Хроники Марьяны: Остров Буян

Марианна Рябинина

Хроники Марьяны: Остров Буян

Глава 1 Зов Морены

Я открыла глаза и увидела небо. Слишком синее, звенящее, как натянутая струна. Песок под щекой был тёплым, крупным, перемешанным с перламутровой крошкой. Море дышало рядом — мерно, тяжко, как огромный зверь, который принёс меня сюда и ушёл обратно в глубину.

Я помнила его. Помнила солёную воду, что сомкнулась над головой, помнила голос — не словами, а ощущением: «Тебя ждут. Давно ждут. Я только проводник». Понт Эвксинский. Дух Чёрного моря. Он не спрашивал, хочу ли я. Он просто знал, что я пойду. И я пошла. Потому что зов, прозвучавший в его волнах, был древнее моего страха.

Я села, опираясь на локти. Плащ, пропитанный воском и болотной сыростью, прилип к плечам. Посох — подарок Велеса Древа — лежал рядом. Я сжала его, и привычное тепло разлилось по ладони. Лим был здесь — холодным пятном за левым плечом, молчаливым, но живым. После всего, что мы пережили, его присутствие стало не просто защитой, а частью дыхания.

Впереди, у самой кромки леса, стоял дом. Хрустальный. Прозрачный, звенящий на ветру, с острыми гранями, которые дробили небо на тысячи осколков. Я уже видела такой — во снах, в видениях, в тех редких мгновениях, когда грань между мирами истончалась и мне позволялось заглянуть дальше обычного. Дом Морены. Я знала это так же твёрдо, как знала своё имя.

Я поднялась, отряхнула песок с плаща и пошла к дому. Лим скользнул следом, его холод стал плотнее — он чуял божественное присутствие и готовился. Но страха не было. Только странное, тягучее чувство, что всё это — берег, небо, хрустальные стены — не случайность. Что меня вели сюда с самого начала. С первого вздоха, с первого шага за Грань.

Дверь отворилась сама. Внутри было пусто и зеркально — пол, потолок, стены, всё отражало и множило свет. В центре, на каменном возвышении, билось ледяное пламя — белое, холодное, без тепла. А рядом стояла она.

Морена. Богиня смерти, зимы и вечного покоя. Но не старуха с косой, не костлявая ведьма из страшных сказок. Женщина. Высокая, статная, с волосами цвета инея, убранными в тяжёлую косу. Кожа её была бледной, почти прозрачной, а глаза — без зрачков, как два осколка льда, в которых отражалась вечность. Она была прекрасна той страшной, нечеловеческой красотой, от которой замирает сердце и хочется то ли пасть на колени, то ли бежать без оглядки.

Я не сделала ни того, ни другого. Просто остановилась у порога и встретила её взгляд.

— Ты пришла, — сказала она. Голос был тихим, но звенел, как тонкий лёд под ногами. — Долго же я тебя ждала, Марьяна.

— Ты звала меня, — ответила я. — Понт принёс твой зов. Зачем?

Морена медленно обошла ледяное пламя и приблизилась. Её шаги не оставляли следов на зеркальном полу. Она остановилась в двух шагах, и я почувствовала холод — не тот, что от Лима, а другой. Глубинный, древний, как сама смерть.

— Ты — редкая душа, Марьяна, — произнесла она. — Рождённая мёртвой и вернувшаяся. Хранительница Порога. Та, что ходит между мирами и говорит с духами, богами и людьми на равных. Таких, как ты, мало. Очень мало. А мне нужна именно такая.

Она подняла руку, и в воздухе перед ней возник образ — призрачный, колеблющийся. Я увидела огромный дуб, растущий посреди чёрной воды. Его корни уходили в бездну, а ветви терялись в тумане. В самом центре дуба предмет — маленький, тёмный, неразличимый.

— Это Древо Нави, — сказала Морена. — Оно растёт там, куда нет хода ни богам, ни смертным. Только такие, как ты, могут ступить на его корни и не сгинуть. Там в сердце древа лежит Сердце Вечной Ночи. Осколок первозданной тьмы, из которой когда-то родилась я сама. Я не могу взять его — боги не властны над тем, что древнее богов. Но ты можешь.

Она опустила руку, и видение исчезло.

— Я ждала тебя очень долго, Марьяна. Ждала, пока ты родишься, пока умрёшь и вернёшься, пока пройдёшь свой путь и станешь той, кто ты есть. Теперь ты здесь. И я прошу тебя: достань Сердце Вечной Ночи. Верни его мне. А взамен я дам тебе то, что ты ищешь сама, даже если ещё не знаешь об этом.

Я молчала. Лим за спиной был напряжён, его холод пульсировал в такт моему сердцу. Он не доверял Морене. Я чувствовала это каждой клеткой. Но в её словах не было лжи — только древняя, вымороженная тоска. Тоска по чему-то, что было утрачено задолго до появления людей.

— Почему я? — спросила я. — Таких, как я, мало, но они есть. Почему именно я?

Морена посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом её губы дрогнули в подобии улыбки — холодной, но не злой.

— Потому что ты — не просто Хранительница Порога. Ты — дитя двух миров. Ты умерла и вернулась не одна. Твоя тень, — она перевела взгляд на Лима, и тот сжался, стал плотнее, — она не просто страж. Она — часть самой Грани, привязавшаяся к тебе. Вместе вы — ключ к тем вратам, что не открывались с начала времён. Другие могут пройти. Ты — можешь открыть.

Она протянула руку и коснулась моей левой ладони. Печать, о которой я не помнила, но которая всегда была со мной, вспыхнула холодным светом. Круг ночного неба с крошечной звездой в центре.

— Я дополню твою печать, — сказала Морена. — Дам тебе три дара. Они помогут в пути. Потратишь — дальше сама.

Из звезды вырос прозрачный кристалл — острый, холодный, как застывшая капля росы.

— Сорвёшь — станет клинком. Разрежешь нить судьбы — разорвёшь старый узел. Вставишь в землю — вырастет ключ.

Она провела рукой над кругом, и он засветился тусклым, почти чёрным светом.

— Погасишь — станешь невидимой. Зажжёшь — увидишь то, что спрятано в сердце.

Слеза скатилась из её глаза и застыла прозрачной каплей на моей ладони.

— Проглотишь — почувствуешь чужую боль. Разотрёшь — излечишь свою. Бросишь в воду — поднимется буря.

Она отпустила мою руку и отступила.

— Это на три случая. Потратишь — дальше сама.

Я смотрела на дары, на печать, на богиню передо мной. В голове роились вопросы. Где Древо Нави? Как до него добраться? Что будет, если я откажусь? Но по взгляду Морены я поняла: она не ответит. Или ответит так, что станет только больше загадок.

И тогда я задала тот вопрос, который жёг изнутри с того самого мига, как я увидела её:

— Зачем тебе Сердце Вечной Ночи? Что ты будешь с ним делать?

Морена замерла. Тишина в хрустальном доме стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. А потом она засмеялась — тихо, дребезжаще, как треск льда на весенней реке.

— Ты спрашиваешь о том, чего сама боишься услышать, — сказала она, отсмеявшись. — Хорошо. Я отвечу. Не загадкой, не ложью. Правдой.

Она подошла ближе, и её ледяные глаза оказались вровень с моими.

— Я устала, Марьяна. Устала быть той, кто забирает, но никогда не отдаёт. Устала быть концом без начала. Сердце Вечной Ночи — это часть меня, которую я потеряла при рождении этого мира. Часть, которая умела не только забирать жизнь, но и давать её. Я хочу вернуть её. Хочу снова стать целой. Не только Смертью, но и Жизнью. Как было когда-то, до того, как боги разделили всё на свет и тьму, явь и навь, начало и конец.

Она отступила, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Теперь иди. Остров Буян — это врата. Пройди его до конца, и ты найдёшь путь к Древу. А я буду ждать. Как ждала уже много веков.

Я вышла из хрустального дома, и он рассыпался за моей спиной тысячей осколков. Лим скользнул ближе, его холод был тревожным. Он не верил Морене. Я тоже не до конца. Но в её словах была правда — та, что звенит в костях, когда слышишь её.

Я сжала посох и шагнула в лес. Впереди был остров. Испытания. И где-то в его сердце — путь к Древу Нави. К Сердцу Вечной Ночи. К тому, что может изменить не только мою судьбу, но и судьбу самой Смерти.

А может, и не может. Это уж как пойдёт.

Глава 2 Печур

Лес встретил меня тишиной — не мёртвой, а слушающей. Ветви старых дубов и грабов сплетались над головой, пропуская ровно столько света, чтобы тропа казалась золотистой рекой, текущей меж тёмных стволов. Я шла, опираясь на посох, и Лим скользил за левым плечом — молчаливый, собранный, как перед грозой. После хрустального дома Морены он стал плотнее, холоднее, словно сама богиня вдохнула в него новую силу. Или старую память.

Я думала о Сердце Вечной Ночи. О Древе Нави, что растёт там, куда нет хода ни богам, ни смертным. О том, что Морена ждала меня веками — меня, родившуюся мёртвой и вернувшуюся. Тяжесть этого знания не давила, а странным образом расправляла плечи. Меня не просто занесло на Буян волей случая. Меня призвали. Значит, я нужна. Значит, мой дар — не проклятие, а ключ. Оставалось понять, к какой двери.Тропа вильнула влево, потом вправо и вдруг вывела на поляну, которой здесь быть не должно. Круглую, как блюдце, поросшую низкой, примятой травой, словно по ней долго ходили. В центре поляны стояла печь.

Огромная, сложенная из дикого камня, почерневшего от времени и копоти. Без избы, без стен — только печь, как древний алтарь, вросший в землю. Устье зияло чёрным провалом, но изнутри шло тепло — живое, ровное, пахнущее дымом, печёным хлебом и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Сухие травы? Старый воск? Я принюхалась. Полынь. И мята. Бабушкин сбор.

Я подошла ближе и тут заметила то, что упустила сразу. Печь не стояла на земле. Она возвышалась на двух мощных, когтистых куриных лапах, покрытых чешуёй и поросших седым мхом. Лапы перебирали траву, словно печь пританцовывала на месте от нетерпения.

— Ну, чего встала? — раздалось из устья. Голос был скрипучий, ворчливый, но не злой. Так ворчит старый дед на любимую внучку, которая опять пришла без гостинца. — Заходи, коли пришла. Только ноги вытри. Не хватало мне ещё ведуньей грязи в поддувале.

Я наклонилась, заглянула внутрь. В глубине печи, среди углей и золы, сидел он. Маленький, не выше моего локтя, с бородой, похожей на клок серого дыма, и глазами — двумя алыми угольками, что мерцали, как уютные угли в очаге. Одет в прожжённый передник, в руках — кочерга, которой он ворошил жар.

— Дух-печник, — сказала я не вопрос, а утверждение.

— Он самый, — буркнул он. — Зови Огневиком. Или Печуром. Как хочешь. Только не «эй, ты». Я тебе не леший какой.

Я села на траву перед устьем, скрестив ноги. Лим остался за спиной, но я чувствовала, как его холод смешивается с теплом печи, создавая странное, зыбкое равновесие.

— Ты ждал меня? — спросила я.

— Ждал — не ждал, а чуял, — проворчал он, помешивая угли. — Тут, на Буяне, каждый чужак — как искра в трубу. Далеко видно. Особенно такая, как ты. От тебя порогом пахнет. И ещё — он принюхался, угольки глаз вспыхнули ярче, — Смертью пахнет. Но не той, что косит, а той, что нити прядёт. Была у Морены?

Я кивнула.

— Ну-ну — Печур покачал головой, и дым из его бороды поплыл кольцами. — Значит, по серьёзному делу. К Древу Нави идёшь, стало быть. За Сердцем Вечной Ночи.

Я вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

— А я много чего знаю, — усмехнулся он. — Печь — она не только греет, она ещё и слушает. Веками тут стою, всякое слышал. И про Древо, и про Сердце, и про тех, кто до тебя пытался дойти. Никто не вернулся. Но ты — он пристально посмотрел на меня, — ты другая. В тебе сама Грань дышит. Может, у тебя и выйдет.

Он подался вперёд, и его голос стал тише, но отчётливее, словно потрескивание поленьев.

— Слушай, Ведунья. Дам тебе три совета. Два — пустое, как зола вчерашняя. Один — верный, как огонь в очаге. А какой верный — сама решай. Я не скажу.

Он прокашлялся, выбив из бороды облачко пепла.

— Первый совет: иди на восток, туда, где солнце встаёт из-за моря. Там, на семи ветрах, стоит дуб с дуплом, а в дупле — свиток. Прочтёшь — узнаешь кратчайший путь к Древу Нави. Но пока читать будешь, корни дуба оплетут ноги, и останешься стоять навечно, как дерево.

— Второй совет: иди на запад, туда, где солнце в воду садится. Там, на камне у самой кромки, сидит птица Гамаюн. Загадай ей загадку про Сердце Вечной Ночи. Отгадает — унесёт тебя прямо к Древу. Не отгадает — склюёт. Но ты же ведунья, загадок знаешь много.

— Третий совет: иди прямо, через лес, никуда не сворачивая. Придёшь к озеру с мёртвой водой. Зачерпни её левой рукой, той, что с печатью. Вода закипит, но не обожжёт. Выпьешь — и увидишь то, что спрятано от всех глаз, в том числе и путь к Древу. Но после этого обратной дороги не будет. Останешься на Буяне навсегда.

Он замолчал, уставившись на меня угольками глаз. В печи что-то тихо потрескивало. Я молчала, переваривая. Три пути. Три цены. И снова выбор.

— Это всё? — спросила я наконец. — Никаких подсказок?

— Огонь подсказок не даёт, — отрезал Печур. — Огонь греет, светит и жжёт. А куда идти — сама решай. У тебя дары Морены есть. Может, помогут. А может, запутают.

Я хотела уже подняться, но что-то удержало. Я снова посмотрела на печь, на её куриные лапы, на одинокое устье, из которого тянуло не только теплом, но и древней, застарелой тоской.

— Печур, — сказала я тихо, — а почему печь без избы стоит? Что с домом случилось?

Он замер. Кочерга в его руке дрогнула. Угольки глаз потускнели, стали почти чёрными. Долгое время он молчал, и только дым из бороды вился тонкой, печальной струйкой.

— Изба — выдохнул он наконец, и голос его стал похож на скрип старого дерева, готового вот-вот рассыпаться. — Изба-то не простая была. Изба Бабы-яги. Костяной Ноги. Хозяйки моей.

Я затаила дыхание. Баба-яга. Та самая, из сказок. Костяная нога, ступа, помело, избушка на курьих ножках. Но в голосе Печура не было сказочного страха. Только боль. Настоящая, живая, человеческая.

— Мы с ней сколько веков вместе были, — продолжал он, глядя в угли. — Я грел, она кашеварила. Я сказки слушал, она их сказывала. Характер у неё, конечно, — он хмыкнул, — не сахар. Чуть что — кочергой в зубы. Но справедливая. И одинокая. Как и я. Мы друг друга понимали.

Он снова замолчал. Я не торопила. Лим за спиной тоже притих, словно слушал.

— А потом кикиморы пришли, — выплюнул Печур, и в его голосе зазвенела старая ярость. — С болот своих поганых. Прикинулись подругами, стали ей сказки плести про дивный край, где трава шёлковая, вода живая, а одиночества нет вовсе. Она, глупая, поверила. Старая уже была, усталая. Думала — может, и правда есть место, где её ждут. Ушла с ними. А они её в трясину завели. В самое сердце Кикиморьего болота. Там и сгинула.

Он ударил кочергой по углям так, что искры взвились к своду печи.

— Изба без неё стояла-стояла, да и рассыпалась. Дерево — оно без хозяйского глаза гниёт быстро. Только я и остался. Да лапы курьи, видишь, ещё держатся. Всё ждут. Всё надеются.

Он поднял на меня глаза, и в них больше не было ни ворчливости, ни лукавства. Только мольба. Древняя, глубокая, как сама эта печь.

— Марьяна, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как заклинание. — Ты — та, что ходит между мирами. Ты — та, кого Морена веками ждала. Я чую в тебе силу, какой у других нет. Если сможешь если путь твой ляжет через Кикиморье болото верни Ягу. Верни мою хозяйку. Только ты сможешь. Только ты пройдёшь туда, куда никто не ходит, и выйдешь обратно.

Он замолчал. В печи что-то осело, вздохнуло. Куриные лапы подо мной чуть дрогнули, словно тоже просили.

Я смотрела на этого маленького, древнего духа, на его прожжённый передник, на бороду из дыма, на угольки глаз, полные слёз, которые не могли пролиться, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не жалость. Понимание. Я тоже знала, что такое ждать. Я тоже знала, что такое потерять того, кто был твоим домом.

— Я не обещаю, Печур, — сказала я тихо. — Мой путь ведёт к Древу Нави. Но если он ляжет через Кикиморье болото я сделаю всё, что смогу.

Он кивнул. Медленно, тяжело. Потом отвернулся и снова начал ворошить угли.

— Иди, Ведунья, — буркнул он. — Советы мои помни. И спасибо тебе. За то, что спросила. За то, что слушала.

Я поднялась, отряхнула плащ. Печать на левой ладони потеплела — то ли от близости огня, то ли от чего-то иного. Я поклонилась печи, как кланялась когда-то бабушкиному очагу.

— Я вернусь, Печур. Если смогу.

Он не ответил. Только дым из его бороды взвился выше, и на миг мне почудилось, что в его клубах проступил силуэт — сгорбленный, с длинным носом и косматой головой. То ли тень прошлого, то ли надежда.

Я вышла на тропу. Лес снова сомкнулся за спиной. Лим скользнул ближе, его холод был задумчивым.

Три совета. Три пути. И новая цель, о которой я не просила, но которая уже легла на сердце тяжёлым, тёплым грузом. Баба-яга. Кикиморье болото. Где-то там, впереди, среди испытаний Буяна, ждала душа, которую нужно вернуть.

Я шла, и тропа раздваивалась. Направо — восток, к дубу со свитком. Налево — запад, к птице Гамаюн. А прямо — лес, озеро с мёртвой водой и путь без возврата.

Я остановилась. Закрыла глаза. Вспомнила слова Печура: «В тебе сама Грань дышит». Вспомнила Морену: «Ты — дитя двух миров».

И пошла прямо. Потому что Порог звал прямо. Потому что я — Марьяна. Ведунья. Та, что ходит меж. И мёртвая вода, возможно, знает то, чего не знают ни дубы, ни вещие птицы.

А может, и не знает. Это уж как пойдёт.

Глава 3. Кикиморово болото

Я шла прямо. Тропа, что вела к озеру с мёртвой водой, стелилась под ноги ровно, без изгибов, но в груди сворачивался тугой узел. Не страх. Сомнение.

Лим скользил за левым плечом — молчаливый, собранный. После встречи с Печуром он стал тише обычного. Не холоднее, нет. Задумчивее. Я чувствовала, как в его безмолвии зреет вопрос: «Почему мы идём к озеру, когда сердце тянется к болоту?»

Он не спрашивал вслух. Лим вообще не говорил словами. Но я знала его достаточно, чтобы слышать молчание.

Я остановилась. Лес вокруг стоял густой, тёмный, но не враждебный. Ветви старого граба нависали над тропой, словно прислушиваясь. Где-то далеко стучал дятел — мерно, настойчиво, как сердце самого Буяна.

— Лим, — сказала я тихо. — Я не могу пройти мимо.Он не ответил, но его холод коснулся виска — мягко, понимающе. Он ждал.

— Печур он веками ждёт свою хозяйку. Веками греет пустую печь, слушает ветер и надеется. А она там, в болоте, без памяти, без себя. Кикиморы украли не просто Бабу-ягу. Они украли Хранительницу леса. Ту, что знает все тайны, все тропы, все корни. Если я пройду мимо — кто я после этого? Не ведунья. Не страж порога. Просто путница, которая испугалась сделать крюк.

Я замолчала. Дятел всё стучал. Лес слушал.

— И ещё, — добавила я, глядя в тёмную чащу, — если я спасу её, она будет мне должна. А должница-Яга это не просто благодарность. Это ключ к таким тайнам Буяна, о которых Морена, может, и сама не знает. Печур сказал: только я смогу. Значит, это часть моего пути. Не озеро. Болото.

Лим чуть потеплел — его способ сказать «да». Я развернулась и пошла влево, туда, где деревья становились ниже, кривее, а воздух — тяжелее, влажнее. Тропа исчезла почти сразу, но я не боялась заблудиться. Ведунья всегда чует воду. Особенно мёртвую. Особенно ту, что пахнет ложью и тиной.

Чем дальше мы заходили, тем сильнее менялся лес. Стволы покрывались мхом не только с севера, а со всех сторон — зелёным, бурым, чёрным. Почва под ногами стала пружинить, чавкать. Запахло болотом: сладковатой гнилью, застоявшейся водой, ржавчиной и чем-то пряным, как гниющие болотные лилии. Я вспомнила родное болото под окнами. Кочемара. Его ворчливую заботу. Здесь было иначе. Здесь трясина не дружила. Она охотилась.

Лим напрягся. Его форма стала плотнее, искры в глубине замерцали тревожно. Он чуял чужие взгляды.

Я тоже чуяла. Из глубины болота, из-за кривых стволов, из-под кочек, поросших осокой, на нас смотрели. Не глазами. Вниманием. Липким, жадным, оценивающим. Кикиморы.

Я не видела их, но знала: они здесь. Хозяйки трясины, духи застойной воды, сестры лжи и забвения. Те, кто украл Ягу, лишил памяти и заставил служить гниющему сердцу болота.

Я остановилась у края большой чёрной лужи, затянутой радужной плёнкой. Дальше — только кочки, полузатопленные стволы и туман, что поднимался от воды, как дыхание зверя.

— Я знаю, что вы здесь, — сказала я громко. Голос прозвучал глухо, словно тонул в вате. — Я пришла за Бабой-ягой. Верните ей память. Отпустите.

Тишина. Потом — смех. Тонкий, множественный, как звон разбитых колокольчиков. Из тумана, прямо из воды, начали подниматься фигуры. Не женщины. Не духи. Что-то среднее. Высокие, гибкие, с волосами, похожими на водоросли, и кожей, отливающей болотной зеленью. Глаза — большие, без зрачков, светящиеся тусклым болотным огнём. Одежды — струящиеся, как тина. Они были почти красивы. Почти.

Их было трое. Они встали полукругом, преграждая путь в глубь болота. Та, что по центру, самая высокая, с венком из кувшинок на голове, улыбнулась — и улыбка её была как трещина во льду: красивая и опасная.

— За Ягой? — пропела она голосом, похожим на журчание ручья. — А зачем тебе старая карга? Она своё отжила. Теперь она наша сестра. Кикимора болотная. Ей здесь хорошо. Тихо. Спокойно. Никто не тревожит.

— Вы украли её память, — отрезала я. — Вы лишили её себя. Это не покой. Это плен.

Кикимора рассмеялась, и две другие подхватили смех, как эхо.

— Плен? — она качнула головой, и водоросли зашевелились, как живые. — Она сама пришла. Сама выбрала. Мы только помогли забыть то, что тянуло назад. Теперь она служит болоту. И болото живёт. А без неё — она обвела рукой трясину, — без неё оно умирало. Путники перестали ходить. Никто не тонул. Никто не кормил корни. А Яга она силу даёт. Лесную, древнюю. С ней болото снова дышит.

Она сделала шаг ко мне, и её глаза вспыхнули ярче.

— Уходи, ведунья. Ты нам не нужна. Твоя сила — не лесная, не болотная. Чужая. Иди своей дорогой.

Я сжала посох. Лим за спиной стал ледяным — он готовился. Но я не хотела боя. Пока не хотела.

— Я не уйду без Яги, — сказала я. — Верните ей память. Отпустите со мной. И я уйду.

Кикимора посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на Лима — и улыбнулась иначе. Мягче. Ласковее. Опаснее.

— А ты — пропела она, обращаясь не ко мне, а к нему. — Тень. Страж. Холодный дух, привязанный к живой душе. Как тебе, должно быть, одиноко. Вечно за плечом. Вечно в тени. Ни тела, ни голоса, ни своей воли.

Лим дрогнул. Я почувствовала это — лёгкую рябь в его холоде. Тревогу.

Кикимора протянула к нему руку, и её пальцы, длинные, бледно-зелёные, замерцали призрачным светом.

— Останься с нами, — прошелестела она. — Мы дадим тебе форму. Плоть. Голос. Ты сможешь говорить. Сможешь касаться. Сможешь быть не тенью, а существом. Разве ты не хочешь этого?