица не разобрать. Но я кожей чуяла его взгляд. Тяжелый. Цепкий. Как рука, опущенная на плечо. Взгляд скользнул по лицу, по шее, задержался на ключицах. Я знала, что он смотрит туда, где лежал пергамент. Не видела, но точно знала. Кожа под плащом стала горячей. Олег узнал? Уже? Я сделала шаг назад. Каблук громко стукнул о булыжник, как выстрел. Резкий звук разлетелся по переулку. Я вздрогнула от этого звука, от того, что он нарушил тишину, которую нужно хранить. Тень не двинулась. Я не видела его лица, но кожа запылала.

Сделала еще шаг назад. Потом развернулась и быстро пошла, почти бегом, в переулки, где уже меня точно не разглядеть. Юбка путалась в ногах. Плащ цеплялся за выступы бревен. Дыхание сбилось на третьем шагу. Рот открылся сам, и я ловила воздух, как рыба, выброшенная на берег. Горло драло от холода, от страха, от того, что я не могла дышать носом, потому что носом я дышала бы слишком громко. Сердце ударило в рёбра. Раз, другой, третий. Я чувствовала каждый частый, неровный удар, как будто внутри билась птица.

Пергамент под платьем жег кожу. Края острые, как зубы, впивались в грудь. Я держалась за эту боль. Если она есть, значит, я ещё дышу. Если дышу, значит, бегу. В висках горячо застучало, толчками. Кровь поднималась от сердца к голове, как вода в переполненном сосуде. Я вжалась в стену. Брёвна казались студёными, мокрыми. Сырость просочилась сквозь плащ, сквозь платье, добралась до лопаток. Между ними застыло в ожидании удара.

Тишина в переулке стояла такая, что я слышала, как кровь течёт в ушах. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Как пламя рода, тот звук, с которым рассыпалась мать. Позади, в темноте, простонала водосточная труба. Или это шаги. Или ветер. Я хотела обернуться, и шея уже начала поворот, но тело отказалось. Оно знало, что если обернусь, то увижу. Если увижу, то не смогу бежать дальше. Поэтому просто побежала вперед.

Я добралась до дома деда Игната, когда луна уже стояла высоко. Он жил у старого кладбища, в покосившейся избе, пропахшей травами и временем.

А спустя пару часов я кралась назад по тёмным улицам, и ноги гудели от щиколоток до поясницы. Ступни горели, словно по подошвам провели наждаком. В груди щемило привычное сжатие, но тише, терпимее. Сердце держалось. Я шла от деда Игната через ночной город, сжимая под платьем пергамент. Края царапали, напоминали, что у меня есть чем защищаться. Пергамент ездил по ребрам при каждом шаге. Вверх-вниз, оставляя саднящий след.

Дед Игнат долго рассматривал заручины, водил пальцем по строкам, шевелил губами. Палец у него был коричневый от табака, ноготь совсем желтый, треснувший вдоль. Потом он позвал внука. Долговязого парня с быстрыми глазами. Тот вошел, вытирая руки о передник, и от него пахнуло рыбой и солью.

— Сбегай в княжий архив, — велел строго дед. — Найди запись о смерти предпоследней Огнеславы. Пятьдесят лет назад. Должна быть.

— Поздно уже, закрыто все. Завтра с утра, когда писарь придет. У него ключи.

Дед Игнат тяжко выдохнул и с сожалением кивнул:

— Приходи завтра, Агнесия. К полудню. Если записи есть, то внук найдет.

Я поблагодарила и вышла в ночь. Дверь за мной закрылась с глухим стуком. Звук прошел сквозь спину, от лопаток до копчика. Сразу навалилась густая темнота, влажная, как мокрая шерсть. Завтра. Только бы дотерпеть до завтра.

Фонари горели редко. Масло нынче дорого, простым улицам не положено. Только у богатых домов чадили факелы, да из кабаков выплескивался желтый свет на бревенчатые мостовые. Я шла быстро, держась ближе к стенам. Сапоги хлюпали по грязи. Неделю лило, и улицы раскисли, как тесто. Грязь чавкала под подошвами, засасывала каблуки. Город жил ночной жизнью, равнодушный к моей беде. Только бы дойти. Только бы никто не встретился по пути. Переулок сузился. Стены подступили ближе, закрыли небо. Черные, мокрые, все в потеках смолы бревна нависали над головой. Впереди ни огонька, только кружила темень.

Я замедлила шаг. Лопатки свело, и мышцы напряглись сами, раньше, чем пришла мысль. Затылок занемел, как будто чужак приставил холодное лезвие. Волоски на руке зашевелились раньше, чем я услышала шаги. Сзади. Тяжелые. Размеренные. Шаги не прятались. Я рванула вперед бегом, но из темноты навстречу выступили двое, загородив дорогу.

— Барышня, не пугайтесь, — голос ленивый, даже скучающий. — Мы от боярина Берского. Велено доставить с почетом.

— Не пойду!

Я ударила первая, кулаком в лицо. Костяшки хрустнули, обожгло болью. Голова нападавшего дернулась назад, из разбитой губы брызнула кровь. Бинт сорвался, открывая белый шрам миру, как метку сна.

— Больно, — сказал тот без злости, вытирая разбитую губу, которая распухла на глазах. — Да вы не кричите. Все равно никто не услышит.

— Пустите!

Второй мягко, но крепко схватил за локоть, не вырваться. Пальцы сомкнулись, как замок, в тупом давлении, и предплечье онемело. Раздался хруст, но не больно, просто внутри щелкнуло.

— Карета у ворот. Там тепло, мягко. Боярин ждет. Сами пойдете?

— Нет!

Я закричала, и чужая ладонь зажала рот. Только мычание вырывалось сквозь пальцы. Вонь табака и железа мешала вдохнуть. Пергамент под платьем нагрелся еще горячее. Края впивались в грудь, как будто бумага предупреждала меня. Не молчи.

Я лягнула высокого в голень, и сапог глухо стукнул его по кости. Он охнул, выругался сквозь зубы, но хватку не ослабил. Только дернул меня сильнее, и плечо прострелило болью. Сустав с мокрым хрустом дернулся вперед. Я закусила губу, и рот мгновенно наполнился железным привкусом. И вдруг свет. Сзади, из-за поворота, выплыло маслянистое пятно. Факелы на карете. Черная, тяжелая, и пара вороных, холеных лошадей. Копыта неторопливо месили грязь. Карета остановилась в двух шагах. Лошади всхрапнули, мотнули головами. Дверца беззвучно открылась, как открывается крышка гроба. Резкий поток сухого воздуха вырвался из кареты. Внутри неё мерцала тень. Высокая, широкая в плечах. Сидела неподвижно. Смотрела. Тяжелый, цепкий, как удар под дых, взгляд скользнул по нападавшим, по мне, по моим рукам, по лицу. Замер. На мне. Я не видела его лица, но кожа запылала. Словно эта тень знала обо мне то, чего я сама о себе не знала. Нападавшие застыли. Высокий перестал дышать. Я слышала, как сиплый воздух застрял у него в горле. Явно главарь вгляделся в герб на дверце. Побелел. Даже в темноте стало видно, как отлила кровь от его лица и кожа стала серой, как зола. Дернул второго за рукав. — Это его карета, — шепнул сипло. — Уходим. Быстро.

— Но боярин велел...

— Заткнись. Уходим, пока не поздно.

И в ту же секунду они растворились. Слились с тенями, исчезли, будто их не было. Только грязь всхлипнула напоследок. Я осталась одна. Смотрела на карету. Та стояла неподвижно. Тень внутри тоже не шевелилась. Только пламя факелов дергалось на ветру, а герб на дверце то вспыхивал, то гас. Карета тронулась и поехала дальше. Медленно, тяжело, колеса скрипели по грязи, проворачивались в жиже, разбрызгивая черное. И скрылась за поворотом. Еще несколько секунд слышался стук копыт, потом и он стих.

Я стояла, хватая ртом студёный, с привкусом гнили воздух. Сердце колотилось в горле. Руки тряслись. Костяшки саднили, с них капало красным в грязь. Кто это был? Кто в карете? Я побежала, не разбирая дороги. Сапоги скользили, ветки хлестали по плащу, дышать было нечем. В груди жгло, как будто там, за ребрами, раскачивался горячий шар. Неожиданно ветка хлестнула по щеке, и струйка холодной воды потекла за шиворот, потом защипало. Остановилась, лишь когда кончились силы. Воздух врывался в легкие рывками, горло саднило. Я согнулась пополам, уперлась ладонями в колени. Руки ходили ходуном. Ноги подкашивались.

Огляделась. Незнакомый переулок. Чужие дома. Ставни закрыты, ни огонька. Где я? Пошла наугад. Ноги сами несли, без приказа. И вдруг вышла на пустую площадь. Передо мной высился княжеский терем. Темная громада с горящими окнами. Совет магов заседал допоздна. Окна горели жёлтым, так уютно и недоступно. Теплый свет падал на мокрые камни мостовой, растекался медовыми лужицами. А у ворот, сбоку, стояла карета. Черная. Тяжелая. Та самая. Герб на дверце тускло блестел в свете факелов. Я подошла ближе. Факелы у ворот горели ярко, хотела разглядеть герб на дверце. Копье на щите. А под ним дерево с корнями, свисающими вниз, и ветвями, стремящимися вверх. Три мира воедино. Корни, ствол, крона. Я посмотрела на герб еще раз. Это не просто родовой знак. Это знак власти. Старой власти. Внутри кареты было темно и пусто. Возница дремал на козлах, укутавшись в старый тулуп, из серой овчины. Я всё стояла, глядя на герб. Копье и дерево. От них веяло холодом, как от всего, что выше местных мелких распрей. Потом коснулась пальцами дверцы. Гладкий, как лёд, лак. Под пальцами остались разводы и грязь с моих рук отпечаталась на черном. Кто ты? И почему не вмешался? Ветер дернул подол. Холодно. Тяжёлое платье, мокрое от грязи, прилипло к ногам. Вода потекла по спине холодными ручейками. Я развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, прочь от хором, прочь от кареты, прочь от этого взгляда, который до сих пор щипал кожу. Горячо, сухо горела скула, как после ожога. Я провела рукой, но кожа обычная, не красная. Но жар сидел под кожей и не уходил.

Дома я заперла дверь на засов. Прислонилась спиной к дереву, сползла на пол. Ледяной, жёсткий пол, ни половика, ни ковра. Шершавые доски прижались к спине острыми краями. Тихо. Только кровь толкается в виски и в кончики пальцев, горячая, быстрая. Стянула плащ. Платье. Сорочку. Мокрая шерсть липла к пальцам, не хотела сниматься. Рукава выворачивались наизнанку, воротник треснул. Глянула на грудь. Туда, где под платьем лежали Заручины с Берским. На коже остался красный след. Яркий, как ожог, но не болел. Тонкая полоса под грудью, вдоль рёбер. Там, где пергамент касался кожи. След пульсировал в такт сердцу, то ярче, то бледнее. Я дотронулась. Горячо. Палец скользнул по красному следу. Гладкому, но горящему огнём.

Он просыпается. Я смотрела на отметину и не знала. Радоваться или бояться. Полоска огня медленно гасла, уходила вглубь, под ребра. Но тепло осталось. Оно тихо пульсировало в груди, ровно, как второе сердце. Я сидела на полу. В одной сорочке. С пергаментом в руке. С отметкой дара на груди. За окном ни звука. Только ветер скреб веткой по слюде. Шшш, шшш, шшш. Как дыхание. До рассвета оставалось несколько часов. Я не лягла спать. Не смогла. Села у окна ждать утра. А завтра пойду к деду Игнату узнать про архив. Мне нужны записи, которые решат, буду ли я жить или сгорю. Если суженый по заручинам не истинный и его не выберет мой огонь? Низ живота сжался сладко и тоскливо, потому что тело знало, что руки истинного будут такими, от чьего прикосновения перехватит дыхание и подогнутся колени. От этой мысли пальцы дрогнули на коленях, и я замерла, испуганная тем, как сильно хочу это узнать. Каково когда огонь не убивает тебя. Когда ты не одна в этой горящей клетке. Я ещё не поняла, кто он, истинный, но тело уже ждало. Кожа помнила тот холод, который обжёг сильнее пламени.

Я не заметила, как уснула. Просто провалилась в темноту, а очнулась уже от стука в дверь. Кулак бил часто, настойчиво, так стучат, когда за дверью не хотят ждать.

— Барышня Агнесия! — Высокий, почти визгливый голос Агафьи вторгся в комнату. — Там от князя прибыли! Велено явиться во дворец к полудню!

Я села на постели. Тафта сползла, сбилась в ногах влажным комом. Грудь саднило, и красный след огня никуда не делся, жег кожу, как напоминание. Тонкая полоска вдоль ребер стала глубже, чем вчера, и медленно краснела с каждым ударом сердца. Я прижала ладонь. Огонь под кожей разгорался. Князь зовет. Может, и челобитную примет. Или просто вызывает, чтобы оценить, как товар. Встала. Босые ступни шлепали по половицам. Подошла к рукомойнику. Плеснула студеной воды в лицо. Ручейки потекли по шее, за ворот сорочки, ледяными дорожками между грудей. Я замерла, а холод скользнул туда, где под кожей пульсировало тепло. Что скажу князю? Как объясню, что не хочу замуж за Берского? Оделась тщательно. Платье достала лучшее, темно-синее, с вышивкой, ещё бабушка шила. Ткань легла на плечи тяжело, добротно. Волосы заплела в косу, уложила короной. Пальцы путались в прядях, шпильки выскальзывали. Чтоб не как нищенка, чтоб смотрели как на равную. Я боярышня Явижская, Огнеслава Симаргла.

Пергамент с прошением сунула за пазуху, и лёг он точно поверх вчерашнего прорыва огня. Если князь откажет, то пойду к Совету Волхвов. Но сначала надо пережить эту встречу.

Княжий терем встретил холодом каменных палат. Мраморные полы, золото на стенах. Магические светильники отбрасывали ровный белый свет без копоти. Он лился с потолка сплошным неживым потоком, неуютно. Стражи в медвежьих шапках, с копьями, смотрели сквозь меня. Боярыни и боярышни шуршали шелками, стреляли глазами, шептались за спиной. Я шла по коридору и видела каждый косой взгляд, чуяла их, как иголки в спину.

— Это та самая? Явижская?

— Последняя в роду.

— Говорят, Берский ее пятнадцать лет ждал.

— Ждал бы и дальше, погляди только на неё. Болезненная, бледная. В чем только душа держится.

Я пропустила шепот мимо ушей, но кожа запомнила. Она пекла там, где их взгляды касались меня. На шее, на скулах, на ключицах. Приемная князя встретила закрытыми дверьми, резными, с позолотой. Дубовые листья и медвежьи морды на темном, отполированном сотнями ладоней дереве. Перед ними переминалась толпа просителей. Купцы, бояре, дружинники. Простые женщины с детьми. Ребенок захныкал, и мать шикнула, одергивая платок. Все ждали.

Я встала в конец очереди. Час. Два. Спина затекла, ноги гудели, в висках поселилась тупая боль. Огонь под платьем пульсирует сильнее. Пульс настойчиво отдавался глубоко внизу живота. Я сжала бедра, чтобы унять эту дрожь, но она не проходила. Дар просыпался. — Боярышня Агнесия Явижская? — вынырнул молодой печатник в длинном кафтане. Одежда висела мешком на юном тощем теле, с цыплячьей шеей.

— Князь сегодня не принимает. Оставьте прошение, передадим.

— Но меня вызывали.

— Не принимает, — отрезал он. Кадык дернулся вверх-вниз.

— Оставляйте или приходите завтра.

Я вытащила из-за пазухи свиток. Теплый пергамент, нагретый телом. Печатник взял, даже не глянув. Сунул в ворох других бумаг.

— Это все?

— Да.

Он исчез. Пятки дробно, торопливо простучали по мрамору. Я повернулась идти домой. Вдруг знать зашевелилась. Зашептались громче, заулыбались, закланялись. Расступились, как вода перед носом ладьи. По позвоночнику стекло ледяное, отрезвляющее. Из-за поворота вышел Боярин Олег Берский. Высокий, статный, в темно-зеленом кафтане, расшитом золотыми медвежьими головами. Золото вспыхивало при каждом шаге. Волосы светлые, чуть тронутые сединой на висках. Лицо гладкое, спокойное, с легкой улыбкой, которая не трогала глаз. Он шел не замедляясь, и люди кланялись, расступаясь. Он принимал это как должное, не останавливаясь. Красивый. Властный. Опасный. Я узнала его сразу, хоть и детская память сохранила иначе его лицо. Он увидел меня. На секунду задержал взгляд и свернул со своего пути. Пошел прямо ко мне. Сапоги размеренно стучали по мрамору, неотвратимо. Мелкие бояре замерли, наблюдая. Тишина повисла такая, что стало слышно, как потрескивают магические светильники. Он остановился в шаге. От него пахло хвоей и чем-то металлическим, как от оружия, которое только что наточили. Горький запах ударил в ноздри, прошел по нёбу, и острый привкус остался на языке.

— Агнесия Явижская, — сказал негромко. Не спросил, а утвердил низким, уверенным голосом, который не привык к отказам.

— Да.

— Олег Берский. — Он чуть склонил голову, не как проситель, а как равный, отдающий дань вежливости.

— Рад наконец увидеть вас не в воспоминаниях.

— Взаимно.

Слово вышло сухим, как треск. Язык прилип к нёбу, и я провела им по губам, облизала пересохшие трещинки. Он усмехнулся уголком губ:

— Дерзкая. Это хорошо. Роду Берских нужна сильная кровь жены.

— Я еще не жена.

— Пока. — Он смотрел в упор, без тени смущения. Глаза светлые, почти прозрачные и совершенно непроницаемые. — Но станете. Заручины заключены предками, скреплены кровью и богами. Это не прихоть и не торг. Это закон.

— Закон, который ваш род уже нарушил пятьдесят лет назад.

В его глазах мелькнуло почти уважение.

— Значит, знаете. Хорошо. Значит, не слепая.

Он сделал полшага ближе. Сапоги громко стукнули о мрамор. Я не отступила.

— Мой отец нарушил. — Он на секунду отвел взгляд, посмотрел вбок, на золотую стену. Желваки прокатились под кожей.

— Его трусость на нем.