ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ

— Тогда ладно, — сказала Галина Сергеевна просто, как говорят люди, всю жизнь умевшие принимать удары судьбы. — Тогда я согласная быть призраком. Лишь бы внука увидеть. Только вы уж объясните мне, девочка, как тут у вас всё устроено. А то я ничего не понимаю, а не понимать в моём возрасте, знаете ли, неприлично.

В зале на минус седьмом этаже плакали взрослые мужчины и женщины — лучшие физики и инженеры страны. Соколов сидел, закрыв лицо руками. Фельдман стоял неподвижно, и по его лицу текли слёзы, которых он не вытирал. Даже Лаврентьев — Артём заметил это краем глаза — смотрел на динамик с выражением, которое на его лице сходило за потрясение: лёгкое движение бровей, чуть приоткрытые губы. Человек без эмоций впервые, кажется, столкнулся с чем-то, что пробивало даже его броню.

Только Артём не плакал. Он смотрел на ровную, живую линию редукции на экране — на доказательство того, что в доме, который он построил, на подвесе, который он рассчитал, в тишине, которую он создал, проснулась душа, — и чувствовал не радость и не торжество, а тяжесть. Огромную, оседающую на плечи тяжесть. Потому что инженер в нём уже задавал следующий вопрос. Раз можно разбудить мёртвую учительницу — можно разбудить кого угодно. Раз эту силу теперь доказали приборами — её захотят все. И не для того, чтобы воскрешать бабушек ради встречи с внуками.

Лаврентьев словно прочитал его мысли. Он подошёл к Артёму, не сводя глаз с экрана, и сказал негромко, своим ровным, лишённым тепла голосом:

— Поздравляю. Мы только что доказали, что смерть — это инженерная проблема. А раз проблема инженерная — значит, у неё есть решение. И значит, скоро всё изменится. — Он повернулся к Артёму, и в его спокойных глазах не было ни радости, ни ужаса — только холодная ясность. — Готовьтесь, Ковалёв. То, что вы видите сейчас, — слёзы, объятия, бабушка и внук, — это последний день, когда всё было просто. С завтрашнего дня начнётся очень сложное. И очень опасное. Потому что бессмертие — это слишком большая сила, чтобы человечество не передралось из-за неё.

Он оказался прав. Но Артём понял всю глубину его правоты только годы спустя.

Эксперимент длился ещё восемь часов. Они говорили с Галиной Сергеевной — объясняли, успокаивали, учили её существовать заново. Под утро её узор перевели в стабильное хранение, в специально подготовленное ядро, где она должна была остаться надолго — первый в истории постоянный кремниевый житель. Команда расходилась под рассвет, измотанная, оглушённая, переменившаяся навсегда.

Артём вышел на поверхность последним. Над сосновым лесом вставало бледное февральское солнце, снег розовел, и было так тихо, что слышно было, как падает с ветки потревоженная белкой снежная шапка. Он стоял и думал о том, что несколько часов назад умершая женщина впервые за три недели спросила про внука. И что где-то в Туле живёт мальчик Серёжа, который не знает, что его бабушка вернулась — другой, странной, но живой.

И ещё он думал о словах Лаврентьева. «Это последний день, когда всё было просто».

Артём посмотрел на встающее солнце и впервые за всю свою жизнь — за все восемь лет войны, за все операции, за все потери — по-настоящему испугался будущего. Не за себя. За дочь. За мать. За Елену. За весь этот мирный, ничего не знающий мир, который проснётся сегодня утром в стране, где смерть только что перестала быть концом.

Он достал телефон, набрал Елену — она уехала десять минут назад.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — призналась она, и голос её был странным, надтреснутым. — Я сделала то, ради чего жила. И мне почему-то страшно. Как будто мы открыли дверь, которую нельзя закрыть. Артём… что мы наделали?

— Мы вернули бабушку внуку, — сказал он мягко. — Сегодня — это. Только это. Остальное — завтра.

— А завтра?

Артём посмотрел на розовый снег, на встающее солнце, на мир, который ещё был простым.

— А завтра мы постараемся, чтобы из этого вышло добро, а не беда, — сказал он. — Это всё, что мы можем. Стараться.

Но даже когда он это говорил, инстинкт солдата — тот, что никогда его не обманывал, — выл тревогу. Дверь была открыта. И в неё уже задувал холодный, очень холодный ветер из глубин космоса, где терпеливо ждала своего часа Станция, которой ещё даже не было. Которую им только предстояло построить.

Глава 9. Тубулин

*Москва — наукоград, 2031*

После пробуждения Галины Сергеевны проект изменился. Раньше это была лаборатория, искавшая истину. Теперь это была стройка, возводившая будущее, — и стройка лихорадочная, потому что доказательство, полученное в феврале, не осталось тайной надолго. Через закрытые каналы оно дошло до правительств, а через правительства — до денег. Деньги хлынули рекой: на проект «Импринт» обрушилось финансирование, какого Артём не видел даже в самых щедрых военных программах. И вместе с деньгами обрушилось давление. Сроки. Требования. Нетерпение людей, которые не понимали физики, но очень хорошо понимали, какую власть даёт бессмертие.

— Они хотят Станцию, — сказал Фельдман на закрытом совещании в марте. — Большую. Настоящую. Не наш лабораторный прототип на пятьдесят матриц, а промышленную, на тысячи. И они хотят её вчера. — Он обвёл команду тяжёлым взглядом. — Я торговался как мог. Выторговал полтора года. К концу тридцать второго мы должны запустить Станцию, способную снимать, хранить и пробуждать матрицы массово. И полностью автономно.

— Зачем автономно? — спросил Артём. — У нас есть операторы.

— Затем, — ответил вместо Фельдмана Лаврентьев, — что конечная цель — космос. Станция должна работать там, где не будет ни одного человека на миллиарды километров. На орбите. В поясе астероидов. За Юпитером. Она должна сама принимать решения: чью матрицу снять, когда, какую разбудить, как обслуживать кремниевых. Без нас. — Он говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я проектирую её автономные протоколы. Она будет умнее любого из нас в своей области. И, в отличие от нас, никогда не устанет, не испугается и не ошибётся из-за эмоций.

Артёму это не понравилось. Очень не понравилось. Но возразить было нечего — логика была безупречной. Космос действительно не оставлял выбора.

Сердцем Станции был тубулин — искусственный, синтетический белок, который команда химиков выращивала в специальных биореакторах. Это был ключ ко всему: молекула, идентичная той, что держит форму нейронов в живом мозге, но переделанная так, чтобы хранить квантовую когерентность не доли секунды, а часами и сутками. Природный тубулин — нежный, капризный, гибнущий от малейшего тепла или примеси. Синтетический — упрямый, стабильный, почти вечный.

Артём впервые увидел реактор тубулинового синтеза летом. Огромный, в три этажа, опутанный криогенными трубами, гудящий, он напоминал не химическую установку, а орган какого-то исполинского существа. Внутри, в стерильной темноте, под точно выверенными полями, молекула за молекулой собирался материал, из которого человечество собиралось отлить себе бессмертие.

— Красиво, правда? — сказала Елена, стоя рядом с ним за толстым стеклом. — Мы выращиваем вещество, которое будет помнить за нас. Когда нас не станет.

— Мне всё время кажется, что это живое, — признался Артём.

— Так и есть. На грани. — Она прижала ладонь к стеклу. — Знаешь, что меня поражает? Природе понадобились миллиарды лет, чтобы изобрести микротрубочку — структуру, в которой может жить сознание. А мы за пятнадцать лет научились делать её лучше природы. Стабильнее. Долговечнее. Мы — единственный известный нам вид, который переделывает материал собственной души. — Она помолчала. — Иногда я думаю: а имеем ли мы право? А потом вспоминаю Галину Сергеевну, которая хочет увидеть внука, и понимаю — имеем. Должны.

К этому времени их с Артёмом отношения перестали быть тайной для них самих. Они не торопились — оба были битые жизнью, оба знали цену поспешным решениям. Но они уже жили вместе по выходным, уже Елена познакомилась с Ирой (дочь приняла её с настороженной ревностью, которая медленно таяла), уже Лидия Павловна донимала Артёма звонками: «Когда познакомишь? Я не молодею, Артёмка, я хочу понянчить внуков, пока руки держат!»

Работа поглощала их без остатка. Артём отвечал за две вещи. Первая — двигательная и защитная архитектура будущих космических носителей: как сделать так, чтобы корпус с кремниевым внутри выдерживал манёвры, радиацию, удары микрометеоритов, годы автономии. Вторая, более деликатная, — стыковка его инженерных решений с автономными протоколами Лаврентьева. И вот здесь между ними постоянно тлел конфликт.

— Вы не предусмотрели аварийного ручного контроля, — сказал Артём однажды, разбирая схему боевого носителя, которую набросал Лаврентьев. — Если автономика Станции откажет или примет неверное решение, кремниевый внутри окажется заперт в корпусе, которым он не управляет. Это смертельная ловушка.

— Автономика не примет неверного решения, — спокойно ответил Лаврентьев.

— Любая система рано или поздно ошибается. — Артём говорил жёстко, как говорил когда-то с командирами, посылавшими людей на смерть ради красивого плана. — Я восемь лет провёл там, где красивые планы убивали людей. Первое правило: всегда оставляй человеку возможность взять управление на себя. Всегда. Иначе ты строишь не инструмент, а гроб с автопилотом.

— Человек — это и есть источник ошибок, — возразил Лаврентьев без раздражения, просто констатируя. — Эмоции, паника, усталость, привязанности. Вы хотите оставить системе слабое звено. Я хочу его убрать.

— А я хочу, чтобы у живой души всегда оставался выбор, — отрезал Артём. — Это не слабость. Это достоинство. Машина, которая не оставляет человеку выбора, — это тюрьма, как бы хорошо она ни считала.

Спор дошёл до Фельдмана. Академик выслушал обоих, долго молчал, потом сказал:

— Ставьте ручной контроль, Лаврентьев. Ковалёв прав. — И, когда тот, не споря, кивнул и ушёл выполнять, добавил Артёму вполголоса: — Запомните этот разговор, Ковалёв. И запомните, что он сдался слишком легко. Лаврентьев никогда не уступает в логике. Если он уступил — значит, посчитал, что это неважно. Значит, в его картине мира ручной контроль всё равно никогда не понадобится. А это означает, что в его картине мира что-то предусмотрено такое, чего мы с вами пока не видим. — Фельдман пожевал губами. — Я доверяю Лаврентьеву строить Станцию. Но я не доверяю Лаврентьеву решать, какой ей быть. Это разные вещи. И граница между ними — самое тонкое место во всём нашем проекте.

Артём запомнил. И годы спустя поймёт, насколько прав был старик.

Станция росла. К осени тридцать первого вырыли новые уровни — Станция уходила вглубь земли на пятнадцать этажей, потому что только глубоко под землёй можно было обеспечить ту тишину и стабильность, которых требовали кубиты. Артём наблюдал, как разрастается светящееся ядро — уже не размером с машину, а с целое здание, тысячи ветвящихся тубулиновых волокон, в которых пробегали вспышки мысли. Только теперь это была не одна мысль. Станция была способна держать тысячи матриц одновременно — спящих и активных. Целый город душ под московским лесом.