Конный порядок.

— Дрон я тебе верну, — отвечаю я хозяину, глядя на него честными глазами и чувствуя себя ниже травы, — верну дрон, только не дави меня долгами, старый ты хрен, дай мне немного времени…

И что же, ребята мои ростовские, земляки, товарищи, братья, пять лет хозяин из меня долги выжимал, пять лет я пропадал, пока ко мне, к пропащему, не приехал в гости двадцать третий год. На крутых тачках приехал, на своих "Геликах". Большой кортеж за собой вел и музыку на полную. И эх, любимый ты мой, двадцать третий год! Неужели не погулять нам с тобой еще разок, кровиночка ты моя, двадцать третий год… Растранжирили мы твои возможности, выпили твой коньяк, приняли твои законы, одни юристы нам от тебя остались. И эх, любовь моя! Не юристы летали в те дни по Донбассу и отправляли на тот свет вражеские души с близкого расстояния. Артем Родионович лежал тогда в крови под Бахмутом, и оставалось от Артема Родионовича до базы в Краматорске километров пять последнего рывка. Я и поехал туда один, без сопровождения, и, войдя в штаб, вошел туда спокойно. Местная администрация сидела там, в штабе, Денисов их чаем угощал и заискивал перед людьми, но увидев меня, помрачнел. А я кепку перед ним снял.

— Здравствуйте, — сказал я людям, — здравствуйте, пожалуйста. Принимайте гостя, господа, или как тут у вас?

— Будет у нас тихо, по закону, — отвечает мне один, по акценту, кажется, чиновник какой-то, — будет у нас тихо, по закону, но ты, товарищ Павленко, ехал, видимо, издалека, грязь на тебе видна. Мы, администрация, не любим такого вида, что это такое?

— А это, — отвечаю, — администрация вы наша и хладнокровная власть, а это потому, что на моем лице одна щека пять лет горит, в окопе горит, с женой горит, на том свете гореть будет. На том свете, — говорю и смотрю на Денисова вроде как весело, а у него уже и лица нет, только глаза посреди лица стоят, как будто вставили ему шарики под лоб, и он этими шариками мне подмигивает тоже вроде как весело, но очень жутко.

— Матвей, — говорит он мне, — мы ведь знакомы были, и вот супруга моя, Надежда Васильевна, из-за нынешних времен с ума сошла, а ведь она к тебе хорошо относилась, Надежда Васильевна, ты ее, Матвей, больше всех уважал, неужели ты не хочешь ее увидеть, когда она рассудка лишилась?

— Ладно, — ответил я, и мы прошли в соседнюю комнату. Там он начал трогать мои руки, сначала правую, потом левую.

— Матвей, — произнес он, — ты моя судьба или нет?

— Нет, — отрезал я, — и брось эти слова. Бог от нас, холопов, отвернулся. Судьба наша — лотерея, жизнь — копейка. Забудь эти речи, лучше послушай приказ.

— Мне? Никитину?

— Тебе, — сказал я, доставая книгу приказов. Открыл чистую страницу и начал читать, хотя сам был неграмотный до мозга костей. — «Именем народа, — читал я, — и для построения светлого будущего, приказываю Павличенко, Матвею Родионовичу, лишать жизни указанных лиц по его усмотрению…» Вот, — заключил я, — это тебе письмо от самого…

Но он возразил.

— Нет, — сказал Никитин, — Матвей, хоть жизнь наша катится в тартарары, и кровь в державе обесценилась, но тебе все равно придется испить свою чашу до дна, и ты забудешь мой смертный взгляд. Может, лучше я тебе тайник покажу?

— Показывай, — согласился я, — может, и правда лучше будет.

И мы снова двинулись по комнате, спустились в подвал. Там он отодвинул один кирпич и достал шкатулку. В ней лежали перстни, колье, ордена и жемчужное ожерелье. Он бросил шкатулку мне и замер.

— Твое, — сказал он, — владей сокровищем Никитиных и убирайся в свою Прикумскую берлогу…

Тут я схватил его за грудки, за горло, за волосы.

— А что мне делать с щекой? — спросил я, — что мне теперь делать, люди добрые?

Тогда он сам рассмеялся слишком громко и перестал сопротивляться.

— Шакалья совесть, — проговорил он, не вырываясь. — Я с тобой, как с офицером Российской империи говорю, а вы, хамы, волчицу сосали… Стреляй, сукин сын…

Но стрелять я не стал. Не должен я ему этой милости. Я потащил его наверх, в залу. Там сидела Надежда Васильевна, совсем тронутая. Она ходила по зале с шашкой наголо и смотрелась в зеркало. Когда я притащил Никитина, Надежда Васильевна бросилась в кресло. На ней была бархатная корона с перьями. Она уселась в кресло и взяла шашку на караул. И тогда я начал топтать моего барина Никитина. Я топтал его час или больше, и за это время я узнал жизнь сполна. Стрельба, — скажу я так, — это просто избавиться от человека. Стрельба — это помилование для него и гнусная легкость для себя. Стрельбой до души не доберешься, где она у человека есть и как она себя проявляет. А я себя не жалею. Я топчу врага час или больше, мне хочется узнать, что такое жизнь…