Екатерина Великая. Сосуд для наследника

Она вспомнила, как Петр утром, перед их отъездом, обнял ее — первый раз за много месяцев — и сказал: «Погуляй, развейся. А то ты совсем скучная стала». И в его голосе не было ни капли ревности. Ни капли.

Он был слеп. Или ему было все равно. Или он просто не хотел замечать того, что происходило у него под носом.

«Глупец, — подумала Екатерина. — Бездарный, никчемный глупец».

Она отвернулась от портрета, подошла к кровати и села на край. Ее платье — то самое, серое — все еще было на ней, и она машинально принялась расстегивать пуговицы.

Ее пальцы дрожали.

«Ты не имеешь права бояться, — сказала она себе. — Ты — великая княгиня. Ты — будущая императрица. Ты должна быть сильной».

Она сбросила платье, осталась в одной сорочке и подошла к зеркалу.

Из мутного стекла на нее смотрела молодая женщина с распущенными волосами, с бледным лицом и горящими глазами. Тонкие ключицы, небольшая грудь, тонкая талия, длинные ноги.

«Мое тело, — подумала она. — Мое тело — это мое оружие. Если я научусь им пользоваться, я смогу все. Смогу пережить Петра. Смогу пережить Елизавету. Смогу стать той, кем хочу».

Она провела рукой по животу. Плоскому, пустому, бесплодному.

— Ты наполнишься, — прошептала она. — Ты носишь наследника. Я сделаю всё, чтобы ты носило.

Она повернулась и посмотрела на портрет мужа.

— Прощай, — сказала она. — Мы больше не муж и жена. Мы — союзники. Или враги. Посмотрим.

Она легла в постель, но не закрыла глаза.

В голове крутились мысли. О Салтыкове. О приказе императрицы. О том, что ждет ее впереди.

«Я — пешка, — подумала она. — Но пешка, которая может пройти в ферзи. Нужно только правильно ходить».

Она улыбнулась в темноте.

Игра началась.

Глава 3: Первый поцелуй

Июнь 1752

Июнь выдался душным.

Весь день над Петербургом висели тяжелые, свинцовые тучи, но дождь так и не решался разразиться. Воздух стал густым и влажным, как перед грозой, и даже в просторных залах Летнего дворца было нечем дышать. Слуги обмахивали свечи от мотыльков, а фрейлины то и дело прикладывались к надушенным платочкам, спасаясь от духоты.

К вечеру небо окончательно потемнело. В окнах Большой гостиной, где собрались придворные на вечернюю карточную игру, отражались первые всполохи молний — далекие, но уже пугающие. Ветер с Невы налетал порывами, заставляя дребезжать стекла в высоких оконных рамах.

Екатерина сидела в углу у камина, хотя огня давно уже не было, и делала вид, что читает французский роман. На самом деле она следила за Салтыковым.

Он находился в противоположном конце зала, в кругу молодых офицеров, и что-то им рассказывал. Она не слышала слов, но видела, как двигались его губы, как взлетала в жесте рука с тонкими пальцами, как блестели в свете свечей темные глаза. Он был неотразим. И она ненавидела себя за то, что замечала это.

Прошло три недели с той прогулки в Ораниенбауме. Три недели, как она знала правду: Салтыков прислан императрицей. Три недели, как она притворялась, что ничего не изменилось. Но все изменилось. Она стала замечать его везде. На обедах, на балах, в коридорах. Ей казалось, что он специально оказывается рядом, когда она поворачивает за угол. Что он смотрит на нее дольше, чем позволяют приличия. Что его случайные прикосновения — когда он подавал ей руку, помогая выйти из кареты, или передавал веер — были слишком долгими, слишком теплыми.

Она не спала ночами. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о нем. О том, каково это — быть с мужчиной, который хочет тебя. Не потому, что так велела императрица. А потому, что не может иначе.

«Глупость, — говорила она себе. — Ты играешь в опасную игру. Ты — пешка. Он — пешка. Играют другие».

Но тело не слушалось доводов рассудка. Ей хотелось, чтобы он подошел. Чтобы заговорил. Чтобы сделал что-то — неважно что, — лишь бы разорвать эту напряженную тишину, в которой она задыхалась.

Грянул гром.

Так близко, что стекла задрожали, а одна из фрейлин взвизгнула и выронила веер.

В тот же миг погасли свечи.

Все погрузилось в темноту — густую, непроглядную, как в погребе. Кто-то засмеялся нервно, кто-то выругался. Послышались голоса слуг, забегавших с фонарями.

— Не извольте беспокоиться, ваше высочество! — крикнул чей-то голос. — Сейчас подадут свечи!

Екатерина встала, ощупью находя дорогу. Она хотела выйти в коридор, где было больше воздуха, но на пути наткнулась на чье-то кресло, потом на чью-то руку. Извинилась, сделала шаг в сторону и почувствовала, как кто-то берет ее за локоть.

— Не спешите, ваше высочество, — раздался над ухом тихий, хрипловатый голос. — В темноте легко сломать шею.

Салтыков.

Ее сердце пропустило удар.

— Я не боюсь темноты, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А зря, — сказал он. — В темноте случаются самые интересные вещи.

Он не отпускал ее локоть. Вместо этого он повел ее куда-то в сторону — в обход кресел, мимо столов, к выходу из гостиной. Она не сопротивлялась. Она вообще не могла пошевелиться.

Они вышли в коридор. Здесь было темно, но не так, как в зале: слабый свет пробивался из дальних окон, где молнии то и дело озаряли небо белыми вспышками.

— Куда вы меня ведете? — спросила Екатерина, когда они завернули за угол.

— Туда, где нас никто не увидит, — ответил Салтыков просто.

Он остановился у мраморной колонны, под которой в нише стояла античная статуя, и прижал ее к холодному камню. Его лицо было совсем близко — в свете очередной молнии она увидела его глаза, расширенные зрачки, влажные губы.

— Вы с ума сошли, — прошептала она. — Нас увидят.

— Никого нет, — сказал он. — Все в зале. Слуги бегают с фонарями, но не сюда. Сюда никто не придет.

Он говорил уверенно, спокойно, словно знал это наверняка.

— Что вам нужно? — спросила Екатерина, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

Он усмехнулся.

— То же, что и всегда, ваше высочество. Я ваш вечный слуга.

— Лжете, — выдохнула она.

— Да, — согласился он без тени смущения. — Но вы хотите, чтобы я лгал. Потому что правда слишком страшна.

Он провел пальцем по ее щеке — от виска до подбородка, легко, как перышком. Екатерина вздрогнула, но не отодвинулась.

— Вы дрожите, — сказал он. — От холода или от меня?

— От вас, — прошептала она, и это признание вырвалось помимо ее воли, как крик во сне.

Салтыков замер. На секунду его самоуверенность исчезла, и она увидела в его глазах что-то настоящее — не игру, не расчет, а то самое, чего так боялась.

— Екатерина, — сказал он впервые без титула, по имени, и это прозвучало так интимно, так запретно, что у нее подкосились ноги. — Я схожу с ума. Я не могу есть, не могу спать. Я вижу вас во сне. Я считаю минуты до нашей следующей встречи.

— Не надо, — прошептала она.

— Надо, — ответил он. — Потому что, если я не скажу сейчас, я закричу.

Он придвинулся еще ближе, и она почувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с запахом вина и мяты.

— Вы хотите меня? — спросил он прямо, без обиняков.

Екатерина закрыла глаза. В голове шумело. Правила, приличия, страх — всё это исчезло, растворилось в темноте, остались только они двое и эта безумная, пульсирующая близость.

— Да, — сказала она.

Он поцеловал ее.

Первый поцелуй был долгим, влажным, отчаянным. Он целовал так, словно хотел выпить ее до дна — сильно, жадно, с нажимом. Его руки скользнули по ее спине, прижимая к колонне, и она чувствовала мрамор сквозь тонкую ткань платья — холодный, шершавый.

Она отвечала — сама не зная как, не умея, но отвечала, потому что тело знало то, чего не знал разум. Ее пальцы вцепились в его камзол, притягивая ближе.

Гром грянул снова, заглушая их прерывистое дыхание.

Он оторвался от ее губ, перевел дыхание, прижался лбом к ее лбу.

— Боже мой, — прошептал он. — Что вы со мной делаете?

— Я ничего не делаю, — ответила она, не открывая глаз. — Это вы делаете.

— Я не могу остановиться, — сказал он.

— И не надо, — прошептала она.

В коридоре послышались шаги.

Салтыков мгновенно отстранился, отступил на шаг, поправил камзол. Екатерина прижалась спиной к колонне, пытаясь унять дрожь.

Из-за угла выскочил лакей с фонарем. Он пробежал мимо, даже не заметив их в темноте.

— Нас могли увидеть, — прошептала Екатерина, когда шаги затихли.

— Не увидели, — ответил Салтыков. — Я бы не допустил.

Он взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал пальцы — не перчатку, а сквозь кружево, как тогда, в Ораниенбауме.

— Вам пора возвращаться, — сказал он. — Скоро подадут свечи.

— А вам? — спросила она.

— Я подожду, — ответил он. — Иначе мы не уйдем отсюда.

Она кивнула, поправила платье, провела рукой по волосам — растрепались ли? — и быстрым шагом направилась обратно в зал.

В гостиной уже зажигали свечи. Слуги сновали туда-сюда, извинялись, кланялись. Никто не обратил внимания на великую княгиню, вернувшуюся из темноты.

Она села на свое место, взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице.

Ее руки дрожали. Губы горели.

Она коснулась их кончиками пальцев и закрыла глаза.

«Что же я делаю? — подумала она. — Что же я делаю?»

Но внутри, глубоко, там, где разум не имел власти, росло что-то теплое и опасное. Чувство, которое она запрещала себе семь лет.

Она была жива.

Впервые за семь лет — по-настоящему жива.

***

На следующий день Екатерина проснулась с твердым решением.

«Я должна прекратить это, — сказала она себе, глядя в потолок. — Должна. Пока не поздно».

Она повернулась на бок, и в голове всплыло вчерашнее: его губы, его руки, его шепот. Она застонала и уткнулась лицом в подушку.

— Глупая, — прошептала она в полотно. — Какая же ты глупая.

Она позвала горничную, оделась, привела себя в порядок и направилась к Чоглоковой.

Мария Симоновна принимала в своей маленькой гостиной на втором этаже. Она сидела в кресле с вязанием в руках — толстые пальцы ловко перебирали спицы, создавая бесконечное кружево, которое никто никогда не носил.

— Ваше высочество, — сказала она, когда Екатерина вошла, и сделала попытку встать. — Чем обязана?

— Останьтесь, Мария Симоновна, — сказала Екатерина, садясь напротив. — У меня к вам разговор.

Чоглокова отложила вязание, сложила руки на коленях и уставилась на великую княгиню своими маленькими, хитрыми глазками.

— Я слушаю.

Екатерина помолчала, собираясь с мыслями. Она готовила эту речь всю дорогу.

— Я хочу пожаловаться на камергера Салтыкова, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и обиженно. — Его поведение по отношению ко мне… назойливо. Он постоянно оказывается рядом. Он заговаривает со мной без приглашения. Он смотрит на меня так, что… мне это неприятно.

Чоглокова молчала. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего — ни удивления, ни гнева, ни сочувствия.

— Вчера, во время грозы, — продолжала Екатерина, набирая обороты, — когда погасли свечи, он нашел меня в темноте. Он… он позволил себе лишнее.

— Что именно? — спросила Чоглокова, и в ее голосе послышалось любопытство.

— Он взял меня за руку, — сказала Екатерина. — И не отпускал.

Чоглокова кивнула медленно, задумчиво.

— И вы хотите, чтобы я доложила императрице? — спросила она.

— Я хочу, чтобы его одернули, — сказала Екатерина. — Чтобы он знал свое место.

Чоглокова посмотрела на нее долгим, испытующим взглядом. Потом на ее губах заиграла странная улыбка — не добрая, не злая, а какая-то понимающая, что ли.

— Ваше высочество, — сказала она, подаваясь вперед. — Позвольте мне дать вам совет. Как женщина — женщине.

— Я слушаю, — сказала Екатерина, хотя внутренне вся сжалась.

— Вы молоды, — сказала Чоглокова. — Красивы. Ваш муж… ну, мы обе знаем, каков ваш муж. Императрица ждет наследника. Ждет давно. И ее терпение на исходе.

Она помолчала, давая словам осесть.

— А тут появляется молодой, красивый мужчина, который смотрит на вас с желанием. Который готов на всё, чтобы вы заметили его. И вы хотите на него жаловаться? — Чоглокова покачала головой. — Не гневите Бога, ваше высочество. И императрицу.

Екатерина опустила глаза, делая вид, что смущена.

— Вы хотите сказать… — начала она.

— Я хочу сказать, — перебила Чоглокова, — что сговорчивость иногда бывает полезнее строгости. Не отталкивайте то, что может принести пользу. Подумайте об этом.

Она снова взялась за вязание, давая понять, что разговор окончен.

Екатерина встала.

— Благодарю за совет, Мария Симоновна, — сказала она и вышла.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и выдохнула.

«Она знает, — подумала Екатерина. — Она всё знает. И императрица знает. И Салтыков знает. Все знают, кроме Петра».

Она усмехнулась.

Жалоба была частью игры. Чоглокова должна была доложить Елизавете, что великая княгиня «сопротивляется» — для вида, чтобы сохранить видимость приличий. А Елизавета должна была «образумить» строптивую невестку, намекнув, что не стоит противиться судьбе.

Всё было расписано, как в театре.

И Екатерина играла свою роль.

«Только вот, — подумала она, спускаясь по лестнице, — я уже не играю. Я хочу этого сама».

Она не знала, что страшнее — притворство или правда.

***

Тайное свидание в оранжерее состоялось через три дня.

Салтыков прислал записку — через верного камердинера, который служил ему еще с детства. В записке было всего несколько слов: «Завтра в полночь. Оранжерея. Жду».

Екатерина прочитала, сожгла на свече и весь следующий день ходила сама не своя. Фрейлины заметили ее состояние, но списали на духоту и приближающуюся грозу.

Ночью, когда дворец затих, она накинула темный плащ и выскользнула из спальни. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем коридоре.

Оранжерея находилась в южном крыле дворца — стеклянная галерея, где круглый год цвели апельсиновые деревья. Днем там было солнечно и радостно, но ночью — таинственно и страшно. Луна заливала стеклянные стены бледным светом, и тени от ветвей танцевали на полу, как привидения.

Салтыков ждал ее у входа.

Он был в темном камзоле, без парика, с распущенными волосами, падавшими на плечи. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным.

— Вы пришли, — сказал он, и в его голосе прозвучало облегчение.

— Вы сомневались? — спросила Екатерина, подходя ближе.

— Боялся, — честно ответил он.

Он взял ее за руку и повел вглубь оранжереи, между кадок с деревьями. Пахло землей, цветами и чем-то терпким, сладким — апельсиновым.

Они остановились в самом дальнем углу, где стеклянная стена выходила на Неву. Река блестела внизу, черная и холодная, а на противоположном берегу горели редкие огни.

— Нас никто не найдет? — спросила Екатерина, оглядываясь.

— Никто, — сказал Салтыков. — Я заплатил сторожу. Он будет молчать.

Он повернулся к ней, взял ее лицо в ладони.

— Вы прекрасны, — сказал он. — Вы даже не представляете, как прекрасны.

— Не надо комплиментов, — сказала Екатерина. — Я пришла не за этим.

— А за чем? — спросил он.

Она помолчала.

— Я пришла сказать, что боюсь.

— Чего?

— Всего, — сказала она. — Этого. Вас. Себя. Я не знаю, что делаю. Я не знаю, куда это приведет. Я боюсь, что… что я не смогу остановиться.

Он погладил ее по щеке большим пальцем.

— А зачем останавливаться? — спросил он тихо.

— Это грех, — сказала Екатерина. — Я замужем. Я великая княгиня. Я давала клятву.

— Клятву кому? — спросил Салтыков. — Богу? А вы верите в Бога, ваше высочество? По-настоящему?

Она промолчала.

— Я тоже нет, — сказал он. — Я верю в жизнь. В то, что она дается один раз. И что глупо тратить ее на то, чтобы быть несчастной.