Приятно познакомиться, Труп

— Вот так, — сказал он тихо. — Честно. Ты не веришь, но хочешь верить. Это я понимаю. Это я уважаю.

Он откинулся на спинку сиденья, но взгляд не отвёл. Шпоры звякнули при движении — тонко, почти по-детски.

— Гавриил — произнёс он имя, пробуя его на вкус, словно старое вино, которое слишком долго пролежало в подвале. — Я видел его дважды. И второго раза хватило, чтобы понять: этот не умрёт никогда. Даже если матушка прикажет. Даже если мы все на него пойдём.

Он замолчал, и в тишине слышался только мерный стук копыт.

— Знаешь, что меня пугает? — спросил он вдруг почти шёпотом. — Не то, что он вернулся. Но, если это он я не знаю, смогу ли стрелять. Не потому, что боюсь. А потому, что он — первый. Словно в нём осталось что-то более древнее, чем в нас.

Он протянул руку и поправил мой галстук — бегло, привычно, будто делал это сотый раз. Пальцы его были холодными, но это был тот холод, который ощущается почти теплом. Я перехватил его запястье — не удержал, просто задержал на секунду. Дима вопросительно поднял бровь, но руку не отдёрнул. Так мы и сидели мгновение: его пальцы на моём галстуке, мои — на его запястье. Потом он хмыкнул и откинулся обратно.

— Но это мы узнаем потом. Сейчас — работа. Ты готов, братец? Потому что за этой дверью, — он кивнул в сторону выхода, — нас ждут не трупы. Нас ждёт начало. А конец, как водится, напишем сами.

Кучер слез с козел. Дверца кареты чуть приоткрылась, впуская холодный воздух — с запахом Невы, дыма и сырого камня.

Мы вышли из кареты на просторную площадь перед Зимним. Ночной воздух здесь пах иначе — не хвоей и дымом, а рекой, мокрым камнем и казённым холодом императорской резиденции. Фасад дворца возвышался перед нами — тёмная громада, подсвеченная редкими огнями в окнах. Колонны, балюстрады, статуи на крыше — всё это казалось декорацией к спектаклю, который ещё не начался.

— Чёрный ход, — сказал я, оглядываясь.

— Разумно, — Дима поправил перчатки, окинув взглядом площадь с ленивой грацией хищника. — Парадные двери для живых, чёрные — для таких, как мы. Ирония, однако, вполне в нашем стиле.

Он нагнал меня в два шага, и мы пошли к служебному входу — узкой двери, обитой кожей, с тяжёлым засовом. Часовой, завидев нас, вытянулся и отдал честь — видимо, его предупредили. Внутри стояла тяжёлая тишина, липкая, как воск, и тот особый, казённый холод, который пробирает до костей в пустых дворцах по ночам.

Нас встретил молодой офицер — бледный, с покрасневшими глазами, явно не спавший уже сутки. Мундир его был застёгнут на все пуговицы, но воротник чуть сбит на сторону — единственная деталь, выдававшая его состояние. Он козырнул, глядя куда-то в пространство между нами, словно боялся смотреть прямо.

— Ваши сиятельства, — голос его сорвался на первой фразе, но он быстро взял себя в руки. — Прошу следовать за мной. Тела не переносили. По приказу Его Императорского Величества.

— Значит, нам предоставили право первого осмотра, — вполголоса прокомментировал Дима, пристраиваясь рядом. — Какая честь.

— Или какая ловушка, — ответил я так же тихо.

Офицер развернулся и зашагал по коридору быстро, почти бегом. Мы двинулись следом. Дима наклонился к моему уху, дыша холодом:

— Мальчик боится не нас. Хороший знак. Или очень плохой.

— Посмотрим.

Коридоры здесь были уже, чем в парадной части, потолки ниже, но всё равно — всюду лепнина, позолота, портреты в тяжёлых рамах. Императорская роскошь просачивалась даже в служебные переходы, как вода просачивается сквозь почву. Мы свернули несколько раз — мимо пустых караульных, мимо дверей, за которыми слышался храп, мимо лестниц, уводящих куда-то в подвалы, — и наконец вышли в тупиковый коридор, обшитый тёмным дубом.

Перед дверью стояли двое часовых. Лица каменные, но один из них был неестественно бледен, а второй чуть заметно подрагивал, хотя в коридоре не было холодно. Офицер достал ключ дрожащими руками. Замок щёлкнул. Дверь отворилась. И воздух изменился.

Первое, что я почувствовал, — запах. Густой, сладковатый, с привкусом железа и чего-то ещё, чего-то неправильного. Это не был обычный запах смерти — я знал его слишком хорошо, чтобы ошибиться. Здесь было что-то другое, что-то, от чего мой внутренний зверь — тот самый древний вампирский инстинкт, который дремал в глубине сознания, — вдруг поднял голову и замер вслушиваясь.

Комната — бывшая караульная — освещалась двумя масляными лампами на стенах. Свет их трепетал на сквозняке, бросая пляшущие тени на стены. Обстановка скудная: стол у стены, два стула с протёртой обивкой, шкаф для оружия, теперь пустой. На полу, на старом ковре с вытертым до основы ворсом, лежали тела.

Три тела. Они лежали не в ряд. Их бросили Хотя нет, не бросили — разместили так, словно художник расставлял натурщиков для страшного полотна, продумывая каждую линию, каждый изгиб тела. Это было первое, что цепляло взгляд — не хаотичное падение, не предсмертные судороги, а продуманная, почти балетная композиция. От этого становилось тревожнее, чем от самих тел.

— Господи Иисусе, — пробормотал за моей спиной Дима. — Это не убийство. Это инсталляция.

Я ничего не ответил. Вместо этого подошёл к первому телу и опустился на корточки.

Первый — посыльный в синем мундире, лицом вниз. Руки его были вывернуты под неестественным углом, кисти — чёрные, сморщенные, будто пролежавшие месяц в болоте, хотя с момента смерти прошло всего две ночи. Я осторожно, взяв за плечи, перевернул его на спину — тело было лёгким, неестественно лёгким, как пустая оболочка. Лицо, обращённое к потолку, оказалось спокойным. Спокойнее, чем у спящего. Веки сомкнуты. Уголки губ чуть приподняты — он улыбался, когда умирал.

Я расстегнул воротник его мундира. Ткань отошла с сухим треском. На шее — россыпь укусов. Мелкие, частые, одинаковые. Я насчитал не меньше дюжины, от ключицы до уха. Кожа вокруг них была сухой, как пергамент, но не воспалённой — ни красноты, ни отёка.

— Один вампир, — сказал я. — Следы одинаковые. Расстояние между клыками — чуть меньше дюйма. И лёгкий изгиб влево. Это как почерк. У смерти вообще красивый почерк. Аккуратный. Разборчивый. Только адресата никогда не угадаешь.

— Почерк, — повторил Дима. Он обошёл комнату по периметру, заглядывая в углы, в пустой шкаф, в щели между панелями. — Значит, один каллиграф. И три добровольных читателя.

— Взгляни на ногти.

Дима приблизился ко второму телу — мальчишке, почти кадету, откинутому навзничь. Глаза его были открыты и смотрели в потолок — но радужка выцвела до молочной белизны, будто кто-то выпил не только кровь, но и сам цвет. Я поднял его руку — лёгкую, почти невесомую. Под ногтями была грязь, но не та, что бывает, если человек ползёт или сопротивляется. Нет — ровные, параллельные бороздки на досках пола говорили о другом. Он царапал ритмично. Словно аккомпанировал музыке, которую никто, кроме него, не слышал.

— Они не боялись, — тихо произнёс Дима.

— Не просто не боялись. Они отдавали.

Я поднялся и подошёл к третьему телу — тому, что сидело у стены. Оно казалось куклой: голова запрокинута, рот открыт, на подбородке — засохшая полоска слюны. И на шее — следы. Не два прокола, как у нас обычно. Целая россыпь — мелкие, частые, будто кто-то пил не спеша, смакуя, меняя место укуса снова и снова.

Я наклонился и расслабил воротник мундира. Здесь укусов было больше — россыпь покрывала шею от уха до самой ключицы, уходя под край ткани. Но все они были те же: аккуратные, чистые, одинаковые. Я провёл пальцами над ранами, не касаясь их, и уловил тот самый запах — металлический, пряный, древний. Зверь внутри меня снова шевельнулся.

— Странно, — сказал я.

— Что? — Дима тут же оказался рядом.

— Запах. Ты чувствуешь? Это не просто старая кровь. Это что-то другое. Я знаю этот запах, но не могу вспомнить, откуда.

Дима склонился ниже, почти касаясь носом шеи мертвеца. Его лицо осталось бесстрастным, но ноздри дрогнули.

— Пахнет как старые деньги, — сказал он. — Или как склеп, который не открывали лет сто. Но, согласен, — он выпрямился и посмотрел мне в глаза, — что-то в нём есть знакомое. Это не Гавриил. У Гавриила запах другой.

— Ты уверен?

— Я помню его запах, Алексей. Мокрый камень и прелые листья. А это — он помолчал, подбирая слово. — Это как ладан в заброшенной церкви. Древний. Очень древний.

Мы замолчали, глядя друг на друга. Я пытался ухватить ускользающее воспоминание — где я чувствовал этот запах раньше. Он был связан с чем-то важным, с чем-то, что я знал, но не хотел знать. И он явно был ближе к нашему роду, чем к чужому.

— Ни крови, — сказал вдруг Дима севшим до хрипоты голосом. — Ни страха. Ни пота. Они умерли спокойно? Нет, не спокойно.

Он выпрямился, повернулся ко мне. В жёлтом свете ламп его лицо казалось восковой маской. После короткой паузы он продолжил:

— Они отдали. Понимаешь? Они сами отдали — с радостью, как на свидании.

— Да, — сказал я. — Я это уже понял.

— И тебе не страшно?

— Мне сто лет, Дима. Я забыл, что такое страх.

— Врёшь.

Я промолчал. Он был прав — я врал. Страх был. Но не тот животный ужас, который испытывают смертные перед смертью. А другой — глубинный, древний. Тот самый, который просыпается, когда ты чуешь рядом другого хищника. Более сильного. Или более старого.

— Алексей, — Дима вдруг взял меня за руку, холодными пальцами сжал запястье, — кто бы это ни был, он не просто пил. Он брал что-то ещё. Душу? Волю? Не знаю. Но это не наш метод. Это даже не метод Гавриила. Это

Он замолчал. Где-то далеко, в глубине дворца, пробили часы — три удара. И в этой тишине, подведённой под бой часов, я услышал то, чего не слышал раньше: шаги. Множественные, тяжёлые, с металлическим лязгом. Гвардейцы. Или кто-то похуже.

Дверь за спиной Димы приоткрылась. Офицер, что привёл нас, просунул голову в щель:

— Ваши сиятельства Его Императорское Величество ожидает. Но

— Но? — Дима резко обернулся, и офицер вздрогнул.

— Он не один. С ним граф Милорадович.

Повисла пауза. Густая, вязкая, как предгрозовой воздух. Я смотрел на Диму, Дима смотрел на меня. Граф Михаил Андреевич Милорадович. Герой Очакова. Любимец гвардии. Человек, которого хоронили с воинскими почестями три дня назад.

— Милорадович, — повторил Дима одними губами. — Которого похоронили в субботу.

Он улыбнулся — но улыбка эта была не весёлой. Она была опасной. Той самой, которую я видел перед самыми скверными его выходками.

— Какая прелесть. Мы ещё даже не начали, а у нас уже конкуренция. Ну, философ, давай посмотрим, что за театр нам приготовили на этот раз.

Он поправил галстук, одёрнул манжеты и направился к двери. На ходу прокрутил пустую трубку в пальцах, потом ловко, одним движением, сунул её в карман — жест, отточенный до автоматизма.

— Значит, будем танцевать, господа. Вальс с покойником — это, доложу я вам, quelque chose de nouveau. Что-то новенькое.

— Стой.

Дима замер на полушаге. Медленно обернулся.

Я стянул перчатки — медленно, палец за пальцем, — и положил их на край стола. Запах древней крови всё ещё стоял в воздухе, пряный и неуловимый, как старая мелодия, которую никак не можешь назвать.

— Ты останешься здесь, — сказал я.

— Что?

— За дверью. Жди снаружи и не вмешивайся, что бы ты ни услышал.

Лицо Димы дрогнуло. Маска веселья треснула на мгновение, и под ней мелькнуло что-то острое, почти злое.

— Ты хочешь, чтобы я стоял под дверью как лакей? Пока ты будешь беседовать с императором и ходячим покойником?

— Именно.

— Алексей

— Дима, — я посмотрел ему в глаза — прямо, спокойно, без вызова. — Если там ловушка, я хочу, чтобы ты был снаружи. Если меня попытаются задержать, ты услышишь. Твои уши острее, чем у любого гвардейца в этом дворце. И твоя реакция быстрее. Мне нужно, чтобы ты был снаружи и мог действовать, а не сидел под прицелом вместе со мной.

Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, в котором смешались досада, уважение и что-то ещё, что он не хотел показывать.

— Ты рассуждаешь как стратег, — сказал он наконец. — Это раздражает.

— Я рассуждаю как твой брат.

— Ах, — он театрально вздохнул, но глаза остались серьёзными, — вот, значит, как. Бьёшь по самому больному. Низкий приём, mon cher.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и привалился плечом к дверному косяку. Вынул из кармана пустую трубку, сунул в зубы и кивнул на дверь.

— Хорошо. Иди. Но если через десять минут ты не выйдешь, я эту дверь вынесу. Вместе с петлями.

— Десять минут, — согласился я. — Засекай.

— Уже засёк.

Он вдруг шагнул ко мне — стремительно, по-гусарски — и на мгновение прижался лбом к моему лбу. Жест быстрый, почти неуловимый. От него пахло кожей и табаком, которого он никогда не курил. Дима отстранился, хлопнул меня по плечу — всё с той же гусарской небрежностью, но я заметил, как дрогнули его пальцы.

— Иди уже, философ. А то я начну думать, что ты специально тянешь время, чтобы побыть со мной подольше.

— Может, и так.

Он улыбнулся — на этот раз без привычной насмешки:

— Тогда возвращайся быстрее. У нас впереди ещё много поводов побыть вместе.

Я молча кивнул и вышел в коридор. Часовые проводили меня настороженными взглядами. Офицер, всё ещё бледный, засеменил впереди, уводя меня прочь от караульной. За моей спиной раздался тихий, мелодичный звон шпор — Дима оттолкнулся от косяка и занял позицию у двери.

Я не обернулся. Знал, что он стоит там — прямой, неподвижный, с пустой трубкой в зубах и холодным огнём в глазах.

Офицер вёл меня через анфиладу парадных коридоров — теперь уже с высокими потолками, золочёной лепниной и портретами императоров в тяжёлых рамах. Екатерина смотрела на меня с холста надменно и чуть насмешливо. Павел — подозрительно и мрачно. Александр, ныне покойный, был изображён в профиль, и его бледное лицо казалось в полумраке лицом призрака.

Я шёл один, без Дмитрия. И в этой давящей тишине каждый мой шаг отдавался в висках.

Наконец офицер остановился перед высокой дверью с золочёными ручками, обитой зелёным сукном. Часовые по бокам вытянулись, глядя прямо перед собой.

— Его Императорское Величество ожидает вас, — произнёс он и отступил в сторону.

Я взялся за ручку — холодную и гладкую. За моей спиной, на другом конце коридора, остался Дима. Я представил его — привалившимся к косяку, с трубкой в зубах, отсчитывающим в уме минуты. И от этой картины стало спокойнее.

Я толкнул дверь.

Гостиная была небольшая, зелёная, с камином, который горел ярко, но почти не давал тепла. На каминной полке — часы в бронзовом корпусе, показывающие половину четвёртого утра. У стола в креслах сидели двое.

Первый — император Николай Павлович. Молодой, бледный, с синевой под глазами, которая говорила о бессонной ночи так же красноречиво, как смятый сюртук и недопитый стакан чая. Он поднялся при моём появлении — резко, нервно — и прошёлся взглядом по мне, потом почему-то за мою спину, в пустоту коридора.

Второй сидел у камина, положив ногу на ногу, и курил длинную трубку. Мундир, расшитый золотом, ордена на груди. Кудрявые волосы, орлиный нос, тот самый профиль, который я видел на гравюрах сотни раз. И глаза — стеклянные, без зрачков, в которых не отражался огонь камина. Граф Михаил Андреевич Милорадович — собственной персоной.

Он повернул голову к двери — медленно, с сухим хрустом шейных позвонков, какой бывает у старых кукол. И улыбнулся — уголок рта поднялся слишком высоко, неестественно, как у марионетки, которую дёргают за нитку.

— Князь Алексей Сергеевич, — пропел он, и голос его — звонкий, командный, но с механическим присвистом — резанул по нервам. — А где же ваш вечно весёлый братец, Дмитрий Николаевич? Я слышал его шпоры. Он что же, боится войти?

Я остановился посреди комнаты. Расправил плечи. Посмотрел сначала на Милорадовича, потом — на императора.

— Мой брат остался за дверью, — сказал я ровно. — По моему приказу. И он войдёт сюда только в том случае, если я сочту это необходимым.

Николай Павлович приподнял бровь. Милорадович перестал улыбаться.

— Вы дерзки, князь, — произнёс император, но в голосе его промелькнуло что-то похожее на уважение. — Впрочем, я этого ожидал. Садитесь.

Я не сел. Остался стоять, глядя на Милорадовича в упор. Его стеклянные глаза буравили меня в ответ, и в них медленно разгоралось что-то живое, хищное.

— Что ж, — произнёс я, и мой голос прозвучал ровно, даже скучающе, хотя внутри всё звенело от напряжения. — Приятно познакомиться, труп.

В камине провалилось полено. Искры взметнулись к потолку.

Глава 3 Граф и Глина

Полено в камине провалилось с тихим шипением, словно кто-то выдохнул сквозь зубы. Искры взметнулись и погасли, а граф Милорадович всё смотрел на меня, не моргая. Улыбка его сползла не сразу — она таяла, как воск, стекающий с оплывающей свечи, обнажая под собой что-то жёсткое, неприятное. Что-то, что пряталось за маской светского трупа.

— Дерзкий мальчишка, — произнёс он наконец, и голос его утратил прежнюю звонкость, стал глуше, с присвистом, будто воздух проходил через щель в старых мехах. — Помню-помню вас, князь. Ещё при Павле вас не было. А я уже брал Очаков. Я уже стоял под пулями, когда вы...

— Лежали в гробу? — подсказал я. — Да, мне говорили. Три дня назад. Как вам там, кстати, понравилось?

Милорадович подался вперёд. Движение это было странным, кукольным — будто невидимая рука дёрнула его за шиворот. Пальцы, сжимавшие трубку, хрустнули. Я заметил, что суставы у него посинели, как у мертвеца, пролежавшего ночь на морозе. Впрочем, почему «как»?

— Щенок, — прошипел он. — Ты не имеешь права...

— Имею, — я не повысил голоса, смотрел ему в глаза — в эти стеклянные, без зрачков, глаза, в которых не отражался огонь камина, но отражалось что-то другое. Страх? Нет. Скорее, голод.

— Вы явились в императорский дворец после собственных похорон, граф. Вы обвиняете мой род в убийствах, которых мы не совершали. И вы смеете говорить о правах?

— Господа! — голос императора хлестнул, как удар плети.

Я обернулся. Николай Павлович стоял у стола, выпрямившись, и лицо его было белым, как накрахмаленный воротник. Желваки на скулах ходили ходуном. Он переводил взгляд с меня на Милорадовича и обратно, и в этом взгляде плескалось что-то, чего я не ожидал увидеть у монарха: растерянность.

— Я позвал вас, — произнёс он, чеканя каждое слово, — чтобы вы нашли убийцу. Не для того, чтобы вы грызлись между собой, как дворовые псы. Князь Волконский, — он шагнул ко мне, — вы утверждаете, что ваш род не причастен. Граф утверждает обратное. У меня три трупа в караульной и ни одной зацепки. Я желаю знать правду. И я желаю знать её сейчас.

— Правду? — переспросил я. — Извольте.

Я повернулся к Милорадовичу, который застыл в кресле, как изваяние. Его трубка погасла, но он всё ещё держал её в зубах. Дым из потухшего чубука тонкой струйкой выползал на подбородок.

— Граф, — сказал я, — вы предлагаете императору свои услуги. Вы обвиняете мой род. Очень хорошо. Тогда ответьте мне на один вопрос: кто вас обратил?

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что я слышал, как потрескивает воск в масляной лампе на каминной полке.

Милорадович не двигался. Его лицо — серое, с чёрными прожилками под глазами — напоминало старую фреску, с которой осыпается штукатурка.

— Я не обязан отвечать, — выдавил он наконец.

Я уверенно шагнул к нему.

— Обязаны. Вы находитесь в императорском дворце. И обвиняете род Волконских в преступлении. Вы — ходячий мертвец, который встал из могилы три дня назад. У вас нет прав. У вас есть только обязанность отвечать на мои вопросы.

Я наклонился ближе, так, чтобы видеть каждую трещинку на его коже, синяки на шее — чёрные, с металлическим отливом, неестественные, как рисунок серебряной краской.