Наследник, которого не должно быть

— Верну, когда ты станешь готов.

Я медленно вдохнул.

Я мог бы приказать. Сказать: Отдай.

И перстень, возможно, сам слетел бы с его пальца и упал мне в ладонь.

Но цена и последствия и факт, что он ждёт этого.

Он провоцирует меня раскрыться.

Значит, нужно иначе.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сделаем так: вы даёте мне доступ к кабинетам и архиву дома, а я подписываю соглашение.

Дядя чуть прищурился.

— Архив? — переспросил он.

— Да, — подтвердил я. — Я же наследник. Хочу знать историю рода. Без финансов. Просто историю.

Я сделал голос мягче, почти наивным.

Ложь.

Но ложь, которую он хочет услышать.

Дядя задумался.

— Архив опасен, — сказал он. — Там есть вещи, которые

— могут меня расстроить? — закончил я. — Я уже расстроен, дядя.

Он усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю.

Это означало нет, но не окончательно. Он оставлял себе пространство.

— Подпись — завтра, — добавил он.

— Я тоже подумаю, — сказал я.

Дядя поднялся. Это был сигнал: разговор закончен.

— Отдыхай, Дмитрий, — произнёс он. — И не используй свои новые способности без необходимости. Это вредно.

Он знает. Или догадывается.

Я тоже встал.

— А вы? — спросил я. — Вы пользуетесь магией?

Дядя остановился у двери и обернулся. В его взгляде на секунду промелькнуло раздражение.

— Я? — переспросил он. — Я, Шереметьев.

И вышел.

Дверь закрылась, и я остался один.

Тишина в кабинете теперь казалась не выставленной, а настоящей — потому что никто не дышал рядом.

Я подошёл к окну.

Во дворе стояли люди. Охрана. Больше, чем было утром. И это не были обычные домашние.

Некоторые носили на запястьях одинаковые браслеты — тонкие, незаметные, с красной нитью внутри металла.

Контрактники.

Наёмники, привязанные магическим договором.

Значит, дядя не просто боится за меня. Он укрепляет позиции.

Я провёл пальцами по медальону под рубахой. Трещина холодила кожу.

Нужно было действовать быстро. Но без лишней крови.

Я вышел из кабинета, пошёл по коридору к себе. Слуги отводили глаза. Охрана делала вид, что не смотрит, но я чувствовал взгляды на спине.

У своей двери я остановился — и услышал шёпот.

Изнутри.

В комнате кто-то был.

Я не сделал вид, что не заметил. Я медленно открыл дверь.

Комната выглядела как обычно — постель, столик, ларец. Но у окна стояла девушка.

Молодая. В простой форме служанки, но ткань была слишком качественной, чтобы быть слугой. Волосы убраны, руки без следов работы.

И главное — она держала пальцы так, будто только что ставила печать на воздух.

Она обернулась.

Глаза серые, спокойные, слишком взрослые.

— Дмитрий Александрович, Ваша Светлость — сказала она. — Простите. Мне велели передать.

— Кто? — спросил я.

Она посмотрела на дверь, будто проверяя, слышит ли кто-то.

— Тот, кто не хочет, чтобы вы подписали соглашение, — произнесла она тихо. — И тот, кто не может прийти сам.

Она протянула мне маленький конверт без подписи.

Я не взял сразу.

— Назови имя, — сказал я.

Девушка улыбнулась. Слегка. Без тепла.

— Если я назову — меня убьют, — сказала она. — Если вы не возьмёте — вас убьют. Выбирайте, княжич.

Слова прозвучали буднично, как прогноз погоды.

Я взял конверт.

Бумага была плотная, с едва заметной тиснёной полосой по краю. Не дворянская. Канцелярская, но дорогая.

— Кто ты? — спросил я, не отрываясь от конверта.

Девушка сделала шаг назад, к окну.

— Я — посыльная, — сказала она. — Сегодня.

И добавила:

— Не пользуйтесь приказом при свидетелях, Дмитрий Александрович. В доме есть уши. И не все они человеческие.

После этого она открыла окно и просто вышла наружу.

Не прыгнула. Не упала.

Шагнула — и её фигура растворилась в воздухе, как дым.

Я поднёс конверт к свету, потом вскрыл.

Внутри была тонкая карточка и один лист.

На карточке — знак: крылатая птица и четыре звезды.

Не наш герб.

Почти наш.

И подпись: Регентская канцелярия. Сектор внутренней безопасности.

Лист был короткий.

Ваша Светлость, Дмитрий Шереметьев.

Не подписывайте соглашение. Ваша подпись активирует контрактную печать, ограничивающую ваш источник.

В Академии найдите профессора Ратникова (кафедра права печатей). Скажите: Я видел курьера без лица.

Живите до начала учёбы. Всё остальное — потом.

Я перечитал дважды.

Контрактная печать. Ограничение источника.

Вот почему дядя так спокоен. Он не боится моей силы — он собирается надеть на неё поводок.

И письмо от регентской канцелярии?

Значит, у империи есть второй игрок. Тот, кто следит за такими, как я. И, возможно, тот, кто решает, кто из них должен выжить.

Я услышал шаги в коридоре.

Слишком тяжёлые для слуги.

Охрана.

Я быстро спрятал письмо под ларец, под двойное дно — Дмитрий знал о нём, память тела подсказала. Руки сработали сами: щёлк, бумага ушла в тайник.

Дверь распахнулась без стука.

Степан Платонович стоял на пороге, мрачный.

— Дмитрий Александрович, — сказал он. — Его Светлость просит вас спуститься. Ужин.

Я кивнул.

— Иду, — сказал я.

Он задержал взгляд на открытом окне.

— Сквозняк, — заметил он.

— Проветриваю, — ответил я.

Он кивнул, но я увидел: он понял, что окно открывали не ради воздуха.

Когда он ушёл, я подошёл к зеркалу.

На губе всё ещё была тонкая полоска крови — засохшая. Я стёр её рукавом.

Тело слабое. Врагов много. Союзников — неизвестно.

Но теперь у меня было главное: подтверждение, что дядя готовит печать.

И имя: Ратников.

А ещё — фраза-пароль, которая звучала как бред.

Курьер без лица.

Я взял медальон в ладонь и сжал.

— Ладно, — сказал я тихо самому себе. — Тогда играем быстро.

Глава 6

Глава 6 — «Ужин с печатью»

Столовая была слишком светлой для вечера.

Люстры горели на полную мощность, на серебре играли отблески, а белая скатерть казалась почти ослепительной. Свет не для уюта — для контроля. Под таким светом не спрячешь дрожь рук, не скроешь усталость, не утаишь взгляд.

Дядя сидел во главе стола. По правую руку — Степан Платонович, по левую — женщина в строгом тёмном платье: сухая, аккуратная, с лицом, которое умеет выражать сочувствие ровно настолько, насколько нужно для протокола.

— Дмитрий, — сказал дядя, когда я вошёл. — Познакомься. Это Вера Никитична Климова, наш семейный врач.

Наш. Конечно.

Я кивнул.

— Ваша Светлость, Дмитрий Александрович, — врач поднялась и чуть склонила голову. — Рада, что вы вернулись в строй.

В словах было что-то странное. Не домой, не к семье. В строй.

Дядя жестом предложил мне место ближе к себе, как бы демонстрируя доверие. Я сел напротив Климовой — чтобы видеть её руки.

Ужин начался так, будто мы действительно семья.

Суп, мясо, гарнир, вино в бокалах, которое мне не налили. Всё слишком правильно. И слишком тихо: слуги двигались бесшумно, двери закрывались мягко.

Дядя говорил о погоде, о ремонте в одном из городских домов, о знакомом чиновнике, который не умеет держать слово.

Я слушал и ждал, где будет удар.

Он пришёл не сразу.

Когда подали чай, дядя откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня открыто.

— Дмитрий, — произнёс он, — Вера Никитична осмотрит тебя после ужина. Ты потерял слишком много крови сегодня.

Я поднял брови.

— Я не терял слишком много, — сказал я. — Нос — мелочь.

Климова мягко улыбнулась.

— Иногда мелочи важнее, чем кажется, Ваша Светлость — сказала она и поправила манжету. На запястье мелькнул тонкий браслет — белый металл и красная нить внутри.

Такой же, как у контрактников во дворе.

Я поставил чашку.

— Вы тоже на контракте? — спросил я прямо.

Вера Никитична не растерялась.

— На службе, — ответила она.

Дядя вмешался, как дирижёр, который не любит фальшь.

— Дмитрий, — сказал он спокойно, — перестань искать врагов там, где их нет. Вера Никитична — профессионал. Она следила за твоим здоровьем ещё до трагедии.

До трагедии.

— Тогда она должна знать, — сказал я, — что у меня нет хронических заболеваний.

Климова кивнула:

— КонечноВаша Светлость. Но у вас есть наследственная предрасположенность к истощению при неправильном использовании источника. А источник у вас вероятно, пробуждается.

Я почувствовал лёгкий холодок.

Слишком точная формулировка.

— Вероятно? — уточнил я.

— Мы не проводили полное измерение, — ответила она.

Дядя подался вперёд.

— Проведём, — сказал он. — Завтра.

Я улыбнулся, не показывая зубов.

— Завтра у меня дела, — сказал я.

— Какие? — спросил дядя, и в голосе впервые прозвучало настоящее любопытство.

— Сборы в Академию, — сказал я.

Он кивнул.

— Тебе помогут.

— Я сам, — ответил я.

Пауза.

Дядя поставил чашку, и звук фарфора о блюдце был слишком звонким.

— Дмитрий, — произнёс он. — Ты стал резким.

— Я стал живым, — сказал я.

Климова посмотрела на меня чуть внимательнее. Не как врач — как человек, который оценивает объект.

Слуги начали убирать посуду.

Дядя поднялся.

— Пройдём в малую гостиную, — сказал он. — Там удобнее.

Это была не просьба. Но я всё равно пошёл.

Малая гостиная находилась рядом, отделана темнее: бархатные шторы, низкий столик, диван. Здесь можно было говорить тихо, и слова не уходили вверх под потолок, как в столовой. Здесь они оставались между людьми.

Врач закрыла дверь.

Дядя сел в кресло. Я остался стоять.

— Дмитрий, — сказал он. — Я не хочу конфликтов. Но я обязан обеспечить стабильность рода.

— Стабильность — это когда наследника не контролируют контрактами, — ответил я.

Он чуть улыбнулся.

— Ты умный, — сказал он. — Но ум — это не опыт.

Климова подошла ближе, держа в руках небольшой футляр.

— Это просто анализ, — сказала она. — Капля крови на кристалл. Безопасно. Без боли.

Я посмотрел на футляр.

Артефактный анализатор. Идеальная вещь, чтобы случайно снять параметры источника. Или поставить метку.

Письмо предупреждало: подпись активирует печать. Но это не значит, что других способов нет.

— Откажусь, — сказал я.

Климова на секунду задержала дыхание.

Дядя не изменился в лице.

— Тогда я буду вынужден применить меры, — сказал он спокойно. — Ради твоего же блага.

— Например? — спросил я.

Дядя кивнул Степану Платоновичу, который стоял у стены, как тень.

Степан сделал шаг вперёд.

И в этот момент я почувствовал магию — грубую, силовую, как захват.

Не приказ.

Печать удержания.

Воздух вокруг плеч сжал меня, будто невидимые ремни. Тело на мгновение не послушалось.

Дядя не двигался.

Не он.

Значит, у них в комнате — артефакт. Или контрактник с печатью.

Я не дёрнулся. Любой резкий рывок — и ремни затянут сильнее.

— Дмитрий, — сказал дядя ровно, — не заставляй нас

Я смотрел не на него.

На Климову.

Её браслет снова блеснул. Красная нить внутри металла пульсировала едва заметно.

Контракт активен. И он сейчас питается.

Я медленно, очень медленно опустил руку к столу и взял чайную ложку. Просто ложку.

— Отпустите, — сказал я.

— После анализа, — ответил дядя.

Тогда я сделал то, чего он не ожидал: не приказал отпусти. Не ударил. Не вызвал бурю.

Я сломал ложку.

Сжал в пальцах — и тонкий металл хрустнул, как сухая ветка. Края вонзились в ладонь. Боль была резкая, настоящая. Кровь капнула на ковёр.

И вместе с болью пришло ясное холодное состояние, знакомое с прошлой жизни: когда тебя держат — ты выбираешь, где именно у тебя будет свобода.

Я поднял руку, показал кровь.

— Хотели каплю? — сказал я тихо. — Берите.

Климова шагнула автоматически, как врач, который видит рану.

И в этот момент ремни удержания ослабли на долю секунды — потому что печать удержания реагирует на намерение угрозы, а не на врачебный подход.

Мне хватило этой доли.

Я шагнул вперёд, сблизился с Климовой настолько, что она не успела отреагировать, и на выдохе произнёс:

— Стой.

Слово ударило в пространство.

В груди вспыхнуло холодом, будто туда вылили воду из колодца. Цена. Снова цена.

Но эффект был мгновенным: Климова застыла. Футляр завис в её руках.

Степан рванулся — и остановился, как будто ударился о стекло. Наёмники за дверью шумно вдохнули.

Дядя поднялся резко впервые за весь вечер.

— Дмитрий! — в его голосе впервые была злость. — Ты

Я повернул голову к нему.

Не повышая голоса, произнёс второе слово:

— Сядь.

Меня пронзило так, что на секунду потемнело в глазах. Это было сильнее, чем приказ Корнееву. Потому что дядя — не нотариус. Дядя — маг, пусть и не афиширующий это. Сопротивление было, как камень под ребрами.

Но приказ проломил.

Дядя сел.

Медленно, будто его придавило к креслу всей тяжестью его же уверенности.

Тишина стала густой.

Я стоял, держась свободной рукой за спинку дивана, чтобы не пошатнуться. Кровь текла по ладони, капала на пол — медленно, ровно.

Я видел страх в глазах Климовой — замороженный приказом. Видел, как Степан пытается дёрнуться, но не понимает, почему тело не слушается: он не под моим прямым приказом, но в комнате висела давящая структура магии, и это ломало ритм.

Дядя смотрел на меня снизу вверх.

— Вот оно как, — произнёс он тихо. — "Императорский приказ".

Я не ответил.

Он чуть наклонил голову.

— Ты убьёшь себя, Дима, — сказал он почти жалобно. — Ты даже не знаешь, как это работает.

— Я знаю, как работает ваша забота, — сказал я.

Я сделал вдох — и почувствовал, что сейчас, если скажу третье слово, меня может просто вырубить.

Нельзя.

Нужно выйти.

Я посмотрел на Климову.

— Отдай футляр, — сказал я.

Слова были обычные, без приказа, но она была всё ещё под стой. И потому послушно, рывком, как марионетка, протянула мне футляр.

Я взял.

Повернулся к Степану.

— Открой дверь, — сказал я.

Он колебался лишь секунду — не из-за приказа, а из-за привычки слушаться того, кто сильнее в моменте.

Открыл.

Я шагнул в коридор.

И только там, за порогом, снял давление:

— Отмена.

Слово вышло хрипло.

В комнате за спиной кто-то резко вдохнул, будто вынырнул из воды.

Я пошёл по коридору, стараясь не ускоряться. Не показывать слабость.

Но ноги стали ватными.

До своей комнаты я дошёл на упрямстве.

Закрыл дверь.

И только тогда позволил себе сесть на край кровати.

Рука болела. Кровь липла. В голове гудело так, будто рядом прошёл поезд.

Я открыл футляр.

Внутри лежал прозрачный кристалл в оправе и тонкая игла с рукоятью.

На игле — микроскопический узор.

Печать. Контрактная.

Я не был артефактором, но даже мне было ясно: это не анализ.

Это поводок.

Я сжал футляр и тихо рассмеялся.

Дядя хотел надеть на меня печать через врачебную процедуру. Потом — через подпись. Потом — через Академию.

Слишком много слоёв, чтобы это было импровизацией.

Значит, у него есть план. И есть время.

А у меня — три дня до Академии. И письмо, которое говорило: живи до начала учёбы.

Я промыл рану, перевязал ладонь — неумело, но достаточно. Дмитрий в прежней жизни вряд ли умел это делать, а я умел слишком хорошо.

Потом подошёл к окну.

Во дворе стояли те же люди. Контрактники.

И среди них — один, который не смотрел на дом. Он смотрел на окна.

На мои.

Я задержал взгляд.

Он поднял руку, будто поправил воротник — и на мгновение я увидел под манжетой тёмный знак, похожий на птицу.

Но не нашу птицу.

И не ту, что была на карточке из конверта.

Третью.

Я отступил от окна.

Потому что понял: даже если я вырвусь из рук дяди, меня уже взяли в прицел другие.

И если я начну рубить узлы приказами, я не доживу до Академии.

Нужно не рубить.

Нужно сделать так, чтобы они сами отпустили.

Я открыл ларец, достал письмо из тайника и ещё раз перечитал строчку про Ратникова.

Потом поднял глаза на своё отражение в стекле окна.

— Ладно, — сказал я тихо. — Завтра.

Завтра я сделаю то, что дядя не ожидает от напуганного мальчика.

Я начну собирать доказательства так, чтобы их нельзя было спрятать ни печатями, ни контрактами.

И если в доме есть нечеловеческие уши, значит, мне нужен разговор там, где уши не слушают.

На улице. В храме. В банке. В любом месте, где действует чужой закон.

Я задул свечу.

И лёг, не раздеваясь.

Сон пришёл тяжёлый и короткий.

А под утро я проснулся от тихого щелчка — как будто в замке провернули ключ.

Не в моей двери.

Внутри моей комнаты.

И понял, что сегодня мне снова придётся выбирать: кровь или хитрость.

Глава 7

Глава 7 — «Чужой в моей комнате»

Щелчок повторился — мягкий, аккуратный. Так щёлкают не грабители, а люди, которые уверены: им можно.

Сонный воздух был холодным. Света почти не было — только серое предутреннее, и тень от шторы лежала на полу как полоска ночи, которую ещё не успели стереть.

Я медленно перевёл взгляд на кресло у стола.

Там сидел человек.

Я был уверен: минуту назад его не было. И это означало, что он либо вошёл бесшумно и очень быстро, либо вошёл иначе.

Сидел удобно, чуть развалившись, как хозяин. Плащ тёмный, без знаков, капюшон опущен. Лицо — обычное. Слишком обычное. Такое, которое забывается сразу, если отвернуться.

И всё-таки в нём было то, что невозможно подделать: взгляд человека, который привык, что другие боятся.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — сказал он спокойно. — Не кричите. Не зовите охрану. Она не войдёт.

— Почему? — спросил я тихо.

— Потому что дверь закрыта на мою печать, — ответил он. — А у ваших контрактников печати другого типа. Они умеют держать, но не умеют вскрывать.

Я сел, не торопясь, спустил ноги на пол. Никаких резких движений. Пусть думает, что я послушный.

— Кто вы? — спросил я.

— Назовём меня наблюдателем, — сказал он. — Я здесь, потому что вы вчера произнесли слова, которые не должны звучать в этом доме.

Он чуть наклонил голову.

— Стой. Сядь. И особенно — отмена. Мало кто из молодых вообще знает, что последнее слово существует.

Значит, он слышал. Или ему доложили. Но доложили — слишком просто. Он говорит так, будто присутствовал.

Я взглянул на окно. За стеклом — серый рассвет, двор, тёмные фигуры.

— Вы из регентской канцелярии? — спросил я.

Он улыбнулся одним уголком губ.

— Вы слишком доверчивы к бумаге, Ваша Светлость.

— Тогда вы откуда?

— Оттуда, где любят порядок, — сказал он. — И не любят, когда неправильные наследники начинают шевелиться.

Слова были произнесены легко, почти шутливо.

Но смысл был как нож.

Я не показал, что меня задело.

— Если вы пришли убить меня, — сказал я, — вы бы не разговаривали.

— Верно, — согласился он. — Я пришёл предложить вам путь, при котором вы останетесь живы. А ваш дядя — доволен.

— Это невозможно, — сказал я.

— Это трудно, — поправил он. — Но возможно.

Он достал из кармана тонкий футляр и поставил на стол. Точно такой же формат, как у Климовой — только металл темнее.

— Знаете, что это? — спросил он.

Я молчал.

— Это тихий ключ, Ваша Светлость — сказал он. — Печать, которая гасит всплески источника и делает вас незаметнее. Не навсегда. На время. Пока вы в Академии не поймёте правила игры.

Я усмехнулся.

— Поводок.

— Ремень безопасности, — ответил он спокойно. — Поводок — это то, что вам хотел надеть ваш дядя через врача. Грубо. Дёшево. С риском сломать вас. А это — аккуратно.

Я посмотрел на футляр.

Два поводка, предложенных разными руками, отличаются только тем, как ласково тебя зовут животным.

— А если я откажусь? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Тогда у вас есть три варианта. Первый: подписать соглашение дяди и стать его инструментом. Второй: не подписать и попасть под несчастный случай до отъезда. Третий: сбежать — и вас догонят.

Он сказал это так, будто перечислял остановки трамвая.

— Вы забыли четвёртый, — сказал я.

— Какой же?

— Я могу уничтожить тех, кто лезет ко мне, — сказал я.

Его улыбка стала шире.

— С вашим телом? С вашим ресурсом? После двух слов в гостиной вы уже дрожали. Вы не воин, княжич. Вы — символ. А символы ломают не мечом. Их ломают законом и печатью.

Я почувствовал раздражение — не из-за его слов, а из-за того, что он говорил правду.

Слишком много правды.

— Чего вы хотите? — спросил я.

Он слегка наклонился вперёд.

— Я хочу, чтобы вы доехали до Академии и не устроили там хаос, — сказал он. — И чтобы вы не пытались тянуть ниточку к смерти ваших родителей. Рано.

Вот оно.

Не не опасно. А рано.

— Почему рано? — спросил я.

Он поднял палец.

— Потому что вы не понимаете, что именно вы найдёте. И кто именно окажется в конце нитки. Иногда конец нитки — не человек. Иногда — институт.

Он сделал паузу, давая словам лечь.

— А ещё потому, что если вы дёрнете сейчас, — добавил он, — вас сотрут так, что даже нотариус не вспомнит, что вы существовали. У нас умеют.

Я молчал.

Внутри была злость. Холодная. Не истерика — решение.

— Вы из того же круга, что и курьер без лица? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы видели курьера? — спросил он вместо ответа.

— Видел, — сказал я.

— Где? — спросил он.

Я медлил ровно секунду. Проверял: реагирует ли он на конкретику.

— В коридоре нотариальной палаты, — сказал я.

Он кивнул — слишком спокойно для человека, который услышал неожиданное.

Значит, он знал.

— И вы правильно сделали, что выжили после этого, — сказал он. — Эти курьеры ставят метку. Не на тело. На судьбу. Потом события начинают складываться так, что вы либо идёте туда, куда вам надо, либо умираете по дороге.

Он постучал пальцем по футляру.

— Тихий ключ сбивает метку с ритма. Вы становитесь для неё плохой целью. Слишком скользкой.

Я усмехнулся.

— И сколько стоит ваша забота?

— Немного, Ваша Светлость — сказал он. — Вы подписываете одну бумагу. Не дядину. Моё уведомление о добровольном сотрудничестве с Имперской службой внутреннего порядка.

— Значит, вы всё-таки от империи.

— От той части империи, которая не светится на гербах, — уточнил он.

Я посмотрел на дверь.

— Вы проникли в дом. Поставили печать. Вы не боитесь моего дяди?

— Ваш дядя боится не меня, — сказал он. — Ваш дядя боится того, что я представляю.

Он достал второй лист — тонкий, с печатями.

— Я не прошу вас любить империю, княжич, — сказал он. — Я прошу вас прожить до Академии. И сделать вид, что вы согласны на осмотр врача. Но вместо её печати вы примете мою. Тихую. Безопасную. И временную.

Я поднял глаза.

— А вы точно не врёте? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Если бы я хотел вас сломать, я бы не пришёл один. И не оставил бы вам выбор.

Ложь. Он пришёл один, потому что ему так удобнее. А выбор оставил, потому что уверен: я возьму.

И всё равно

В этом доме у меня не было хороших вариантов. Были только разные степени плохих.

Я посмотрел на свою перевязанную ладонь. Пульсация боли возвращала в реальность.

Третье применение приказа за сутки — и я рискую просто рухнуть. И они этим воспользуются.

Нужен выигрыш времени. До Академии. До Ратникова.

— Я подпишу уведомление, — сказал я. — Но без ключа.

Он чуть прищурился.

— Вы не понимаете.

— Понимаю, — сказал я. — Вы хотите поставить печать. Я не откажусь от печати. Но я хочу видеть её структуру.

Он засмеялся. Тихо.

— Смело.

— Осторожно, — поправил я. — Если вы ставите на меня что-то, я должен знать, что это.

Он задумался на мгновение. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Смотрите.

Он открыл футляр.

Внутри лежал плоский чёрный диск размером с монету, с тонкими серебряными линиями. Линии были не просто узором — это была схема. Печать. Сложная. Многоуровневая.

Я прищурился.

Даже без глубоких знаний я видел: в ней нет захвата, нет привязки к воле хозяина. Есть маска, глушитель, рассеивание.

И всё равно — это вмешательство.

— Сколько действует? — спросил я.

— До первого снятия у специалиста, — ответил он. — Или до трёх недель, потом она сама распадается.