Flor De Obsidiana или Каменный Цветок

Даже у курьеров микроконтрабанды есть профсоюз, это иронично звучит, потому что Дирекция по сути держит рынок микроконтрабанды под жестким колпаком и не дает развиваться больше необходимого. У курьеров нет имплантов, нет транс-узлов. Единственное позволенное им удобство это разбросанные по станциям зеркала. Но зеркала устанавливает Дирекция, смеси делают в лабораториях Дирекции и даже заказы проходят избирательный контроль, чтобы вся эта деятельность находилась ровно в той серой зоне, где всем будет удобно ее не замечать.

Я прошёл мимо бара на углу — там, под жёлтым светом, несколько человек играли в карты за покосившимся пластиковым столом. Один из них поднял голову, и мне на секунду показалось, что я узнал старика. Я даже шагнул к ним ближе, но он отвел глаза и я прошел дальше. Даже если это и был дон Ансельмо, у нас с ним больше не было тем для разговоров.

Дома я разделся, привычно выдавил в рот тюбик питательной смеси — "Еда для вашего синта не хуже человеческой" обещала реклама, — а после рухнул в кровать и провалился в мутный и тяжелый сон, так и не сменив повязку.

Сон

Той ночью мне приснился дон Ансельмо.

Он сидел напротив таза с чёрной водой, как это часто бывало, когда он обучал меня входить в транс, но в этот раз вода в тазу была мной — там, внизу, плавало моё лицо, спокойное, как у Рамоса.

— Ты задаёшь неправильный вопрос, малыш, — сказал старик, склоняясь надо мной. — Ты всё спрашиваешь, кто проснулся. А надо спрашивать: кто спит.

— Тогда кто спит?

— Тот, кому удобнее спать, — сказал он. — Спящему не больно. Спящий ходит на работу, носит значок, пьёт кофе из автомата и думает, что у него есть мать, которую он не помнит. Быть спящим — это милосердие. Просыпаться — это всегда больно.

— А ты? — спросил я. — Ты-то проснулся?

— Это неважно. Я делаю своё дело и точно знаю, что оно ничего не стоит, — сказал он, и в чёрной воде моё лицо отразило его ехидную усмешку. — Это и называется контролируемой глупостью, малыш. Человек знания знает, что всё вокруг — пустяк, и всё равно делает это так, будто это важнее жизни. Иначе нельзя. Иначе ты просто спящий, который думает, что бодрствует.

Я хотел спросить ещё, но его лицо начало расплываться, как всегда, и я понял во сне то, чего не понимал наяву: оно расплывается не потому, что я забыл. Оно расплывается потому, что его никогда не рисовали целиком. Дону Ансельмо не сделали лица. Ему сделали ровно столько, сколько нужно мальчику, чтобы поверить.

Я проснулся в поту, задыхаясь и сел на кровати. Плечо не болело. Я снял пластырь — раны не было. На месте, куда вошла пуля, кожа была гладкой и тёплой, и под ней, если приглядеться, в глубине, расходились из одной точки тонкие тёмные прожилки. Как ветви. С почками на концах.

Я смотрел на это очень долго и не позволял себе понять. А потом прикрепил пластырь обратно.

Свобода

Утром я первым делом пошёл в участок — забрать Гусано на повторный допрос. По всей форме, с протоколом под запись и чашечкой кофе с сахаром, чтобы подозреваемый не мог имитировать голодный обморок посреди процедуры. В одной руке я нес пресловутый стаканчик, а во второй планшетку со своими записями.

Я люблю писать от руки. Мне кажется, что так человек думает медленнее и точнее, чем при авто печати с импланта. Возможно, мне просто нравится так думать, потому что я отказался ставить импланты, и Дирекция пошла мне навстречу. Я вообще попал сюда чудом, в рамках какой-то мутной программы по социализации отбросов. Хотя я иногда думаю, что у Старика явно были свои способы повлиять на мою дальнейшую судьбу, кроме как выпнуть меня под зад после восемнадцатого дня рождения. Во всяком случае, я попал не в какую-то из уличных банд, не к курьерам, а сюда. И добился пятого грейда. И насрать мне на всяких чистоплюев, которые не могут слова напечатать без импланта.

На входе у дежурного я предъявил значок и вот здесь случилась первая заминка.

— Гусано, — повторил дежурный, судя по короткому жесту пальцами, переключаясь между экранами. — Гусано Гусано. Минутку. — Он завис на секунду и только зрачки его бегали быстро, считывая информацию с невидимого мне экрана, а после его лицо приняло то самое выражение, которое у всех дежурных всех участков мира означает «ты сейчас будешь материться и тебе это будет неприятно». — Отпустили.

— Что? Когда?

— Около двух ночи. — Дежурный, судя по всему, нашёл нужную строку. — Допрос признан недействительным. Дело закрыто.

— На каком основании? — уже чуть ли не прорычал я, и кофе из смятого стаканчика выплеснулся мне на пальцы, обжигая и приводя в чувство.

Дежурный наконец сдвинул вирт-очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх них. Лицо его на секунду стало растерянным, как будто он не ожидал меня увидеть, но ответил он твердо.