Вирус Манделы. Книга 1. Остров сокровищ. Глава, которой не было

Она взяла издание 1978 года и сверила двенадцатую главу. Потом тринадцатую. Потом четырнадцатую. Всё сходилось. Изменение было точечным, хирургическим, словно кто-то аккуратно вырезал одну-единственную деталь, из-за которой весь механизм пошёл вразнос.

Ася откинулась на спинку кресла и задумалась. Она была человеком рациональным. Она не верила в мистику, в призраков, в параллельные миры и в то, что книги могут меняться сами по себе. Она верила в факты. А факты были таковы: существует три издания «Острова сокровищ». В двух текст правильный. В одном — нет. Все три издания по документам идентичны. Типографского брака не обнаружено. Следов подделки — тоже.

Что остаётся? Остаётся одно из двух: либо кто-то очень ловко подменил страницы, сохранив при этом общий вид книги, либо Либо произошло нечто, что Ася не могла объяснить. Что-то, выходящее за рамки её опыта, её знаний и её представлений о мире.

Она предпочла первое. Подмена страниц. Да, точно. Кто-то заменил несколько листов, вклеил другие, с альтернативным текстом. Зачем? Бредовый вопрос, но хоть какой-то. Может быть, это розыгрыш. Может быть, чей-то странный эксперимент. Может быть, это сделал какой-нибудь обиженный на мир графоман, решивший «улучшить» классику.

Но что-то внутри Аси не принимало это объяснение. Бумага в зелёном томике была точно такой же, как в остальных книгах 1956 года. Шрифт, плотность, желтизна — всё совпадало. Если это и была подделка, то выполненная на уровне музейной реставрации. А зачем кому-то тратить столько усилий ради одной-единственной главы в библиотечной книжке, которую читают раз в пять лет?

— Хорошо, — сказала она вслух. — Допустим, это шутка. Тогда кто и зачем? Допустим, это брак. Тогда почему он такой избирательный? Допустим, это мистика. Тогда что дальше?

Мистика Асю не устраивала. Она вообще не любила, когда события выходили из-под контроля. В библиотеке контроль был у неё: книги стояли по алфавиту, формуляры лежали по датам, читатели сидели по местам. Всё было предсказуемо, понятно и логично. А эта книга не была предсказуемой. Она была — и Ася подыскала слово — больной.

Да, именно. Книга казалась больной. Словно в её организм проник вирус и переписал часть генетического кода. Одна глава мутировала, и теперь вся книга выглядела иначе, даже если остальные страницы были прежними. Ася смотрела на зелёный томик и чувствовала себя врачом, который обнаружил у пациента симптом неизвестной болезни.

Она взяла книгу в руки и поднесла к свету. Может быть, есть водяные знаки? Или следы клея? Или ещё что-то? Но нет — книга как книга. Потёртый переплёт, чуть надорванный корешок, пятнышко от чая на семнадцатой странице (чья-то неосторожность, и явно давняя). Никаких признаков вмешательства.

Ася вздохнула и закрыла книгу. Положила её поверх двух других изданий, словно старшую сестру, которая нашкодила и теперь делает вид, что ничего не случилось. За окном окончательно стемнело. На часах было почти семь — библиотека закрывалась.

Она оглядела зал. Всё было на своих местах: стулья задвинуты, лампы выключены, двери в подсобку закрыты. Обычный вечер. И только на столе лежали три книги, одна из которых была не такой, как все.

Ася решила, что возьмёт зелёный томик домой. Проверит ещё раз, на свежую голову. Поищет информацию. Может быть, свяжется с коллегами из других библиотек, вдруг у них тоже есть странные экземпляры? Она не знала, к чему это приведёт. Но оставлять загадку неразгаданной было не в её характере.

Она убрала книгу в сумку, надела плащ, взяла зонт. Потом заперла библиотеку и вышла на мокрую вечернюю улицу. Фонари отражались в лужах, создавая на асфальте иллюзию второго, перевёрнутого города. Ася шагала домой, и сумка оттягивала плечо.

Глава 2

2

Утро началось не с кофе. Да и не с чая, если честно. Утро началось с того, что Ася Ветрова открыла глаза, увидела на тумбочке зелёный томик «Острова сокровищ» и мгновенно вспомнила всё. Вчерашний день, странную главу, ощущение тревоги, которое не прошло и после сна. Всё это обрушилось на неё разом, как холодная вода из душа.

Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам за окном. Там, снаружи, шёл дождь, мелкая, противная морось, которая, кажется, способна просочиться куда угодно. Октябрь в этом году вообще не баловал солнцем: казалось, город накрыли гигантским одеялом из туч, и одеяло это прохудилось, потому что дождь то начинался, то заканчивался, то снова начинался без всякого предупреждения.

Ася села в кровати и первым делом потянулась к тумбочке. Она взяла книгу в руки и открыла на главе одиннадцатой, почти не дыша. Глупо, конечно. Что могло измениться за ночь? Но ей нужно было убедиться.

Первые строки — и сердце упало. Джим всё так же спал. Пираты всё так же обсуждали мятеж. Капитан Смоллетт всё так же был обречён. Текст не изменился.

— Ну хорошо, — сказала Ася вслух. — Значит, не галлюцинация.

Она откинула одеяло, сунула ноги в тапки и, всё ещё держа книгу в руке, прошла на кухню. Квартира у неё была маленькая, однокомнатная, но очень удобная: от кровати до плиты — семь шагов. За три года она выучила этот маршрут наизусть и могла бы ходить по нему с закрытыми глазами.

На кухне было зябко. Ася поёжилась, включила плиту и поставила чайник. За окном серое небо низко висело над крышами, и казалось, что весь город ещё не проснулся. Она рассеянно глядела на пламя конфорки, и мысли её текли медленно, как остывающий мёд.

Чайник закипел. Ася заварила чай. На этот раз чёрный, с бергамотом, потому что мята казалась ей слишком успокаивающей, а сейчас требовалась бодрость. Она плеснула кипятку в любимую кружку с совёнком и вдохнула терпкий аромат.

Она посмотрела на часы. Половина девятого. До открытия библиотеки — полтора часа. Обычно в это время она уже собиралась, проверяла сумку, выбирала книгу для чтения в обеденный перерыв. Но сегодня всё было иначе. Сегодня ей требовалось время — и много.

Ася взяла телефон и набрала номер библиотеки. Трубку сняла Валентина Павловна, старший библиотекарь, работавшая в «Маяке» уже лет сорок и помнившая времена, когда книги выдавали по паспортам и строго записывали в толстые амбарные книги. Голос у неё был бодрый, даже слишком бодрый для такого серого утра. Валентина Павловна вообще была из тех людей, которые просыпаются с рассветом и не понимают, как можно валяться в постели после восьми.

— Алло, Валентина Павловна? Это Ася. Слушайте, я сегодня задержусь. Семейные обстоятельства.

На том конце повисла пауза. Ася почти физически ощутила, как Валентина Павловна приподнимает бровь. Семейные обстоятельства у Аси Ветровой? Та самая Ася, у которой из родственников — только мама, живущая в другом городе, и больше никого? Та самая Ася, которая не брала больничный ни разу за три года и всегда приходила за полчаса до открытия?

— Что-то серьёзное? — спросила Валентина Павловна, и в голосе её слышалось искреннее беспокойство пополам с любопытством. — С мамой что-то?

— Нет-нет, с мамой всё в порядке, — поспешила заверить Ася, чувствуя, как краска заливает щёки. Врать она не умела совершенно. — Просто нужно решить кое-какие вопросы. Документы там, справки Ничего серьёзного. Я к обеду приду.

— Крупкин вчера заходил? — спросила Валентина Павловна и, не дожидаясь ответа, добавила: — Ох уж этот Крупкин. Он снова скандалил?

— Нет, всё тихо. Просто заплатил штраф.

— Чудеса, — пробормотала Валентина Павловна тоном, каким обычно говорят о погодных аномалиях. — Ладно, Ася, иди, решай свои вопросы. Только не задерживайся сильно — сегодня должны привезти новые поступления, а ты у нас лучше всех разбираешься в классификации. Без тебя эти коробки так и простоят до вечера.

Ася пообещала, что к обеду будет как штык, и отключилась. Потом немного посидела, глядя на телефон. Семейные обстоятельства. Надо же. Она, кажется, впервые соврала начальнице. И соврала на удивление легко, почти не краснея.

Впрочем, сейчас это было неважно. Важно было другое: у неё есть несколько часов свободного времени, тишина в квартире и три книги, одна из которых ведёт себя неподобающим образом. Ася намеревалась выяснить, почему.

Она допила чай, отнесла кружку на кухню и вернулась к столу. Утренний свет, серый и рассеянный, падал на страницы, делая буквы немного размытыми. Ася разложила перед собой зелёный томик 1956 года, блокнот, карандаш и зачем-то — линейку. Линейка была ей совершенно не нужна, просто показалось, что научный подход требует инструментов. Она поправила очки, которые, как всегда, сползли на кончик носа, и открыла главу одиннадцатую.

Сейчас она будет читать. Медленно. Очень медленно. Слово за словом, как советуют в методичках по вычитке рукописей, что пылились на верхней полке библиотечного зала и которые никто никогда не брал.

— «Я залез в бочку, чтобы достать яблоко, — прочитала она вслух, и голос её прозвучал в тихой комнате как-то особенно отчётливо, словно на диктофонной записи. — В бочке было темно и уютно. Пахло сладким соком и деревом. Меня укачало»

Она остановилась. В оригинале Джима не укачивало. В оригинале он замирал от ужаса. А здесь — уют, сладкий сок, качка. Словно кто-то специально смягчил текст, сделал его более домашним? Или, наоборот, более жутким — потому что домашний уют посреди назревающей катастрофы выглядел зловеще, как колыбельная, которую поют над гробом.

Ася продолжила читать. С каждой прочитанной фразой ей становилось всё более не по себе. Текст был гладким, литературным, стилистически безупречным — ни одной шероховатости, ни одного намёка на то, что это писал кто-то другой. Казалось, сам Стивенсон встал из могилы и переписал главу заново, только с другим настроением. Или, наоборот, какой-то очень талантливый имитатор потратил уйму времени, чтобы создать идеальную подделку нескольких страниц.

Но зачем? Кому могло понадобиться переписывать одну-единственную главу в библиотечной книге, которую и так почти никто не читает? Кому могло прийти в голову, что кто-то заметит разницу? Или, наоборот, расчёт был на то, что никто не заметит. И тогда вирус, если это был вирус, распространится незаметно, как радиация, от книги к книге, от читателя к читателю.

Ася отложила карандаш, которым водила по строчкам, и потёрла глаза. Буквы на странице на мгновение расплылись, но она знала, что это просто усталость. Просто вчера был долгий день. Просто нужно выпить ещё чаю.

---

Ася читала.

Она произносила слова чётко, с расстановкой, как учили в университете на курсе выразительного чтения. Голос её звучал ровно, может быть, чуть более монотонно, чем обычно. Но она списывала это на утреннюю непроснутость и общую тревожность. За окном тихо шуршал дождь, и его дробный ритм задавал темп чтению: слово — капля, слово — капля, слово — капля.

— «меня укачало, — продолжала она, — и я сам не заметил, как глаза мои закрылись. Снилась мне матушка, которая стояла у печи и пекла пирог с патокой»

Странно, но чем дальше она продвигалась по тексту, тем тяжелее ей становилось говорить. Не физически — язык не заплетался, губы не немели, — но слова словно наливались свинцом. Каждое произнесённое предложение падало в тишину комнаты с каким-то неестественным весом, будто камень в воду. Ася сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и заметила, что чашка с чаем, стоявшая у локтя, уже не дымится. Чай остыл. Давно? Она не помнила. Ей казалось, что она читает всего несколько минут, но время, похоже, вело себя странно: то ли растягивалось, как патока, то ли сжималось, как пружина.

Ася помотала головой, отгоняя дурноту, и вернулась к тексту.

— «а Сильвер меж тем говорил: Капитан Смоллетт получит своё, джентльмены. Он будет первым, кого мы отправим на корм рыбам»

Воздух в комнате изменился. Это произошло так незаметно, что Ася сперва не обратила внимания. Просто вдруг показалось, что в квартире стало душно, будто кто-то выключил вентиляцию, а заодно и весь остальной мир. Звуки с улицы — шум машин, шаги прохожих, карканье ворон на карнизе — стали приглушёнными, далёкими, словно доносились через толстый слой ваты. Даже дождь за окном перестал барабанить по стеклу — или ей это только казалось?

Она подняла глаза от книги и оглядела комнату. Всё было на месте: стол, стул, книжные полки вдоль стен, старая пальма в углу. Но краски словно поблёкли. Предметы не изменились, но стали какими-то ненастоящими. Как декорации в театре, когда гаснет верхний свет и остаётся только тусклая подсветка рампы.

— Так, — сказала Ася, и собственный голос показался ей чужим. — Это что ещё за фокусы?

Она попыталась встать из-за стола, но тело не послушалось. Её не парализовало, просто ей вдруг стало очень трудно оторвать взгляд от страницы. Строчки притягивали, держали, словно в них был вшит магнит, а в её зрачках — железо. Она попробовала отвести глаза и не смогла.

Вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

— Прекрати, — прошептала она, не зная, к кому обращается: к книге, к себе или к тому странному ощущению, которое разливалось по телу. — Прекрати, я сказала.

Книга не ответила. Но строчки на странице начали меняться.

Сперва Ася подумала, что у неё просто устали глаза — всё-таки она читала уже долго, и освещение в комнате было не самым ярким. Но нет: буквы действительно менялись. Они начинали светиться. Как угли в камине, когда пламя уже погасло, но жар ещё живёт в глубине. Каждая буква «О» походила на крошечный тлеющий кружок. Каждая «Т» — на уголёк, вытянувшийся в тонкую линию.

Ася почувствовала, как сердце замерло.

Она хотела закрыть книгу. Просто захлопнуть её, придавить ладонью, как прихлопывают назойливое насекомое. Но руки не слушались. Пальцы, державшие страницы, казались чужими, словно принадлежали кому-то другому. А голос — её собственный голос — продолжал читать. Он звучал теперь отдельно от неё, как будто кто-то невидимый стоял за спиной и повторял слова, а она лишь открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— «и когда мятеж свершился, — читал голос, и Ася с ужасом узнавала в нём свои интонации, — никто из команды капитана не успел даже выхватить оружие. Всё было кончено за четверть часа. Палуба Испаньолы окрасилась кровью, и чайки, кричавшие над мачтами, разлетелись прочь»

Строчки пульсировали. Страница под пальцами стала тёплой, живой, как кожа. Ася чувствовала это тепло кончиками пальцев, и от него по руке поднималась дрожь. Комната вокруг неё начала терять очертания. Углы стен поплыли, как будто она смотрела на них сквозь толщу воды. Пальма в углу превратилась в размытое зелёное пятно. Книжные стеллажи накренились, и Ася уже не понимала, это они качаются или это она сама теряет равновесие.

— Хватит, — прошептала она, но голос не слушался, и рот продолжал произносить слова. — Хватит, пожалуйста, хватит

Она цеплялась за реальность, как цепляется за поручень пассажир на уходящем из-под ног корабле. Пыталась думать о чём-то обычном, земном: о чае, который остыл, о дожде за окном, о Валентине Павловне, которая ждёт её к обеду. Но все эти мысли таяли, как снег на горячей батарее, и оставался только текст. Только буквы, горящие тусклым алым светом. Только голос, который всё читал и читал, не в силах остановиться.

Ася поняла, что тонет. Тонет в книге, в словах, в чужой истории, которая хотела стать реальнее её собственной. Краем угасающего сознания она успела подумать: «Вот глупо-то. Умереть за чтением. Мама говорила, что книги до добра не доведут. Кажется, она была права».

И потом комната исчезла окончательно.

Это было похоже на падение. Куда-то вбок, в сторону, в измерение, для которого у Аси не было названия. Она чувствовала, как её тело становится невесомым, как воздух вокруг наливается солью и влагой, как где-то далеко раздаётся плеск волн. Запах старой бумаги и чая сменился запахом моря, смолы и мокрого дерева. Она слышала скрип снастей, крики чаек и чей-то хриплый смех — низкий, раскатистый, словно бочка катилась по палубе.

А потом темнота, глубокая и вязкая, как чернила, поглотила её. И наступила тишина. На долю секунды.

А потом — свет. Тусклый, пробивающийся сквозь щели в деревянной крышке. Запах яблок, сладкий и чуть пьянящий. И голоса. Мужские голоса, звучащие где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Ася зажмурилась, потом открыла глаза. Темнота не исчезла. Просто стала другой, плотной и пахучей. Она лежала на чём-то твёрдом и круглом. Вокруг неё громоздились какие-то предметы. Гладкие и прохладные, чуть подгнившие с одного бока. Яблоки. Она лежала в бочке с яблоками.

---

Ася замерла. В первое мгновение она вообще перестала дышать — просто забыла, как это делается. Воздух в бочке был спёртым, густым от запаха перезрелых яблок и деревянной трухи, и каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие отвыкли работать. Она лежала, скрючившись, в неудобной позе, прижимая колени к груди, и пыталась осознать только что произошедшее.

Только что она сидела у себя дома, в старом кресле, с чашкой остывшего чая и тремя экземплярами «Острова сокровищ». Только что она читала вслух, бормотала себе под нос, водила пальцем по строчкам. И вдруг — раз! — и она здесь. В бочке. На корабле. Внутри книги.

«Нет, — сказала она себе мысленно, — этого не может быть. Это сон. Или галлюцинация. Или я сошла с ума. Да, точно, сошла с ума. Тихо, мирно, библиотекарским способом — без криков и пены изо рта, а просто взяла и провалилась в книжку».

Но запах был слишком настоящим, чтобы быть сном. Яблоки пахли именно так, как должны пахнуть яблоки, пролежавшие в дубовой бочке несколько недель: сладко, с кислинкой, с едва уловимой ноткой брожения. И доски, в которые упиралась её спина, были шершавыми и чуть влажными. Совсем как настоящее дерево, побывавшее в морском плавании. И голоса звучали слишком отчётливо, чтобы быть игрой воображения.

Ася зажмурилась и попыталась вспомнить, что произошло. Память услужливо прокрутила последние минуты, словно кто-то нажал кнопку перемотки назад.

Вот она читает. Вот слова становятся тяжёлыми, как мокрый песок. Вот воздух густеет, превращаясь в кисель. Вот буквы начинают светиться — тускло, красно, как угли. А потом — внезапный провал.

— Я внутри книги, — прошептала Ася одними губами. — Я внутри «Острова сокровищ».

---

Ася попыталась сесть и с размаху ударилась лбом о что-то твёрдое, деревянное, расположенное прямо над головой.

— Ай! — вскрикнула она и тут же зажала рот ладонью.

Звук получился гулким, как в бочке. Потому что она и была в бочке. Ася замерла, прислушиваясь. Голоса за стенками бочки — да, вот они, мужские, приглушённые, но различимые — продолжали звучать. Кто-то говорил, кто-то смеялся. Она не разбирала слов, но тон был спокойный, деловой. Люди явно не подозревали, что у них появился непрошеный слушатель.

Осторожно, стараясь не шуметь, Ася подняла руки и ощупала крышку. Та была деревянной, тяжёлой, но не заколоченной — просто плотно пригнанной. Если надавить посильнее, она, наверное, откроется. Но открывать пока было нельзя. Потому что снаружи говорили пираты. И один из них — она твёрдо это знала — был Джон Сильвер.

Ася опустила руки и постаралась устроиться поудобнее, насколько это вообще возможно в бочке с яблоками. Получалось плохо: колени упирались в подбородок, спина ныла, а одно яблоко, особенно твёрдое, впивалось прямо в копчик. Она поёрзала, устраиваясь, и от этого движения несколько яблок под ней предательски хрустнули.

Голоса снаружи на мгновение стихли. Ася перестала дышать.

— Слышал? — спросил кто-то низким, хрипловатым голосом.

— Крысы, — ответил другой, помоложе и позвонче. — Их тут полно. Стивенсон говорил, весь трюм кишит.

— Стивенсон? — переспросил первый. — Это кто такой?

— Да я почём знаю, — отозвался молодой. — Просто, вертится в голове.

Разговор продолжился, и Ася позволила себе выдохнуть. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять дрожь. Итак, положение серьёзное. Она внутри книги. Внутри «Острова сокровищ». И это не сон, не галлюцинация — это факт, с которым ей придётся как-то жить.

Вопрос: как?

Она попыталась мыслить рационально. Рациональность была её спасательным кругом во всех житейских бурях, и сейчас она отчаянно в него вцепилась. Итак, что мы знаем? Мы знаем, что в этой версии Джим Хокинс спит и не слышит разговора пиратов. Мы знаем, что она, Ася, каким-то образом попала в эту самую главу — аккурат в бочку, где должен был сидеть Джим.

Значит, логика подсказывала: раз Джима здесь нет, а она есть, значит, она заняла его место. Стала его заменой. Его дублёром. И теперь судьба корабля и всей истории зависела от того, сможет ли она сделать то, что сделал Джим.

— Замечательно, — прошептала она одними губами. — Просто замечательно. Я даже в школе на физкультуре от спортзала освобождалась, а тут — пираты.

Но где-то в глубине души, под слоями страха и растерянности, начинало закипать странное, неожиданное чувство. Азарт. Да, пожалуй, азарт. Она попала в свою любимую книгу. В историю, которую перечитывала десятки раз. Она знала здесь каждый угол, каждого персонажа, каждую реплику. Никто на этом корабле не знал «Остров сокровищ» лучше неё. И если уж кому-то и выпало спасать этот сюжет, то лучшего кандидата, чем она, было не найти.

Ася поправила очки, которые чудом удержались на носу во время падения. Очки были на месте — это уже хорошо. Очки — это её оружие, её щит, её способ смотреть на мир чётко и ясно. Без них она была бы беспомощна. С ними — почти готова к приключениям.

Она прислушалась. Голоса снаружи стали тише. Видимо, пираты перешли к более конфиденциальной части разговора. Ася прильнула ухом к стенке бочки. Дерево было тёплым и чуть влажным. Слова доносились приглушённо, но разобрать было можно.

— капитан Смоллетт, — говорил Сильвер. — Умён, чертяка. И осторожен. Если он что-то заподозрит раньше времени — нам конец. Поэтому действовать будем наверняка. Внезапно. И без жалости.

— А сквайр? — спросил кто-то.

— Сквайр — дурак, — отозвался Сильвер с презрением. — С ним проблем не будет. Доктор — опаснее, он хитёр. Но один в поле не воин. Когда капитан будет мёртв, остальные долго не продержатся.

Раздался одобрительный гул. Ася глотала каждое слово, стараясь запомнить всё в точности.

Разговор продолжался ещё несколько минут, но Ася уже слушала вполуха. Теперь нужно было выбраться из бочки и передать информацию капитану. Но как? Дождаться, пока пираты уйдут, и тихо, как мышь, проскользнуть на палубу? Да, наверное, это был единственный вариант.

Она ждала. Минуты тянулись бесконечно. Яблоки под ней превращались в кашу, ноги затекали, спина молила о пощаде. Но Ася терпела. Она умела ждать — работа библиотекаря вообще на девяносто процентов состоит из ожидания: ожидания читателей, ожидания возврата книг, ожидания конца рабочего дня. Это умение сейчас пригодилось как никогда.

Наконец голоса смолкли, послышались шаги, стук костыля, удаляющийся смех. Хлопнула дверь где-то наверху. Наступила тишина. Ася выждала ещё пару минут, считая про себя до ста, чтобы убедиться наверняка. Потом осторожно, обеими ладонями, упёрлась в крышку бочки и надавила. Крышка поддалась легко, почти не скрипнув, и в щель хлынул тусклый жёлтый свет.

Ася зажмурилась, потом осторожно приоткрыла один глаз. Перед ней был трюм «Испаньолы» — в точности такой, каким она его представляла. Низкий дощатый потолок, бочки, тюки, свёрнутые паруса. В углу, в гамаке, кто-то спал — она сразу поняла кто. Джим Хокинс. Тот самый Джим, который должен был быть здесь, в бочке, но вместо этого мирно посапывал.

Ася выбралась наружу, стараясь не шуметь. Ноги дрожали, руки дрожали, и даже очки, кажется, дрожали на носу. Она оглядела себя: кардиган в яблочном соке, волосы растрепались, на щеке — прилипшая косточка. Для роли героини приключенческого романа она была одета чудовищно неподобающе. Но другого гардероба всё равно не предвиделось.

— Джим, — прошептала она, подойдя к гамаку. — Джим, проснись.

Мальчишка не шелохнулся. Спал крепко, ровно, как и описывалось в искажённой главе. «Снилась ему матушка, которая пекла пирог с патокой». Теперь Ася знала, что это не просто литературное описание. Это был симптом. Симптом болезни, поразившей книгу.

— Ладно, — сказала она спящему Джиму. — Спи пока. А я пойду спасать наше общее будущее.

---

Ася замерла у подножия трапа, ведущего на палубу, и попыталась дышать. Просто дышать — глубоко, ровно, как учили на курсах йоги, на которые она когда-то записалась и бросила после третьего занятия, потому что там нужно было общаться с людьми. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух в трюме был спёртым, пах яблоками, смолой и старой древесиной, но дышать им было можно. Главное — не паниковать. Паника ещё никому не помогала.

— Я внутри книги, — произнесла она шёпотом, пробуя эти слова на вкус. Они были абсурдными, невозможными, как если бы она сказала: «Я внутри вчерашнего ужина». Но шёпот прозвучал, и воздух вокруг не задрожал, и мир не рухнул. — Я внутри «Острова сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Глава одиннадцатая. Трюм «Испаньолы». И если я ничего не сделаю, примерно через полчаса начнётся мятеж, и хорошие парни умрут.