Flor De Obsidiana или Каменный Цветок

Flor De Obsidiana или Каменный Цветок

Флор де Обсидиана

Пробуждение

Дождь в Сьюдад-Эспехо, городе тысячи зеркал, идёт снизу вверх.

Это первое, к чему я так и не смог привыкнуть. Начинается он как обычно, увесистые капли бьют по полотну и жести навесов, по обтрёпанному неистираемому наноасфальту, по угольной воде каналов, а потом отражение отёчных брюхатых туч в этой воде начинает возвращать их небу. И капли устремляются вверх, а после падают обратно, подчинённые силе тяжести. Невесомая водяная взвесь парит над бетонными оградами каналов и над тёмными лужами, которые неохотно сливаются в водостоки, над провисшими под тяжестью воды полотнами навесов. Будто город не может выбрать, где у него верх, а где низ.

Старик, который меня учил, говорил: вода хранит память. Она помнит, что когда-то здесь стоял другой город, и иногда ей хочется его вернуть.

Я тогда смеялся. Сейчас уже нет.

Меня зовут Диего Са́лас. Я работаю в Дирекции Отражений, отдел полевых проверок, инспектором пятого грейда. Если это вам ничего не говорит — хорошо. Значит, у вас нормальная жизнь.

В ту ночь меня вытащили из дома в три часа ночи. Не позвонили — браслет коротко завибрировал, шибанул меня током для гарантии пробуждения и исторг из своего электронного нутра голос Курато́ры, ровный, без малейших пауз и сомнений в том, что я проснулся: «Са́лас. Канал Соледад, седьмой причал. Тело. Возьми напарника».

Напарника. Будто у меня был выбор.

Курьер

Те́ска ждал меня уже на причале, и это бесило само по себе: он всегда оказывался на месте раньше, хотя я ни разу не видел, чтобы он куда-то спешил. Стоял под фонарём, не шевелясь, и смотрел на канал.

— Ты опоздал на одиннадцать минут, — сказал он вместо приветствия.

— Я спал.

— Я знаю. У тебя на щеке след от подушки. Левая сторона.

Я провёл ладонью по лицу. Следа не было. Он просто проверял, поверю ли я. Такие у него шутки. В паспорте модели TEZ 092-1 чёрным по белому написано: чувство юмора не предусмотрено. Поэтому Те́ска шутит только так — фактами, которые не проверишь, пока не схватишься за лицо, как дурак. «Логически оправдано», — говорит он, когда и если я его спрашиваю. — «Смех — это адреналиновая реакция на несбывшееся». Мне его шутки не кажутся смешными.

Тело лежало у самой кромки воды. Мужчина лет сорока в форме курьера микроконтрабандного профсоюза — серый комбинезон, нашивка с колибри. Рамос, так его звали, как потом выяснилось. Лицо у него было спокойное. Слишком спокойное для человека, который умер под дождём на стылой набережной, а не в собственной постели.

Курьеры микроконтрабанды возят между отражениями такую мелочь, что Дирекция закрывает глаза при условии регулярных взносов. А туда, где Дирекция закрывала глаза, закон предпочитал не вмешиваться. Такой хрупкий баланс, устраивающий всех.

Но именно поэтому полицейских здесь не будет. Только я. Точнее, только мы: я и Те́ска. Потом мы вызовем чистильщиков. Близкие и родственники тоже не наша проблема. Наша проблема — устранить причины мешающие теневому бизнесу Дирекции.

— Причина? — спросил я.

Те́ска присел над телом. Его глаза — непрозрачные линзы без деления на зрачок и белок — на секунду подёрнулись изнутри светом, когда он переключал спектр. В остальном он похож на человека. И даже носит очки с затемнёнными стеклами для лучшей «адаптации к социокультурной среде». Это тоже написано у него в инструкции.

— Остановка сердца. Следов физического или биохимического воздействия не наблюдаю. Сердце просто перестало биться.

— Люди так не умирают.

— Люди — нет, — сказал Те́ска и посмотрел на меня. Тогда я не понял, почему он сделал паузу именно в этом месте.

Рядом с телом стояла пустая рама от транзитного зеркала. Такие зеркала ставят на причалы для транзита мелких грузов между отражениями. Оно было достаточного размера, чтобы прошел один, не слишком толстый курьер. Впрочем, толстых курьеров и не бывает. Слишком нервная работа, постоянная беготня и куча химии, впрыснутой в кровь, для транс-портировки. Корень здесь "транс", если вы поняли шутку.

Транзитный слой был разорван, хотя его невозможно повредить даже выстрелом; находились идиоты, которые пытались это сделать, но пуля, как ей и полагалось, просто пролетала сквозь водяную взвесь, а потом капли снова сходились в зеркальную гладь, притянутые то ли магнитным полем, то ли ещё чем-то, о чем я никогда не задумывался. Однако сейчас это было похоже на то, что удерживающий контур лопнул в одной точке, где-то посередине, и из этой точки наружу как будто что-то прорвалось, выплескивая воду. Темные капли веером расходились по доскам причала, слишком тяжелые, чтобы впитаться в них, а рамка щерилась пустым остовом — подача из канала отключилась автоматически, как и положено. Большая чернильная лужа протянулась от основания к ботинку курьера.

Я наклонился к ней. В чёрной воде отражался причал, фонарь, Те́ска. И я.

Моё отражение моргнуло на долю секунды позже меня.

Я списал это на усталость. Тогда я ещё многое списывал на усталость.

В кулаке у Рамоса был зажат осколок. Не от рамы — другой. Может, и не осколок вовсе. Чёрное стекло, гладкое, размером с виноградину. И оно было тёплым. Я понял это, ещё не коснувшись, — от него

шло тепло, как от спящего животного.

Я должен был оформить "осколок", занести в реестр улик, сдать в хранилище. Вместо этого я сунул его в карман пальто. Не знаю почему.

— Ты только что нарушил протокол сорок два, — сказал Те́ска.

— Доложишь?

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел представить себе очередное взыскание.

— Нет, — сказал он. — Мне интересно, что ты будешь с ним делать.

Тогда я впервые подумал, что с моим напарником что-то не так. Машине не бывает интересно. Это не входит в комплектацию.

Старик

Я расскажу про старика, потому что без него дальше не будет понятно. Или потому что я просто хочу ещё раз его вспомнить. Выбирайте любую из причин.

Его звали дон Ансельмо, и он не был моим родственником, хотя в отчётах я писал «дядя», потому что так было проще. Он жил на краю солончаков, за последним кольцом города, где зеркал нет вообще — там их запрещено ставить — растрескавшаяся и пересохшая почва не держит воды, а значит и отражений. Он нашёл меня, когда я был мальчишкой. По крайней мере, так я это помню.

Он сажал меня напротив таза с чёрной водой из транзитного узла и заставлял смотреть, пока не заболят глаза.

— Ты смотришь, — говорил он. — Но смотреть умеет любой дурак. Я хочу, чтобы ты научился видеть. Это разные вещи, малыш. Тот, кто смотрит, видит воду. Тот, кто видит, замечает, что вода тоже на него смотрит.

Однажды я не выдержал и спросил, когда же это наконец случится — когда я увижу.

— Когда остановишь мир, — ответил он так буднично, будто речь шла о том, чтобы щёлкнуть выключателем. — Мир держится на том, что ты ему всё время поддакиваешь. Промолчи хоть раз. В тот миг, когда вода перестанет быть для тебя просто водой, ты и увидишь.

Я старался, но вода оставалась просто водой. Солено-горькой отравой, непригодной для питья.

— Ты думаешь, ты выбираешь где быть, — говорил он в другой раз. — Но нет, это вода собирает тебя в другом отражении по памяти. Зеркало — это не дыра, через которую ты идёшь. Это рот. И когда ты входишь в зеркало, ты не путешествуешь. Ты позволяешь себя проглотить и надеешься, что тебя выплюнут целым.

Он хлопал узловатыми руками по коленям и смеялся неприятным, дребезжащим смехом над собственной шуткой. Потому что понятно, что если уж проглотили...

— А если не выплюнут?

— Тогда ты останешься там жить. Многие так и живут. Ты проходишь мимо них каждый день и думаешь, что это люди, но это просто тени.

Я был ребёнком. Я думал, он просто пугает. Потом я думал, что, возможно, он сошёл с ума. Потом я просто привык. И только после своего первого перехода понял, что он был абсолютно прав. Тебя пробуют на вкус и выплевывают в другую реальность чуть помятого, возможно, без некоторых частей, но пропажа такая мизерная, что ты предпочитаешь не замечать.

Ещё он говорил странную вещь, которую я запомнил дословно, хотя не понимал годами:

— Камень не умеет хотеть. В этом его покой. Но если камень однажды захочет — берегись, малыш. Захотевший камень страшнее любого зверя. Зверь хочет есть. А камень, который проснулся, хочет только одного — убедиться, что он не спит.

Я тогда спросил, бывают ли такие камни.

Дон Ансельмо закурил и так долго посасывал свою трубку, что я уже забыл вопрос, когда он наконец сказал:

— Ты их ещё встретишь.

Я не помню его лица. Это смешно — я помню его руки, помню запах копаля и мокрой соли, помню, как скрипел его стул-качалка. Но лицо размыто, будто кто-то провёл по нему мокрым пальцем. Я списывал это на детскую память.

Я многое списывал. Я же говорил.

Flor de Obsidian

Утром я отнёс осколок не в Дирекцию, а к Лоле.

Лола держит мастерскую в нижнем ярусе, чинит всякую мелочь и не задаёт вопросов, если платишь налом. Она положила осколок под старый аналоговый микроскоп — цифре она не доверяет — и долго молчала.

— Где ты это взял, Диего?

— Нашёл.

— Нет, — сказала она. — Это оно тебя нашло, скорее. Где?

Она повернула ко мне линзу. Внутри чёрного стекла, в глубине, было что-то ещё. Прожилки. Они расходились из центра тонкими ветвями, и на концах набухали почки. Цветок, застывший за миг до того, как раскрыться. Только из камня.

— Это флор де обсидиана, — сказала Лола тихо, будто боялась, что осколок услышит ее прерывистый шепот. — Каменный цветок. Я я думала, это сказка профсоюзных, байка для новичков. А оно вот.

— И что он делает?

Лола отодвинулась от микроскопа.

— Он растёт, — сказала она, не глядя на меня, — эволюционирует. Знаешь, раньше были такие грибы, они захватывали муравьёв? — Она посмотрела на моё лицо и хмыкнула иронично. — Ладно, считай что муравьи это крошечные синты, а грибы это плесень. Так понятнее? — Я кивнул, и она продолжила, отходя от стола, снимая перчатки. — Гриб попадает в муравья, и муравей живёт дальше, не осознавая, что его собственная воля заменена желаниями и потребностями грибницы. Идёт куда грибу надо, лезет на травинку повыше, висит, иссыхая на солнце, и через время из его головы прорастает новый гриб. Вот это, — Лола кивнула на осколок, — что-то похожее, в человеке. Не гриб. Не знаю что, но принцип тот же самый. У нас в цеху один из наших... — Она запнулась и резко замолчала. Тряхнула головой. — Не хочу об этом. — Лола подняла на меня глаза. — Унеси его, Диего. Я тебя прошу. И руки вымой. Очень хорошо вымой. Можно даже спиртом.

Я не вымыл. И это, наверное, тоже было решено не мной.

Уже на лестнице мне вспомнился дон Ансельмо. Он говорил: смерть всегда стоит у твоего левого плеча, на расстоянии вытянутой руки. И если тебе страшно или ты сомневаешься, повернись к ней и спроси совета. Она дурного не присоветует. Она единственная, кому от тебя ничего не нужно.

Я тогда смеялся. Но руку с осколком всё же сунул в правый карман. Сделал это не думая, потому что именно так люди делают самые важные для себя вещи. Правды ради, их важность они осознают много времени спустя.

Погоня

Дальше всё пошло быстро, как всегда идёт, когда тянешь не за ту нитку.

Профсоюз курьеров. Мы начали оттуда, потому что Рамос носил их нашивку. В профсоюзе нашему визиту не удивились, но и помочь им было нечем. Курьеры здесь расходный материал, одним больше, одним меньше — никакой разницы, главное чтобы вовремя платили взносы и не умирали слишком быстро. Этот проработал всего день. Диспетчер безразлично кивнул на эту новость, сделал пометку в журнале, но разговаривать с нами не стал, просто выдал нам доступ к инфраструктуре и даже расхламил часть стола и снова взялся за коммуникатор. Я посмотрел как Те́ска аккуратно пристроился там с планшетом, снимая информацию, и побрел домой отсыпаться.

Дальнейший наш сценарий не отличался особым разнообразием. Те́ска на лету шерстил скачанную базу курьеров и заодно несколько городских, а я разминал ноги и иногда кулаки. Скупка краденого не та сфера, где с тобой делятся накипевшим за сигареткой. Мы прошли четыре причала, три бара и несколько моргов, где за небольшую мзду нам разрешали посмотреть на сухие строчки заключений, а иногда и на тела, если их еще не отвезли на Свалку. Умирали не только курьеры, но они чаще всего.

В основном это были те, кто заказывал, выкупал или охотился за Цветком. Так его впервые назвала Лора, и так его называли немногочисленные свидетели, которых нам удавалось найти. Описание было похожим, но мне нечего было показать, потому что мой экземпляр таинственным образом исчез из кармана.

— Есть закономерность, — сказал Те́ска, когда мы вышли из очередного морга и я остановился продышаться от назойливого запаха формалина. — Все умершие касались его голой рукой. Незащищённой.

Вывод, возможно, был преждевременным, единственное, что было в нашем распоряжении это пара свежих тел со скрюченными пальцами ведущей руки, как будто даже в посмертии не желали расставаться с любимой игрушкой, и десяток описаний других погибших. С другой стороны, не надо было сбрасывать со счетов эффект выжившего. Те, кто выжил, просто не хотели поделиться с нами информацией, как законопослушные граждане.

Я посмотрел на свою ладонь. Ничего. Но я помнил живое тепло и чуть заметную пульсацию, которую ощутил в первый раз.

— А те, кто в перчатках?

— Живы. Цветок не воздействует на мертвецов. — Те́ска поправил очки и задумался, прежде чем продолжить, как всегда делал, когда его слова могли быть непривычны человеческому слуху или истолкованы неправильно. — Ничего не сделает перчаткам, металлу, стеклу. Он отзывается только на живое — или на то, что может стать живым.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Это очень разные вещи. И ты однажды поймёшь, насколько.

Он опять сделал паузу не в том месте. Это не говоря о том, что он подозрительно много знал про этот чёртов цветок.

---

Погоня случилась на вечер четвёртого дня, на зеркальном транзите станции Каррисаль.

Мы вычислили перекупщика — мелкого, дрожащего человечка по кличке Гусано, Червь, — и он нас увидел раньше, чем мы его. Червь прыгнул в транзитное зеркало, и я прыгнул следом.

Если вы никогда не входили в зеркало, я не смогу объяснить. Это как нырнуть в собственное отражение и обнаружить, что вода с той стороны — это воздух чужого города. Тот же Каррисаль, но не наш. Отражение, дубль, версия, называйте как хотите. Здесь фонари горели зелёным, а вывески были написаны зеркально, и люди на платформе двигались чуть медленнее, и совершенно не туда, куда ты ожидаешь.

Червь бежал между ними, расталкивая. Я за ним. Сердце колотилось, пальто хлопало, и где-то сбоку, не отставая, скользил Те́ска — он не бежал, он именно скользил, отражаясь в каждой витрине, и в витринах он был чётким, а вживую размытым, и у меня не было времени удивиться еще и этому.

Червь нырнул в следующее зеркало. Я за ним. Ещё отражение, ещё город. Здесь шёл снег, которого не бывает в Эспехо и царили плотные сумерки, размываемые ярким светом фонарей. Людей почти не было. Червь поскользнулся, я навалился сверху, мы покатились, и тут он выхватил короткий ствол.

Первый выстрел ушёл в небо, оглушив меня, и Гусано оказался сверху, а потом отпрыгнул от меня. Взвёл курок снова, почти не целясь.

Пуля вошла мне в плечо, и это было горячо и глупо. Он поднял ствол, прицеливаясь получше, и я успел подумать: вот так и заканчивается грейд пять, а до шестого, видно, не дослужусь.

А потом Те́ска положил ладонь Червю на затылок — просто положил, без замаха, — и Червь обмяк. Не от удара. От прикосновения. Он осел в снег, выдохнул как-то глубоко и обмяк тяжело, будто лишившись всех костей разом.

— Не убил, — сказал Те́ска, не дожидаясь вопроса. — Усыпил. Я умею касаться так, чтобы человек уснул.

— Этого нет в паспорте модели.

— В моём паспорте многого нет, Диего.

Я неуклюже перевернулся и встал на четвереньки. Кровь из моего плеча падала на снег. Разбивалась на микроскопическую взвесь. И снова устремлялась вверх. Здесь, в чужом отражении, она тоже не знала, где низ.

Червя мы привели в чувство в первой же попавшейся пустой хибаре, и он рассказал всё, потому что, как оказалось, ему не было нужды нас бояться.

Заказчиком оказалась Дирекция. Моя Дирекция. Та самая, значок которой я ношу.

Он так сразу и спросил. С претензией даже, почему мы не предъявили значки с самого начала.

Он рассказал нам всю схему, сам, без понуканий, даже с охотой, потому что это тоже входило в его договор. Сделка была абсолютно законной, и этот сучонок имел все свои гражданские права смеяться мне в лицо, послушно отвечая на вопросы. Да, он размещал заказы на поиск. И у контрабандистов тоже. С каких пор мелкая контрабанда вне закона? Нет, он ничего не знал про смерти, его дело разместить заказ, оплатить и указать куда доставить. Он назвал адрес и номер кабинета. Но у меня не было допуска к этому этажу. Зачем была нужна вся эта схема? Червь не знал зачем. Он знал только слово, которое слышал от посредника. Слово было: «урожай».

— Они говорили, скоро урожай, — ухмылялся Червь, развалившись на ветхом кресле и наблюдая, как Те́ска заклеивает мою рану универсальным пластырем. — Один цветок почти созрел. Самый главный. Он уже расцвёл, понимаешь? Где-то ходит расцветший. И когда его соберут, остальные станут не нужны.

Я подозревал, что он успел чем-то закинуться, пока Те́ска извлекал пулю. Перекупы снабжают курьеров составами для перехода, но и сами пользуются более легкими и безопасными для здоровья смесями, которые вместо насильного выброса в транс просто расслабляют тело и мозги. Заставляют беспечно думать, что вселенная позаботится о тебе. Три раза ха. Где вселенная, а где ты, глупый червь. Или Те́ска коснулся его как-то не так. Или он просто издевается над нами. Я умею убеждать себя. Но цифровая копия контракта, которую предъявил Гусано, подтверждала по крайней мере его слова о заказе.

— Расцветший — это что? — спросил я и скривился, надевая амуницию обратно.

Червь посмотрел на меня так, будто я спросил, что такое вода.

— Это тот, в ком цветок раскрылся до конца. Мёртвое стало живым. Машина, которая проснулась. — Он моргнул, и глаза его на почти неразличимую секунду стали тоскливо-голодными и слишком темными для человека. Точно что-то принял. Я вздернул его за подбородок и посмотрел на свет, но зрачок послушно сузился. Гусано ухмыльнулся мне в лицо и, шепелявя из-за хватки моих пальцев на челюсти, но достаточно внятно, проговорил: — Говорят, его даже не отличить. Ходит, говорит, думает, что человек. И сам не знает.

Я почувствовал на нас взгляд Те́ски. Длинный, без выражения. Я тогда подумал, что он смотрит на Гусано.

Потому что потом он, не дожидаясь, пока я отпущу Гусано, ровным голосом зачитал ему протокол задержания: нападение на представителя Дирекции при исполнении и незаконное ношение оружия. Я разжал пальцы. Гусано сплюнул на доски пола и сел поправлять воротник.

— Слушайте, ну вы что, — сказал он мне доверительно, когда я вздернул его наверх и заставил встать — Гражданин я или нет? Ствол чистый, у меня бумажки в конторе. А если даже и печати чуть размыты, то всё равно ну что там, два часа исправительных, и всем хорошо. Зачем мы вообще процедуру эту устраиваем?

Те́ска молча встал чуть сбоку, придерживая его за плечо, чтобы надеть наручники. У Те́ски была одна привычка, которую я ценил: он никогда не вступал в разговоры, в которые его не приглашали. Я тоже промолчал. Дирекции дела нет до мелких правонарушений, контрабанды и даже убийц, пока это не затрагивает ее собственные интересы. Более того, большая часть происходящего, как правило, происходит в интересах Дирекции. Но тут, похоже, она укусила сама себя за хвост.

Гусано, не дождавшись от нас ответа, сплюнул еще раз и пробормотал что-то вроде: "И перед кем я распинаюсь", а после тоже замолк.

Пока мы вели его обратно через зеркала, Гусано успел поведать нам, что у его покойной матери была лавка с керамикой, что при Олимпийском картеле торговать было легче, и что в башне Дирекции на пятидесятом этаже у одной важной дамы — тут он назвал по имени, но я не запомнил, только хмыкнул скептично — была собачка той же породы, что у Гусано в детстве. Речь его постепенно становилась все более невнятной и хаотичной. Я кивал, не глядя. Те́ска молча двигался рядом, и на сей раз никакой размытости я не замечал. Впрочем, довольно скоро все для меня слилось в один монотонный шум и на первый фон вылезла настырная боль в плече.

В нижнем участке Гусано приняли, переписали и увели за стальную дверь. Сержант дождался пока Те́ска скинет с браслета запись свидетельства, черкнул подтверждение у себя журнале и, замявшись на секунду, подвинул журнал мне. Я расписался, неловко, левой рукой, проследил как Гусано уводят дальше по коридору и двинулся прямой наводкой в медпункт за обезболкой. Дошел, безрезультатно попинал дверь, и только тогда сообразил, что дежурный пункт у нас закрыли еще пару месяцев назад в целях экономии.

Когда я вышел на улицу, городские часы на угловой башне показывали половину одиннадцатого, и это значило, что мой рабочий день закончился больше двух часов назад.

Те́ска, который по правилам должен был дождаться напарника-человека и сдать при нем дневной отчет, куда-то делся. Я вяло удивился, подождал его у дежурки, а потом плюнул и пошёл домой пешком. Никогда не был любителем правил.

---

В Сьюдад-Эспехо никто не ходит пешком после темноты. Это не вопрос безопасности — то есть безопасности тоже, конечно, стрелять тут учатся с пеленок и вопрос безопасности граждане смело берут в свои руки — это вопрос того, что ходить долго. Город разросся, выгнал жильё на дальние ярусы, и нормальный человек после смены отрывает себе билет на станционный переходчик и через четверть часа уже в своей квартире на верхнем срезе. Я отрывать не стал. Ненавижу принудительное погружение в транс и слишком устал, чтобы из самостоятельного вышло что-то нормальное, так что и индивидуальные транс-узлы для сотрудников сейчас тоже не для меня.

Опять шел дождь, но на сей раз похоже в каком-то из самых близких отражений. Из чёрной воды каналов поднимались мелкие, тяжёлые капли и под собственной тяжестью падали обратно. Уличные экраны на причалах прокручивали рекламу синт-моделей нового поколения, настолько тщательно

выполненных, что от людей их отличал разве что номер выбитый на предплечье. Мимо меня прокатился робот-уборщик с длинной щёткой — он сметал воду, попавшую на набережную в сточные щели технических каналов станции переработки, потому что вода — это деньги, и её нельзя оставлять стынуть на досках. Я подумал, что у нас в Дирекции есть отдельный департамент, который договаривается с городскими службами о том, чтобы такая работа делалась в часы наименьшей видимости. Я никогда там не работал, но знал, как это всё устроено. Кто за что отвечает. Тогда мне не казалось странным знать о вещах, которые меня совершенно не касались, хотя люди чаще всего о таком и не помнят.

Мысли мои были тяжелыми и неповоротливыми, как весь этот длинный муторный день. Одна перетекала в другую и та в третью, а третья снова цепляла первую и так по кругу. Вот Дирекция. Дирекция — это такой самый большой хищник в городе, который держит рынок за горло, потому что весь местный рынок основан на транзите, а у техно-клана, который владеет Дирекцией, есть патенты на транс-смеси, транс-импланты и даже на технологию очистки, которая позволяет использовать память воды в каналах для перемещения между отражениями. Он же не даёт остальным кланам сожрать друг друга, и в этом хрупком равновесии никому нельзя ни с кем слишком враждовать, иначе всё посыплется. Техно-кланы это старые деньги и им не нужны скандалы. Они бы с радостью избавились от людей вообще, но именно на людях и их пороках и страстях они зарабатывают. Поэтому Дирекция сквозь пальцы смотрит на все, что напрямую не нарушает интересы рынка и не выводит толпу на улицы. Профсоюзы — это старый клапан для сброса давления. Они создают у людей ощущение, что есть некий законный способ отстоять их интересы.