Наследник, которого не должно быть

— Кто может снять? — спросил я.

— Профессор Ратников, например, — сказал он спокойно.

Слишком удобно.

Значит, письмо и этот человек могут быть из одной игры. Или из двух, но ведущих меня в одну точку.

— Хорошо, — сказал я. — При одном условии.

— Каком?

— Вы скажете, что именно дядя хотел поставить через врача, — сказал я. — Не общими словами. Конкретно.

Он вздохнул.

— Контракт Ограничение воли источника, — сказал он. — С привязкой к опекуну. Вы могли бы использовать приказ но только с разрешения печати рода, которую держит ваш дядя. И каждый раз цена для вас была бы выше.

То есть: он бы не просто меня контролировал. Он бы сделал так, чтобы мои попытки сопротивления ускоряли мою смерть.

Я кивнул.

— Тогда — да, — сказал я. — Временная маска. И уведомление.

Он протянул лист.

Я взял перо, подписал.

Подпись была Дмитрия. Но решение — моё.

— Теперь печать, — сказал он.

— Будет холод, — сказал он.

Он подошёл ближе, приложил диск к внутренней стороне моего запястья — туда, где тонкая кожа. Диск коснулся, и я почувствовал, как будто на меня набросили мокрый плащ из зимнего воздуха.

Холод пошёл по венам, но не резал — скорее, гасил. Как если бы кто-то накрутил громкость моей магии на минимум.

Сердце стукнуло сильнее, потом успокоилось.

Диск растворился. На коже остался едва видимый знак — линия, похожая на запятую.

— Всё, — сказал он. — Теперь вы тише.

— И слабее, — сказал я.

— И живее, — ответил он.

Он сделал шаг назад, и печать на двери щёлкнула — отпуская.

— Ещё совет, Ваша Светлость, — сказал он на прощание. — Сегодня утром ваш дядя попытается помириться. Будет мягким. Будет улыбаться. И снова предложит подпись. Не подписывайте. И не показывайте, что вы знаете про врача.

— А вы? — спросил я. — Вы уйдёте и забудете?

Он посмотрел на меня долгим, пустым взглядом.

— Я не забываю, — сказал он. — Я просто жду, когда вы станете полезнее живым, чем мёртвым.

И исчез.

Не ушёл. Не вышел. Просто — перестал быть в комнате.

Воздух стал обычным. Даже слишком.

Я подошёл к двери, проверил — открывается. В коридоре было пусто. Тишина.

Я вернулся к столу и увидел: на столешнице осталась пылинка чёрного порошка — след печати.

Я смахнул её на ладонь. Порошок был тёплым.

И пах железом.

Империя. Не гербы. Не парады. Железо.

Через час дом проснулся. Слуги зашуршали, охрана задвигалась. В дверь постучали.

— Дмитрий Александрович, — голос Марфы. — Его светлость просит вас к завтраку.

Я ответил:

— Иду.

Подошёл к зеркалу, поправил рубаху.

На запястье знак почти не был виден. И это было самое страшное: теперь на мне была чужая вещь, которую никто не замечает.

Я вышел в коридор.

И впервые за последние дни ощутил странное: давление дома стало тише. Как будто нечеловеческие уши вдруг потеряли часть слуха.

Значит, маска работает.

А значит, сегодня у меня есть шанс сделать то, что я не мог вчера: пройти по дому и взять то, что мне нужно, не оставляя магического следа.

Доказательства.

Архив.

И, если повезёт, — тропинку к тому, кто поставил на меня метку в нотариальной палате.

Глава 8

Глава 8 — «Архив, бессмертный»

За завтраком дядя был идеален.

Тёплый голос, лёгкая усталость на лице, доброжелательный взгляд. Он играл роль заботливого опекуна так чисто, что любой посторонний поверил бы безоговорочно.

Я ел молча, слушал.

Дядя поставил чашку.

— Дмитрий, — сказал он почти ласково, — я подумал о твоей просьбе. Об архиве.

Я поднял глаза.

— И? — спросил я ровно.

— Ты можешь пройти туда сегодня, — сказал он. — В сопровождении Степана. Просто чтобы не потеряться.

Не потеряться — это, конечно, значит ничего не унести.

Но это было больше, чем я ожидал. Значит, он уверен, что архив безопасен. Или уверен, что я ничего не смогу в нём найти.

Или, что хуже, — уверен, что архив покажет мне ровно то, что он хочет.

— Хорошо, — сказал я. — После завтрака.

Дядя улыбнулся.

— Вот и отлично. И ещё, Дмитрий — он сделал паузу, — по поводу вчерашнего. Ты был взволнован. Это нормально. Мы семья. Мы должны решать вопросы без эксцессов.

Он не сказал магии. Он сказал эксцессов. Красивое слово для попытки поставить поводок на наследника.

— Да, — сказал я. — Без эксцессов.

Климова чуть заметно прищурилась, будто пытаясь уловить во мне что-то. Маска на запястье работала: я чувствовал себя тише. Взгляд врача не цеплялся.

После завтрака Степан подошёл ко мне.

— Прошу за мной, Дмитрий Александрович, — произнёс он.

Мы шли вниз, в старую часть дома.

Новый этаж был светлым, широким, парадным. Чем ниже — тем темнее становились коридоры. Стены меняли обивку на дерево, потом на камень. Воздух пах пылью и чем-то ещё — сухим, холодным, как закрытая шкатулка.

— Архив давно не открывали? — спросил я.

— Открывали, Ваша Светлость — ответил Степан. — Когда нужно.

— Кому нужно? — уточнил я.

Он не ответил.

Мы остановились у тяжёлой двери без ручки. На ней — выцветший знак рода: птица и три звезды. Под знаком — круглая выемка, словно под печать-перстень.

Степан достал ключ.

Не металлический. Костяной.

Вставил в щель у косяка, провернул. Дверь не скрипнула — просто отпустила, как будто её держала не механика, а решение.

— Внутрь только вы, Ваша Светлость — сказал Степан. — Я буду у двери.

— Вы же для того, чтобы я не потерялся, — заметил я.

— Чтобы никто не вошёл, — спокойно ответил он.

То есть: чтобы никто не вышел с лишним.

Я кивнул и вошёл.

Архив был не комнатой — полуподвалом с низким потолком. Стеллажи уходили вглубь, как ряды в храме. Папки, книги, тубусы, шкатулки. На стенах — железные полосы с печатями. На полу — рисунок круга, едва видимый в камне.

И самое главное: в архиве было тихо так, что слышно собственный пульс.

Я сделал шаг — и воздух чуть дрогнул, как будто отреагировал.

Печати. Охранные. Старые.

Я не знал их языка, но чувствовал их смысл: не трогай, не выноси, не лги здесь.

Хорошо. Значит, это место не полностью под контролем дяди. Старые печати не меняют хозяина по желанию.

Я пошёл вдоль стеллажей, читая корешки. Договоры земельные, Реестр вассалов, Династические браки, Дела судебные.

И — отдельный ряд: Протоколы печатей.

Я остановился.

Это было то, что мне нужно.

Если дядя играет печатями, значит, следы должны быть в протоколах. Даже если он их подчищал — сам факт подчистки оставляет дыру.

Я снял первую книгу.

Обложка тяжёлая, кожа потрескалась. Я открыл.

Почерк был старый, строгий. Записи велись столетиями. И везде — подписи хранителей рода.

Я листал осторожно, пока не нашёл раздел последних лет.

И там — странность.

Два года назад записи начали идти реже. Слишком редко. Потом — провал на несколько месяцев. И после провала подпись хранителя сменилась.

Хранитель рода.

Имя было: П. В. Шереметьев.

Пётр Владимирович.

Я не знал такого. Но фамилия — наша.

Кто это? Двоюродный? Дальний? Или человек, которого убрали.

Я листнул дальше.

Последняя запись перед провалом:

В связи с непредвиденным инцидентом печать родового перстня временно передана на хранение опекуну. Допуск в архив ограничить.

Непредвиденный инцидент.

Я сжал пальцы на краю страницы.

Это могло быть что угодно. Но звучало так, будто инцидент придумали как ширму.

Я поискал следующую запись — после провала.

Хранитель П. В. Шереметьев от исполнения обязанностей отстранён по состоянию здоровья. Обязанности временно исполняет А. С. Шереметьев.

Состояние здоровья. Удобная формулировка.

Я почувствовал холод внутри.

Хранителя убрали. Или сломали. Потому что хранитель — это тот, кто знает, кто имеет право на печати.

Если дядя держит перстень отца, значит, он не просто забрал украшение. Он забрал право.

Я закрыл книгу и осмотрелся.

Нужно было найти что-то о смерти родителей. Не копии — а то, что сюда заносят по традиции: свидетельства, решения, печати.

Я пошёл к полке с семейными делами.

Папки были разного цвета. Моя память — память Дмитрия — подсказала: чёрные папки — траурные дела.

Я достал одну. На корешке: Александр и Елизавета. 12-й год правления.

Руки чуть дрогнули.

Я открыл.

Первое — официальное свидетельство. Печати. Подписи. Причина смерти: несчастный случай при инспекции военного объекта.

Дальше — записка канцелярии о выплатах, о трауре, о назначении опекуна.

И — тонкая вкладка, как будто её хотели спрятать.

Я вытащил.

Там был лист с коротким текстом и красной печатью. Печать не имперская. Не нотариальная.

Круг с разрывом — будто змея, кусающая свой хвост, но хвост отсутствует.

И подпись: Сектор контроля печатей. Протокол закрыт.

Я замер.

Сектор контроля печатей — это уже не дядина игра. Это государственная структура. Та самая часть империи, которая не светится.

На листе было написано:

Объект Наследник подлежит наблюдению. Протокол передачи печати рода — удерживать у опекуна до стабилизации источника. Любые попытки самостоятельного доступа — пресекать.

Объект Наследник.

Меня описывали как вещь.

Я услышал снаружи едва заметный стук — Степан кашлянул. Сигнал: время.

Я быстро вернул лист на место.

Но не так, как было.

Я подделал порядок: положил сверху другой документ, чтобы при беглой проверке вкладка не светилась сразу. Плохая подделка — но она даст мне минуту, если кто-то начнёт листать при мне.

Я выдохнул.

Теперь ясно: дядя — не единственный, кто держит меня на поводке. У него есть покровители. Или кураторы.

И курьер без лица — часть этой же системы.

Я хотел уйти — и заметил ещё одну вещь.

В дальнем углу архива стояла металлическая шкатулка на цепи. Не на полке — отдельно. Как объект, который опасно смешивать с бумагой.

На цепи была бирка: Не открывать. Хранительская ответственность.

Я подошёл.

На крышке — четыре звезды.

Не три.

Это был знак, похожий на карточку из письма регентской канцелярии.

Я провёл пальцем по крышке, не открывая. Металл был холодный, но откликался как живой. Артефакт.

И тогда я понял: это может быть то, что дядя не контролирует. То, что оставили как страховку.

Я оглянулся на дверь.

Степан не мог видеть внутрь, но мог слышать. И здесь могли быть нечеловеческие уши.

Я не стал открывать.

Вместо этого я сделал проще: наклонился и посмотрел на замок. Он был не под ключ. Он был под слово.

То есть: открывается формулой. Паролем. Таким, который знает хранитель.

Хранитель — Пётр Владимирович. Которого отстранили по здоровью.

Мне нужен этот человек.

Я выпрямился, пошёл обратно к выходу, не ускоряясь.

— Всё? — спросил Степан, когда я вышел.

— Пока да, — ответил я. — Я хочу встретиться с хранителем. С Петром Владимировичем.

Впервые за долгое время лицо Степана изменилось. Не много — только мышцы вокруг глаз.

— Он болен, — сказал он.

— Наследнику полезно видеть историю рода, — ответил я. — И людей, которые её хранили.

Степан молчал секунду, потом кивнул:

— Я передам.

Мы поднялись наверх. Дом снова стал светлым, нормальным.

Но теперь я видел в нём другое: не дом, а механизм. Каждая дверь — клапан. Каждый слуга — винт. Каждый разговор — провод.

Вечером дядя позвал меня в кабинет.

Он сидел у стола, в руках — та самая папка с соглашением.

— Ну что? — спросил он. — Архив успокоил тебя?

— Наоборот, — сказал я.

Его улыбка дрогнула, но быстро вернулась.

— Тогда тем более пора подписать, — мягко произнёс он.

Я посмотрел на папку.

А потом — на его перстень.

— Завтра, — сказал я. — Я подпишу.

Дядя расслабился. Чуть-чуть.

— Вот и разумно, — сказал он.

Я кивнул.

Пусть думает, что выиграл.

Потому что завтра я подпишу.

Но не то, что он ждёт.

И не той рукой, которая ему нужна.

А сегодня ночью я найду способ поговорить с Петром Владимировичем — больным хранителем.

Потому что в архиве был ответ на главный вопрос: меня не должны были оставлять в живых без контроля.

А раз меня оставили — значит, я кому-то был нужен.

И мне нужно понять — кому.

Глава 9

Глава 9 — «Хранитель по состоянию тишины»

Ночь в доме не была тёмной.

риглушённой: коридоры подсвечены редкими лампами, шторы плотно закрыты, шаги слуг — выверены. Даже сквозняки здесь, казалось, ходили по расписанию.

Я лежал на кровати и считал секунды между обходами.

Печать тихого ключа на запястье работала: внутри было спокойнее, и магический фон не зудел, как днём. Но спокойствие не равно безопасности.

Я дождался третьего обхода после полуночи.

Тишина стала ровной, как натянутая струна.

Я встал, накинул тёмную куртку и вышел.

В коридоре воздух был холоднее. Дежурный огонёк лампы давал мало света, но достаточно, чтобы видеть: у окна на лестнице стоял контрактник. Лицо пустое, глаза без интереса. Браслет с красной нитью — виден.

Я пошёл не вниз, к парадной лестнице, а в старое крыло, где ходить не положено. Там меньше света и больше дверей, которые запирают не ключом, а привычкой.

На первом повороте меня остановил шёпот.

Не голос.

Как будто кто-то провёл ногтем по стеклу — внутри уха.

Я замер.

Память тела Дмитрия подсказала: в доме стоят слуховые печати. Они реагируют на магию, на приказ, на резкое намерение. Но сейчас я был тише.

Я сделал вдох и продолжил идти. Медленно. Спокойно. Как слуга с поручением.

У стены висела картина — старый портрет с трещинами лака. Под рамой — маленькая металлическая пластина. На ней — те же тонкие линии, что на браслетах контрактников.

Слуховая печать.

Я прошёл мимо, не ускоряясь. Шёпот утих.

Пётр Владимирович, если он вообще жив, не может находиться в парадной части дома. Его бы видели.

Значит — либо чердак, либо подвал старого крыла. Туда и прячут болезни, которые нельзя показывать.

Я дошёл до двери в конец коридора. Дверь выглядела обычной: потёртая, с простой ручкой. Но на косяке была тонкая вмятина — след от снятой печати.

Здесь раньше держали защиту. Потом сняли. Чтобы человек внутри не мог выйти?

Я нажал ручку.

Заперто.

Я наклонился к замку. Старый, механический. Пальцами я мог бы вскрыть его за минуту, но звук разбудит весь коридор.

Нужен обход.

Я посмотрел наверх: над дверью была вентиляционная решётка. Слишком большая для вентиляции — скорее, чтобы подавать воздух в комнату, где кто-то долго сидит.

Я подтянулся, аккуратно снял решётку — крепилась на двух винтах. Винты были ослаблены нарочно: чтобы обслуживать, не шумя.

Сетка внутри оказалась широкая. Я просунул руку, нащупал край внутреннего короба и подтянулся.

Тесно. Пыль. Запах старого дерева и лекарства.

Я пролез.

Через минуту, весь в пыли, я оказался по ту сторону двери — в маленькой прихожей. Здесь не было света, только слабое мерцание из-под другой двери, дальше.

Я подошёл и прислушался.

Внутри — дыхание. Тяжёлое. Чужое.

Я постучал тихо.

Дыхание на секунду остановилось.

— Кто? — спросил хриплый голос.

— Дмитрий, — сказал я. — Дмитрий Александрович.

Долгая пауза.

— Врёшь, — ответил голос. — Дмитрий маленький был. А сейчас — пустота.

Я вздрогнул.

Человек за дверью говорил так, будто видел меня не глазами, а чем-то другим.

— Откройте, — сказал я. — Мне нужно поговорить. Я один.

Снова пауза. Потом щелчок — но не замка. Засов.

Дверь приоткрылась на ладонь.

Я увидел лицо.

Мужчина лет сорока пяти, но выглядел старше. Щёки впалые. Глаза мутные, но не больные — усталые. На шее — след от печати: тонкая полоска, словно ожог в форме кольца.

Он смотрел на меня пристально.

— Ты не Дмитрий, — сказал он тихо.

— Я Дмитрий, — ответил я. — Просто я теперь помню больше.

Он хмыкнул.

— Помнит больше — он отступил. — Заходи. Раз пришёл — значит, случилось.

Я вошёл.

Комната была маленькой и чистой, как больничная палата: кровать, стол, табурет, шкаф. На стене — икона без оклада и рядом — лист бумаги с какимито формулами, перечёркнутыми и переписанными.

На полу — круг мелом, стертый местами.

Человек закрыл дверь и повернул засов.

— Пётр Владимирович? — спросил я.

Он кивнул, не глядя.

— Был, — сказал он. — Теперь — по состоянию здоровья. Смешно, да?

— Почему вас отстранили? — спросил я.

Он сел на край кровати, будто ноги не держали.

— Потому что я не хотел отдавать перстень, — сказал он. — И потому что я слишком много видел.

— Перстень теперь у дяди, — сказал я.

— Я знаю, — Пётр поднял глаза. — Я чувствую печать рода. Она всегда тянется к своему. И она сейчас не там.

Я молчал секунду.

— Вы хранитель печатей? — спросил я.

— Был, — повторил он. — Хранитель — это не должность. Это приговор. Ты либо защищаешь родовой закон, либо тебя делают ненужным.

Я достал из кармана сложенный лист — не тот, который нашёл в траурной папке, а свой маленький блокнот, где я успел переписать ключевую строчку из архива (без печатей и подписи). Показал ему формулировку про объект Наследник и протокол закрыт.

Пётр прочитал, и лицо его стало серым.

— Они и сюда добрались, — прошептал он.

— Кто они? — спросил я.

Он поднял руку и показал на свою шею.

— Сектор контроля печатей, — сказал он. — Люди, которые делают вид, что защищают империю от магии. А на деле — защищают магию от людей.

— Они убили моих родителей? — спросил я прямо.

Пётр долго молчал.

— Я не видел, как убивали, — сказал он наконец. — Но я видел, как закрывали следы. А это почти то же самое.

Он встал, подошёл к шкафу, достал маленькую деревянную коробку и поставил на стол.

— Здесь, — сказал он. — То, что я успел сохранить. Не документы. Документы сгорают. Печати стирают. А вот это это память.

Он открыл коробку.

Внутри лежал кусок воска с отпечатком печати. И маленькая стеклянная пластинка, как негатив.

— Что это? — спросил я.

— Слепок с закрывающей печати, — сказал Пётр. — Той, которой закрыли протокол по смерти твоих родителей. Её нельзя хранить официально. Но я сделал слепок. И спрятал.

Я наклонился.

Оттиск был сложный: круг с разрывом, внутри — тонкие линии, похожие на сеть. Как будто кто-то ловил не тело, а информацию.

— Это государственная печать? — спросил я.

— Формально — да, — ответил Пётр. — Но на самом деле она принадлежит не государству. Она принадлежит системе. Её используют, когда нужно, чтобы событие стало единственно возможным.

Я вспомнил слова наблюдателя: метка на судьбу.

— Курьеры без лица — сказал я.

Пётр вздрогнул.

— Ты видел? — спросил он резко.

— Да.

Он отступил на шаг, словно от огня.

— Тогда слушай внимательно, — сказал Пётр тихо. — Курьер — это не человек. Это переносчик печати причинности. Тебя помечают, и дальше мир начинает подстраиваться. Случайности становятся законом.

— Как снять? — спросил я.

— Нельзя снять, — ответил Пётр. — Можно только сделать так, чтобы метка не знала, куда тянуть. Разорвать цепочку решений.

— Каких решений? — спросил я.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было то, чего я не видел у дяди: настоящая усталость от выбора.

— Не подписывать, — сказал он. — Не принимать чужие ключи. Не идти туда, куда тебя ведут словами.

Я автоматически коснулся запястья.

Пётр заметил.

— Уже принял? — спросил он.

Я не ответил.

Он кивнул, будто и так понял.

— Тогда хотя бы знай: каждая печать, которую ты берёшь на себя, делает тебя предсказуемее, — сказал он. — Тебя можно читать. Как книгу.

— Вы знаете пароль к шкатулке в архиве? — спросил я.

Пётр посмотрел на меня долго.

— Знаю, — сказал он наконец. — Но если я скажу — ты откроешь. А если откроешь — они узнают. Шкатулка не приклеена к месту. Она связана с наблюдением.

— Мне нужно то, что внутри, — сказал я.

— Там не то, что тебе нужно, — ответил Пётр. — Там то, что тебя сломает, если ты откроешь слишком рано.

Он подошёл ближе и тихо добавил:

— Ты думаешь, ты один такой неправильный наследник? Нет. Та шкатулка — список. И не только.

— Тогда что мне делать? — спросил я.

Пётр взял стеклянную пластинку и протянул мне.

— Возьми это, — сказал он. — Это не документ. Это отпечаток. В Академии есть кафедра права печатей. Есть люди, которые умеют читать такие вещи, не поднимая шум.

— Ратников, — сказал я.

Пётр вздрогнул снова.

— Откуда ты знаешь это имя? — спросил он.

Я понял, что лучше не говорить про письмо и наблюдателя. В этом доме слова путешествуют быстро.

— Слышал, — ответил я.

Пётр медленно кивнул.

— Ратников да, — сказал он. — Он не любит сектор контроля. Он старой школы. Он читает печати как музыку — слышит фальшь.

Он схватил мою руку — неожиданно крепко для больного — и посмотрел на перевязанную ладонь.

— И ещё, — сказал он. — Перестань использовать приказ в доме. Здесь стоят глушители закона. Они не дают приказу раскрыться полностью, но забирают цену целиком. Ты умираешь быстрее, чем должен.

— Я это уже понял, — сказал я.

— Нет, — Пётр покачал головой. — Ты понял головой. А телом — ещё нет. Твоё тело не готово к императорскому тону. Тебя можно сломать одним неверным словом.

Он отпустил меня и сел обратно.

— Слушай, Дмитрий или кто ты там, — сказал он тише. — Уезжай в Академию. Там ты хоть под чужими правилами, но не под дядиными стенами.

— А вы? — спросил я.

Пётр улыбнулся — впервые.

— А я уже не играю, — сказал он. — Меня списали. И это моя защита. Пока я болен, я жив.

Я встал.

— Я вернусь, — сказал я.

— Не возвращайся ночью, — ответил он. — Возвращайся человеком, который может ломать печати не силой, а знанием.

Я кивнул, спрятал пластинку и слепок воска во внутренний карман, ближе к груди.

— Как мне выйти? — спросил я.

— Вентиляцией, — сказал Пётр. — И не оглядывайся.

Я полез обратно, выбрался в коридор.

И только когда решётка встала на место, я понял: моя ладонь дрожит.

Не от страха.

От того, что я держал в кармане реальную ниточку — не эмоцию, не подозрение, а след печати, которой закрыли смерть родителей.

Это было оружие.

И одновременно — билет в войну, которую я ещё не видел.

Я вернулся в комнату до следующего обхода.

Лёг, не раздеваясь.

И в темноте услышал то, чего не должен был слышать под тихим ключом — едва заметное, как шелест бумаги:

Шёпот в стене.

Будто дом произнёс моё имя.

И где-то далеко, за пределами поместья, эта же печать причинности отметила: наследник сделал шаг в сторону.

А значит — его нужно вернуть.

Глава 10

Глава 10 — «Подпись, которой не было»

Утро началось с визита.

Не с завтрака, не с приказа слуг. С визита, который не могли назвать проверкой, но который ею был.

Марфа постучала в дверь ровно в девять:

— Дмитрий Александрович, к вам гость. Из канцелярии.

Сердце не ускорилось — ускорилась мысль.

— Пусть ждёт в гостиной, — сказал я. — Я сейчас.

Пластинка и воск от Петра лежали во внутреннем кармане дорожного жилета. Я не носил их постоянно — только когда знал: сегодня будет движение. Сегодня — подпись.

Я умылся, надел парадную рубаху, застегнул манжеты. Тихий ключ на запястье не бросался в глаза.

В малой гостиной сидел мужчина в сером сюртуке. Без плаща, без оружия, без выражения лица. На столике перед ним — папка. На папке — герб империи.

Дядя стоял у окна, спиной к свету, как любил: чтобы его лицо читалось хуже.

— Дмитрий, — сказал он, не оборачиваясь. — Это господин Левицкий. Имперская нотариальная канцелярия. Он поможет оформить наше соглашение правильно.

Нотариальная канцелярия в доме. Значит, дядя решил не рисковать второй раз в городе. И привёл подпись ко мне.

Левицкий поднялся, слегка поклонился.

— Ваша Светлость, — сказал он нейтрально. — Я засвидетельствую вашу подпись и внесу соглашение в реестр.

— Спасибо, — ответил я.

Дядя повернулся.

— Всё будет просто, — сказал он мягко. — Ты подпишешь, мы закрепим, и ты спокойно поедешь в Академию.

Я кивнул.

— Конечно.

И сделал вид, что всё действительно просто.

Потому что вчера ночью я понял: прямое нет здесь не работает. Они либо давят, либо убирают. Значит, нужен ход, после которого давить станет опасно им самим.