Хроники Марьяны: Остров Буян

Две другие кикиморы зашептали, вторили ей, и их шёпот был как плеск воды, как шорох камыша. Лим колебался. Его холод стал неровным, рваным. Я впервые почувствовала в нём нечто похожее на желание. Не слабость — тоску. Тоску по тому, чего у него никогда не было.

— Лим, — позвала я тихо. — Лим, посмотри на меня.

Он не ответил. Но его холод чуть качнулся в мою сторону.

— Ты — не просто тень, — сказала я, глядя туда, где за моим плечом мерцали его искры. — Ты — моя Тень Жизни. Ты — часть меня, как я — часть тебя. Ты спас меня от смерти, от огня, от пропасти. Ты был со мной, когда я родилась мёртвой и вернулась. Ты был со мной в Чёрной Топи. Ты — не обуза. Ты — моя сила. Моя вторая душа. И никакая плоть, никакой голос не стоят того, что у нас есть.

Я повернулась к кикиморам и подняла левую руку. Печать на ладони вспыхнула — круг ночного неба с крошечной звездой. Тёмное свечение по краю, дар Морены, запульсировало.

— Вы предлагаете ему стать тем, чем он никогда не был. Но он уже тот, кем должен быть. А теперь — верните Ягу. Или я заставлю вас.

Кикимора отдёрнула руку. Её лицо исказилось — не страхом, досадой. Она поняла, что Лима не соблазнить.

— Что ж, — прошипела она. — Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому.

Она взмахнула рукой, и болото ожило. Кочки зашевелились, вода пошла пузырями, из трясины потянулись длинные, склизкие щупальца — не то корни, не то руки утопленников. Две другие кикиморы запели — высоко, пронзительно, и от их пения воздух стал густым, вязким, как кисель.

Лим рванулся вперёд, но я остановила его мыслью: «Нет. Они питаются силой. Твоей, моей — любой. Не давай им».

Я подняла посох и ударила им о землю. Вернее, о кочку, на которой стояла. Раз, другой, третий. Гул пошёл по болоту, разрывая вязкую тишину. Кикиморы взвизгнули — ритм сбивал их песню, ломал чары.

— Яга! — крикнула я в туман. — Баба-яга! Вспомни, кто ты! Ты — Хранительница леса! Костяная Нога! Хозяйка избы на курьих ножках! Тебя ждёт Печур! Твоя печь! Твой дом! Вспомни!

Тишина. Потом — дрожь. Не земли. Воздуха. Где-то в глубине болота, за пеленой тумана, что-то шевельнулось. Кто-то большой, древний, забытый.

Кикиморы замерли. Их лица исказились — на этот раз страхом.

Из тумана вышла она.

Сгорбленная, в рваном сарафане, с косматыми седыми волосами, что свисали до пояса. Нос — длинный, крючковатый. Глаза — мутные, бездумные. Она шла, опираясь на клюку, и не смотрела по сторонам. Словно кукла. Словно пустая оболочка.

Но когда я снова ударила посохом и выкрикнула: «Яга! Вспомни печь! Вспомни огонь!» — она вздрогнула. Мутные глаза на миг прояснились, и в них мелькнуло что-то живое. Узнавание.

— Пе..чур? — прохрипела она голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Печур..мой..

Кикиморы завыли. Они бросились к ней, пытаясь снова опутать чарами, но я шагнула вперёд и выбросила левую руку. Тёмное свечение с печати сорвалось, как чёрная молния, и ударило в ближайшую кикимору. Та взвизгнула и рассыпалась облаком зелёной пыли. Две другие отпрянули.

Яга смотрела на меня. В её глазах больше не было мути. Только древняя, глубокая боль и пробуждающаяся ярость.

— Они украли, — проскрипела она. — Украли меня у меня у леса у Печура

Она выпрямилась — и стала выше, шире, страшнее. Не сгорбленная старуха, а могучая Хранительница. Клюка в её руке засветилась зелёным.

— Прочь! — рявкнула она на кикимор. — Прочь с моего болота! Это не ваше! Это моё! Лесное!

Кикиморы, визжа, бросились врассыпную и растворились в тумане. Болото затихло. Только вода пузырилась там, где они только что стояли.

Яга повернулась ко мне. Тяжело дыша, опираясь на клюку. Потом медленно, словно через силу, поклонилась — низко, в пояс.

— Ты вернула мне память, ведунья, — сказала она, и голос её был глухим, но твёрдым. — Теперь я у тебя в долгу. В вечном долгу. Проси чего хочешь. Я — Баба-яга, Хранительница леса. Я знаю все тропы, все тайны, все корни Буяна. Что тебе нужно? Путь к Древу Нави? Защита от нечисти? Зелье от любой хвори?

Я посмотрела на неё — на эту древнюю, могучую, израненную, но не сломленную. Вспомнила Печура, его одинокую печь, его угольки-глаза, полные слёз.

— Вернись к Печуру, — сказала я. — Он ждёт тебя. Веками ждёт. Это всё, что мне нужно. А путь к Древу я найду сама. Но если захочешь помочь — я не откажусь.

Яга выпрямилась. В её глазах блеснуло что-то похожее на благодарность. Или на уважение.

— Хорошо, — сказала она. — Я вернусь. И я помогу. Не сейчас. Когда придёт время, я приду. А пока

Она протянула руку, и на ладони у неё оказался маленький, тёмный клубок — из нитей, что светились слабым зелёным светом.

— Это путеводная нить. Она приведёт тебя к Древу Нави, минуя ложные тропы. Брось её перед собой, и она покажет путь. Но помни: нить приведёт только к Древу. Что будет дальше — решать тебе.

Я взяла клубок. Он был тёплым, живым, пахнул мхом и старой корой. Я спрятала его за пазуху, рядом с пером.

— Спасибо, Яга.

Она кивнула. Потом повернулась и пошла прочь — через болото, по кочкам, легко, словно по твёрдой земле. Туман расступался перед ней, а за спиной сгущался снова. Вскоре только зелёный огонёк её клюки мелькал вдали, а потом и он погас.

Мы с Лимом остались одни на краю Кикиморьего болота. Я посмотрела на левую ладонь. Тёмное свечение почти погасло, осталась лишь тонкая полоска по краю печати. Дар Морены почти исчерпан. Но у меня теперь есть клубок Яги. И её обещание.

— Идём, — сказала я Лиму. — Нам пора к Древу.

Он скользнул ближе, и его холод был спокойным, ровным. Я знала: он не жалеет, что отверг предложение кикимор. Он выбрал меня. Как и всегда.

Я развернулась и пошла прочь от болота, туда, где лес снова становился живым, а не гнилым. Впереди был путь к Древу Нави. К Сердцу Вечной Ночи. К тому, что изменит всё.

А где-то за спиной, в глубине острова, старая печь на курьих ножках снова почувствовала тепло. Не от огня — от надежды. Хозяйка возвращалась домой.

Глава 4 Леший

Я шла от болота, и лес вокруг менялся. Медленно, незаметно сперва, а потом всё разительнее. Словно кто-то взял привычный мир и вывернул его наизнанку, как старый тулуп, — швами наружу, подкладкой к небу.

Первым, что бросилось в глаза, была ель. На её нижних ветках, в добрых трёх саженях над землёй, висели сапоги. Не один — пара. Старые, кожаные, с потёртыми подошвами и стоптанными каблуками. Они покачивались на ветру, словно кто-то аккуратно поставил их туда на просушку, да так и забыл. Я остановилась, задрав голову. Сапоги на ели. В сажени от земли. Без владельца.

— Стало быть, нечисть шалит, — пробормотала я вслух и тут же прикусила язык. «Стало быть»? Откуда это взялось? Я никогда так не говорила. Никогда. Слово-паразит просочилось в мысли, как болотная вода в щели сапог, и засело там. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Не помогло. «Стало быть» пульсировало на кончике языка, готовое выскочить при каждом удобном случае.

Лим за спиной шевельнулся. Его холод стал неровным — не тревожным, а скорее озадаченным. Он тоже чувствовал неправильность этого места, но не опасность. Скорее, чью-то злую шутку, затянувшуюся на века.

Я двинулась дальше. Лес становился всё более вывернутым. Грибы росли шляпками вниз, прилепившись к нижней стороне ветвей, словно кто-то перевернул саму землю. Мох покрывал стволы не с северной стороны, а с южной, и тянулся вверх, к кронам, будто пытался сбежать. Ручей, встретившийся на пути, тёк не вниз по склону, а вверх, журча и переливаясь, и вода в нём была не прозрачной, а зеленоватой, словно настоянной на старых листьях.

А посреди тропы лежала подушка. Пуховая, в цветастой наволочке, аккуратно взбитая. Лежала и ждала. Я обошла её стороной, стараясь не задеть даже краем плаща. Мало ли.

И тут я заметила пропажу.

Рука сама метнулась к левой ладони — туда, где из звезды на печати рос прозрачный кристалл. Я привыкла ощущать его холодную грань кожей, даже не прикасаясь. Он всегда был там — дар Морены, что мог стать клинком, ключом или разрезать нить судьбы.

Теперь его не было.

Печать осталась — круг ночного неба с крошечной звездой. Но кристалл исчез. Вместо него на ладони лежало маленькое рыжее пёрышко с белой крапинкой. Чужое. Птичье. Тёплое, словно его только что обронили.

Я замерла. Лим за спиной стал плотнее, холоднее — он тоже понял. Кристалл пропал. Один из трёх даров, самый вещественный, самый опасный, самый нужный. А вместо него — чужое пёрышко, словно насмешка.

И тут я услышала смех.

Тонкий, дребезжащий, как звон разбитой глиняной плошки. Он доносился откуда-то сверху, из кроны старого вяза, что стоял у тропы, склонившись так низко, что ветви почти касались земли. Я подняла голову.

На ветке, свесив босые ноги, сидело существо. Маленькое, не выше кошки, но сложением напоминало сморщенного старичка. Кожа — как древесная кора, вся в трещинах и наростах. Волосы — пучок сухой травы, торчащий во все стороны. Глаза — две блестящие пуговицы, разные: одна чёрная, другая зелёная. Одето в лоскуты, на голове — шапка из мха. В руках оно вертело мой кристалл, подбрасывая его и ловя, и прозрачные грани вспыхивали на солнце радужными искрами.

— Ряха, — выдохнула я.

Имя пришло само, как знание о лесных духах приходит к ведунье, что всю жизнь слушает тишину. Ряха — дух несуразности, путаник, шутник. Не злой, но въедливый, как заноза. Он не ворует — он меняет. Играет. Переставляет вещи с места на место, чтобы мир стал чуть-чуть неправильным. Чтобы люди спотыкались на ровном месте и чесали в затылке.

— Отдай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это моё, стало быть. Отдай, стало быть, по-хорошему, стало быть.

Я снова прикусила язык. Да что ж такое! «Стало быть» лезло из меня, как трава сквозь щели в полу. Словно кто-то прицепил к моей речи этот сорняк, и теперь он рос, цвёл и не желал убираться.

Ряха захихикал громче. Подбросил кристалл в воздух, поймал, покрутил на пальце.

— Твоё? — проскрипел он голосом, похожим на трение веток. — А может, моё теперь? Ты тут ходишь, порядок наводишь, вещи по местам расставляешь. Ску-у-учно. А я веселюсь. Давай меняться? Ты мне — кое-что вернёшь, я тебе — кристалл обратно.

Я сжала посох. Лим за спиной стал ледяным — он готов был вмешаться. Но я чувствовала: здесь не нужна сила. Ряха не враг. Он — как дитя, что балуется без злого умысла. Но в его словах мелькнуло что-то ещё. Не просто желание поиграть. Тоска. Глубокая, застарелая, спрятанная под маской шутовства.

— Что ты хочешь? — спросила я, заставляя себя говорить медленно, чтобы «стало быть» не проскочило. Получилось не сразу: — Что тебе нужно?

Ряха перестал смеяться. Спустился с ветки, легко спрыгнув на землю, и встал передо мной, задрав голову. Ростом он был мне до колена. Пуговичные глаза смотрели снизу вверх, и в них больше не было веселья. Только усталость. И боль.

— Верни меня, — сказал он тихо, и голос его впервые прозвучал не скрипом, а почти человеческой печалью. — Верни мне мой истинный облик. Я не всегда был ряхой. Когда-то я был другим. Хозяином этого леса. Лешим.

Я замерла. Леший. Хозяин леса, его душа и страж. Тот, кто оберегает чащу, путает тропы не со зла, а для защиты, и наказывает тех, кто приходит с дурным умыслом. И этот сморщенный, жалкий дух-путаник когда-то был им?

— Что с тобой случилось? — спросила я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним вровень.

Ряха — или тот, кто им был, — опустил глаза. Его пальцы, похожие на сухие веточки, теребили край лоскутной одежды.

— Кощей, — выдохнул он, и имя это прозвучало как проклятие. — Кощей Бессмертный. Он пришёл в мой лес много веков назад. Мы поссорились. Я не пускал его к Древу Нави, к Сердцу Вечной Ночи, которое он искал. Он не смог меня убить — я дух, бессмертный, как сама чаща. Но он смог меня вывернуть. Превратил в это, — он обвёл себя руками, — в ряху. В шута. В того, кто путает вещи и не может ничего удержать в порядке. А лес лес он перевернул вместе со мной. Теперь здесь всё наизнанку. И я не могу ничего исправить. Не могу вернуть себе прежний облик. Не могу прогнать его чары.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснуло отчаяние.

— Я слышал, кто ты, ведунья. Ты — та, что ходит между мирами. Та, что спасла Бабу-ягу из Кикиморьего болота. Та, кого сама Морена призвала. Если кто и может мне помочь — только ты. Пойди к Кощею. Убеди его снять проклятие. Верни мне мой лес. Верни мне меня.

Он протянул мне кристалл — не как предмет торга, а как жест отчаяния.

— Я верну тебе это. И не только. Я проведу тебя через лес кратчайшим путём, куда захочешь. Я знаю все тропы, даже перевёрнутые. Только помоги.

Я взяла кристалл. Он был холодным, живым, и, коснувшись печати, тут же врос обратно в звезду, словно никогда не исчезал. Я посмотрела на ряху — на его пуговичные глаза, на травяные волосы, на дрожащие руки-веточки. И вспомнила Печура. Его тоску по Яге. Его мольбу. Теперь — ещё одна. Лес Буяна был полон сломанных судеб, и каждая тянулась ко мне, как к последней надежде.

— Где найти Кощея? — спросила я.

Ряха вздрогнул, не веря, что я согласилась. Потом в его глазах вспыхнула робкая искра надежды.

— Его царство — за Калиновым мостом, за рекой Смородиной. Туда нет прямого пути, но я знаю тропу. Я проведу тебя. Только — он замялся, — там, у моста, тебя ждёт страж моста. Он молчалив и служит Кощею. Будь осторожна. И ещё — он посмотрел на Лима, на его плотную, холодную форму, — твоя тень. Она сильна. Но Кощей он древний. Очень древний. Не дай ему заглянуть в твоё сердце. Он умеет находить слабости.

Я кивнула, поднимаясь.

— Веди, — сказала я. — Показывай свою тропу. А с Кощеем я как-нибудь договорюсь. Стало быть.

Последнее слово вырвалось само, и я поморщилась. Ряха — бывший леший — впервые за долгое время улыбнулся. Не дребезжаще, не по-дурацки. Печально, но с благодарностью.

— Это пройдёт, — сказал он. — Слово-паразит. Это лес так шутит надо мной и над теми, кто здесь проходит. Когда я снова стану собой, лес перестанет выворачивать слова и вещи. Идём.

Он развернулся и зашагал в чащу — маленький, нелепый, но с прямой спиной. Я пошла за ним, и Лим скользнул следом, холодный и собранный. Впереди был путь к реке Смородине, к Калинову мосту, к перевозчику. А за ними — Кощей Бессмертный. Тот, кто умеет находить слабости. Тот, кто вывернул лес и его хозяина наизнанку. Тот, с кем мне предстояло договориться — или сразиться.

Я сжала посох. Печать на ладони пульсировала ровно. Кристалл был на месте. Путеводный клубок Яги лежал за пазухой. Перо ряхи — там же. И где-то далеко, за этими испытаниями, ждало Древо Нави и Сердце Вечной Ночи. Но сначала — Кощей. Потому что нельзя пройти мимо того, кто просит вернуть ему себя. Нельзя быть ведуньей и не помочь лесу, который вывернут наизнанку. Такова моя доля. Моя правда. Моя Грань.

Лес впереди сгущался, но тропа, по которой вёл ряха, была ровной и прямой. Он знал своё дело — даже в перевёрнутом мире, даже в чужом обличье. Бывший леший вёл меня к тому, кто его сломал. И я шла. Потому что кто-то должен.

Глава 5 Калинов мост

Ряха вёл меня сквозь перевёрнутый лес, и я шла за ним, стараясь не отвлекаться на диковины, что мелькали по сторонам. Грибы шляпками вниз. Птичьи гнёзда на земле. Корни деревьев, торчащие в небо, словно мёртвые пальцы. Лес был болен, вывернут наизнанку чарами Кощея, и каждый шаг по нему отдавался в груди глухой, ноющей болью — словно я ступала по раненому зверю.

Лим скользил за плечом — собранный, холодный, как клинок в ножнах. После встречи с кикиморами он стал ещё молчаливее, но я чувствовала: он не жалеет. Он выбрал. И теперь его холод был не просто защитой, а обещанием — быть рядом, что бы ни ждало впереди.

Ряха остановился у края оврага, заросшего седым мхом и низким кустарником. Дальше деревья расступались, и за ними открывалось странное, мертвенное сияние — не солнечное, не лунное, а словно исходящее от самой земли.

— Дальше я не пойду, — проскрипел он, и в его пуговичных глазах мелькнул страх. — Там владения Кощея начинаются. За этим оврагом — река Смородина, а через неё — Калинов мост. На том берегу его царство. Я я не могу туда. Он меня опять..

Он осёкся и сжался, став ещё меньше. Я опустилась на корточки, заглянула в его разноцветные глаза.

— Ты уже помог, — сказала я тихо. — Ты вывел меня. Теперь иди. Жди на опушке. Когда я вернусь от Кощея, я приду за тобой. И ты снова станешь собой. Обещаю.

Он посмотрел на меня долгим, недоверчивым взглядом — так смотрит тот, кто уже забыл, что такое вера. Потом кивнул, развернулся и исчез в кустах, только ветки качнулись.

Я выпрямилась и шагнула за край оврага.

Река Смородина лежала передо мной, чёрная и маслянистая. Она не текла — дышала, медленно вздымаясь и опускаясь, словно грудь спящего зверя. Над водой клубился туман, густой, желтоватый, пахнущий серой и чем-то сладковато-гнилостным. Смородина — от слова «смрад». Река, отделяющая мир живых от мира мёртвых. Река, через которую нет брода.

Через неё был перекинут мост.

Калинов мост. Не от ягод, не от кустов. От слова «калить» — жечь, накалять добела. Брёвна его были тёмными, почти чёрными, но от них исходил жар — сухой, древний, пахнущий раскалённым камнем и пеплом. Мост дрожал в мареве, и воздух над ним плавился, искажая очертания того берега.

У начала моста, опершись на длинное, тёмное копьё, стоял страж моста.

Он был высок и широк в плечах, словно вытесан из морёного дуба. Одет в грубую холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой. Лицо — как старая кора: глубокие трещины морщин, тёмные провалы глаз, губы, сжатые в тонкую линию. Борода — серый мох. Волосы — пакля, выбеленная временем. Он не двигался, но я знала: он ждал меня. Ждал давно.

Я подошла и остановилась в трёх шагах.

— Здравствуй, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, словно тонул в густом воздухе.

Страж медленно, как старая ветвь под ветром, повернул голову. Тёмные провалы глаз уставились на меня — и в них не было ни угрозы, ни любопытства. Только древнее, безмерное терпение. Он не заговорил. Только протянул мне чашу.

Глиняная, грубой работы, с неровными краями. Внутри колыхалось что-то тёмное, густое, пахнущее травами — горькими, терпкими, с едва уловимой сладостью на дне. Отвар забудь-травы. Той самой, что стирает самые тяжёлые воспоминания.

Я посмотрела на чашу, потом на стража.

— Я не буду пить, — сказала я твёрдо. — Мне нужно помнить. Всё. Даже боль.

Он не убрал чашу. Только провалы его глаз чуть сузились, словно он оценивал мои слова. Потом он медленно, очень медленно кивнул. Чаша исчезла — просто растаяла в воздухе, будто её и не было.

— Ты — первая, кто отказался, — произнёс он, и голос его был как скрип старого дерева, но в нём слышались нотки удивления. — Все, кто шли к Кощею, пили. Хотели забыть страх. Или стыд. Или тоску. Ты — не хочешь.

— Я — ведунья, — ответила я. — Я живу памятью. Даже горькой. Она — моя сила.

Он снова кивнул, на этот раз с едва заметным уважением.

— Ты ищешь путь к Кощею, — сказал он не вопрос, а утверждение. — Я пропущу тебя через мост и укажу дорогу. Но знай: мост калёный. Он жжёт не тело — душу. Выжигает слабость. Оставляет только суть. Готова ли ты?

Я сжала посох. Лим за спиной стал плотнее, словно готовился принять часть жара на себя.

— Готова.

Страж отступил, освобождая проход. Его копьё глухо стукнуло о землю.

— Тогда иди. Не оглядывайся. Не останавливайся. И помни: что бы ни увидела на том берегу — не верь глазам. Кощей умеет принимать обличья. Настоящий он только в своём дворце, за тремя дверями. Иди прямо, никуда не сворачивай. Увидишь чёрный терем с костяной крышей — там он.

Я кивнула и шагнула на мост.

Первое, что я почувствовала — жар. Он поднимался сквозь подошвы сапог, обжигал ступни, поднимался выше, к коленям, к бёдрам, к животу. Калинов мост жёг меня — не плоть, а то, что было под ней. Страхи. Сомнения. Желание повернуть назад. Всё это плавилось, стекало, как воск, и уходило в чёрные брёвна.

Было больно. Очень. Я шла, стиснув зубы, сжимая посох так, что костяшки побелели. Лим за спиной то ли горел вместе со мной, то ли защищал — его холод смешивался с жаром моста, и от этого контраста кружилась голова. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Под мостом, в чёрной воде Смородины, что-то шевелилось. Тени — длинные, извивающиеся — тянулись к моим ногам, но не могли коснуться. Шептали. Звали. Обещали покой. Я не слушала. Я шла.

И с каждым шагом что-то внутри меня менялось. Не исчезало — очищалось. Становилось яснее, твёрже, звонче. Словно с души сдирали старую кожу, под которой была новая, живая.

Мост кончился.

Я ступила на тот берег — и жар схлынул разом, оставив только лёгкое гудение в костях. Я обернулась. Страж всё так же стоял у начала моста. Он поднял руку — не прощаясь, а словно благословляя. Или предупреждая.

Я повернулась и пошла вперёд.

Тот берег был иным. Земля — серая, потрескавшаяся, словно её выжгло солнце, которого здесь никогда не было. Деревья стояли мёртвые, с голыми, скрюченными ветвями, похожими на кости. Тишина звенела в ушах — ни пения птиц, ни шороха листьев. Только мои шаги и холод Лима за плечом.

Я шла прямо, как велел страж, и вскоре увидела его.

Чёрный терем. Высокий, островерхий, сложенный из тёмных, почти чёрных брёвен. Крыша его была покрыта не черепицей, а костями — человеческими, звериными, не разобрать. Они лежали плотно, словно чешуя, и слабо светились в сумраке мертвенным, зеленоватым светом. Окна — узкие, как бойницы, — горели тусклым, багровым огнём.

Дверей было три. Одна — обитая железом, с тяжёлым кольцом. Вторая — деревянная, с вырезанным на ней глазом. Третья — костяная, с руной, которую я не знала.

Страж сказал: «Настоящий он только за тремя дверями». Но какую выбрать? Я подошла ближе и положила ладонь на печать. Кристалл в звезде чуть потеплел. Тёмное свечение по краю — дар Морены — едва заметно пульсировало.

Я закрыла глаза и прислушалась. Не к звукам — к тишине. И в этой тишине, где-то глубоко, на грани слышимого, билось сердце. Медленно, размеренно, как древний барабан. Оно звало из-за третьей двери — костяной.

Я открыла глаза, взялась за костяную ручку и потянула. Дверь отворилась без скрипа. За ней была тьма — густая, осязаемая, пахнущая пылью веков и холодным железом.

Я переступила порог. Лим скользнул следом, и его холод стал острее — он готовился к встрече.

Где-то в глубине тьмы раздался голос — низкий, рокочущий, похожий на грохот далёкого грома: