Добро пожаловать на "Огненную Пустыню"

– Как ты попала сюда? С какой ты планеты? – На что Като-Ян повторила воспроизведение визуализации, распространяя его на нас обоих. Ирэн вовремя сориентировалась и попросила прекратить её раньше, чем у нас закружилась голова.

– Нет, нет, нет, тебя необходимо обучить разговаривать вслух, а то ты так всех желающих поговорить с тобой с ума посводишь, – она прищурилась, рассматривая однотонную пятиглазку со всех сторон. – Мелан, – обратилась она ко мне. – Она ведь физически не слышит нас и посторонних звуков.

– Как это? – нахмурившись, я решил переспросить.

– Присмотрись, на её теле нету никаких извилистых поверхностей, способных поймать хоть немного звука, её тело чересчур гладкое. Она физически не приспособлена к ловле звуковых волн.

– Тогда как ты нас слышишь?

– Я предполагаю, так же, как и разговаривает с нами. Рядом с ней достаточно подумать, чтобы быть замеченным…

Бабушка продолжала говорить свои предположения, а у меня в голове что-то щёлкнуло. Так вот почему существо направилось именно ко мне: мои мысли были самыми выразительными среди окружающих её объектов. И это не зависело от того, с какой незаметностью я скрылся с той территории. Но больше меня удивляло даже не это, а включённость в ситуацию и разумные рассуждения моей бабушки – будто чужое, небывалое тело было ей не в новинку. Потом-то я вспомнил: смолоду она хаживала с лекарским обозом далеко на юг, в чужие края, и навидалась там всякого, чего нам, домоседам, и не снилось. Догадки её инопланетянка в дальнейшем подтверждала. Примерно так они и общались: та, что-то рассуждая, высказывала, а Като-Ян либо соглашалась с этим, либо отрицала, пытаясь непонятными действиями что-то объяснить на рядом находящихся объектах. Она очень плохо понимала жесты и стиль выражения, но очень хорошо сопоставляла логические описания. Она быстро училась, слишком быстро.

Под вечер за воротами вовсю бушевали пылевые вихри.

Глава 2

Проснувшись утром, я застал сидящую Като’Ян на прежнем месте. Она так и держала поджатые лапки на лавочке, не колеблясь. Фигура замерла в неподвижности, словно статуэтка. Такое её поведение создавало ощущение беспричинного страха. Я подошёл поближе, чтобы проверить её.

– Она тебя не видит, – сказал внутренний голос, ещё когда я только заносил руку. – И не услышит.

Я всё равно махнул рукой перед её гребнем – ничего. Прикоснулся к лепестку – тоже. Как я отдёрнул руку, по телу существа вновь прошла странная «волна», и оно ожило. Серое существо повернулось в мою сторону…

…и по нему ещё раз прокатилась эта «волна», будто кто-то изнутри проводил ладонью по мокрой глине, выправляя осевшее за ночь. Я примечал за ней такое: оставь её одну и неподвижной – гаснет, замирает, ничего не теряя и ничего не делая; шевельнись или подумай рядом – оживает. Внутренний голос определил это по-своему, коротко: «копит». Что копит и из чего, он, по обыкновению, не пояснил.

А ещё в то утро я заметил то, чему сперва не поверил: глаз у неё убавилось. Тех пяти, что глядели на меня из лесной темноты, не стало – остались два, посаженные по сторонам, как у нас; прочие за ночь будто ушли под кожу, как тонут на воде круги. Она доделывала себя под нас – и за ночь доделала даже это. С тех пор пятиглазой я её больше не видел: на меня, как на всех, глядели два спокойных глаза, и только я знал, какими они были прежде.

– Доброе утро, – сказал я, скорее чтобы услышать собственный голос. Като’Ян склонила голову набок, повторила движением губ – вернее, тем швом, что был у неё вместо губ, – но звука не издала. Не ответила. Запомнила.

* * *

В то утро, пока Тусклое ещё стояло низко и наверху было свежо – у нас так бывает только в ранний час, до того как солнце нальётся яростью, – я позвал её с собой.

– Идём, – сказал я. – Покажу тебе кое-что. Я ещё с вечера хотел.

Она поднялась с лавки не так, как встают, – будто на миг стекла из-за неё и тут же собралась обратно, ровной; глядя на неё, верилось, что согнуться она может где угодно, где сама захочет. Мы вышли во двор; я приставил лестницу к лазу под крышей, и мы забрались на чердак – тесный, пыльный, ещё прохладный с ночи, весь заставленный тем, что я с малых лет таскал сюда и прятал. Книг тут было довольно: читал я жадно, наперёд своих лет, за что дома меня тоже считали слегка не в себе, – и лучшее держал наверху, подальше от чужих рук. Като’Ян, по обыкновению, замерла у входа и обвела чердак всем своим зрением, до последней мелочи; а я снял с полки толстую книгу в деревянной обложке и поманил её к себе.