Реестр пустых людей.

— Так ты не хочешь оканчивать партии? — говорил Ноздрев. — Отвечай мне напрямик!

— Партии нет возможности оканчивать, — говорил Чичиков и заглянул в окно. Он увидел свою бричку, которая стояла совсем готовая, а Селифан ожидал, казалось, мановения, чтобы подкатить под крыльцо, но из комнаты не было никакой возможности выбраться: в дверях стояли два крепких парня.

— Так ты не хочешь доканчивать партии? — повторил Ноздрев с лицом, горевшим, как в огне.

— Если бы ты играл, как прилично честному человеку. Но теперь не могу.

— А! так ты не можешь, подлец! Когда увидел, что не твоя берет, так и не можешь! Бейте его! — кричал он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы его шевелились без звука.

— Бейте его! — кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, весь в жару, в поту, как будто подступал под неприступную крепость. — Бейте его! — кричал он таким же голосом, как во время великого приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперед!» какой-нибудь отчаянный поручик, которого взбалмошная храбрость уже приобрела такую известность, что дается нарочный приказ держать его за руки во время горячих дел. Но поручик уже почувствовал бранный задор, все пошло кругом в голове его; перед ним носится Суворов, он лезет на великое дело. «Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились в амбразуры неприступных, уходящих за-облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку. Но если Ноздрев выразил собою подступившего под крепость отчаянного, потерявшегося поручика, то крепость, на которую он шел, никак не была похожа на неприступную. Напротив, крепость чувствовала такой страх, что душа ее спряталась в самые пятки. Уже стул, которым он вздумал было защищаться, был вырван крепостными людьми из рук его, уже, зажмурив глаза, ни жив ни мертв, он готовился отведать черкесского чубука своего хозяина, и бог знает чего бы ни случилось с ним; но судьбам угодно было спасти бока, плеча и все благовоспитанные части нашего героя. Неожиданным образом звякнули вдруг, как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, раздался ясно стук колес подлетевшей к крыльцу телеги, и отозвались даже в самой комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных коней остановившейся тройки. Все невольно глянули в окно: кто-то, с усами, в полувоенном костюме, вылезал из телеги.

Осведомившись в передней, вошел он в ту самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в самом жалком положении, в каком когда-либо находился смертный.

— Позвольте узнать, с кем имею честь говорить? — сказал Ноздрев, подходя ближе.

— Капитан-исправник.

— А что вам угодно?

— Я приехал вам объявить сообщенное мне извещение: вы находитесь под судом до времени окончания решения по вашему делу.

— Что за вздор, по какому делу? — сказал Ноздрев.

— Вы были замешаны в истории, связанной с нанесением помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде.

— Вы врете! Я и в глаза не видел помещика Максимова!

— Милостивый государь! позвольте доложить, что я офицер. Вы можете это сказать вашему слуге, а не мне!

Здесь Чичиков, не дожидаясь ответа Ноздрева, быстро надел шапку и выскользнул из брички за спину капитана-исправника на крыльцо. Он сел в свою новую электрокар и велел Селифану погнать лошадей во весь дух.

Глава пятая

Герой наш трухнул, однако ж, порядком. Хотя его электрокар мчался во всю пропасть и деревня Ноздрева давно унеслась из виду, закрывшись полями, отлогостями и пригорками, он все еще поглядывал назад со страхом, как бы ожидая, что вот-вот налетит погоня. Дыхание его переводилось с трудом, и когда он попробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал, что оно билось, как перепелка в клетке. «Эк какую баню задал! Смотри ты какой!» Тут много было посулено Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попались даже и нехорошие слова. Что ж делать? Русский человек, да еще и в сердцах. К тому же дело было совсем нешуточное. «Что ни говори, — сказал он сам в себе, — а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть, не далось бы более и на свет божий взглянуть! Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш очень заботился о своих потомках.

«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще не видел такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку не давай есть, а коню ты должен кормить, потому что конь любит овес. Это его продовольствие: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».

Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздреве: не только гнедой и Заседатель, но и сам чубарый были не в духе. Хотя ему на часть всегда доставался овес потуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки был овес, а не простое сено. Он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них было продовольствие, особенно когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все были недовольны.

1766.

Но вскоре все недовольные были прерваны внезапным и совсем неожиданным образом. Все, не исключая самого кучера, очнулись только тогда, когда на них наскочила коляска с шестериком коней. Сидевшие в коляске дамы раздали крик бранью и угрозами: «Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричала в голос: сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность. Русский человек не любит сознаться перед другим, что он виноват, поэтому тут же вымолвил: «А ты что так расскакалась? Глаза-то свои в кабаке заложила, что ли?» Вслед за этим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться из чужой упряжи. Но не тут-то было: все перепуталось.

Чубарый с любопытством обнюхивал новых приятелей, которые очутились по обеим сторонам его. Между тем сидевшие в коляске дамы глядели на все это с выражением страха в лицах. Одна была старуха, другая — молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке. Хорошенький овал ее лица круглился, как свеженькое яичко, и белел прозрачной белизной, когда свежее, только что снесенное, держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца. Ее тоненькие ушки также сквозили, рдея теплым светом. При этом испуг в открытых, остановившихся устах, на глазах слезы — все это было так мило, что герой наш глядел на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами. «Отсаживай, что ли, нижегородская ворона!» — кричал чужой кучер. Селифан потянул поводья назад, чужой кучер сделал то же, лошади несколько попятились назад и потом опять сшиблись, переступив постромки.

При этом обстоятельстве Чубарый так понравилось новое знакомство, что он никак не хотел выходить из колеи, в которую попал непредвиденными судьбами. Положив свою морду на шею своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал ему в самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал ушами.

Москва 2023 года. Внезапная суматоха охватила небольшую деревню недалеко от города. Жители, услышав шум и треск колес, быстро высыпали на улицу. Для мужиков это было настоящим праздником – посмотреть на городские экипажи и понюхать городского воздуха. Вокруг экипажа很快输出超限，以下是调整后的版本：

莫斯科2023年。一场突如其来的混乱让附近的村庄乱作一团。村民们听到马蹄声和车轮的轰鸣，纷纷涌出家门。对于这些庄稼汉来说，这样的场景简直就是一种享受——就像德国人看报纸或去俱乐部一样。很快，一群村民围住了那辆华丽的四轮马车，村子里只剩下一些老妇人和孩子们在呆着。

村民们开始忙活起来：解开缰绳，用鞭子抽打那匹毛色斑驳的大马，让它退后几步。他们七嘴八舌地出主意：“安德烈，你去牵右边的马吧！米特罗伊大叔坐左边的马车里！”瘦高个儿、留着红胡子的米特罗伊大叔爬上了一匹棕色的马，看起来就像一座乡间教堂或井中的打水钩。赶车人挥舞着鞭子，但这些马似乎根本不在乎，它们像钉在了地上一样一动不动。

村民们对这种状况感到非常不满：“站住！站住！”他们喊道，“米特罗伊大叔坐右边的马车里吧，左边的给米尼亚大叔坐！”宽肩膀、黑胡子、肚子大得像个巨型茶炉的大个子米尼亚大叔欣然接受了邀请，那匹棕色的马几乎被他压弯了腰。“现在我们上路了！”村民们欢呼道，“快点！用鞭子抽打那只叫索洛维耶夫的马，它像只懒惰的蚊子一样焦躁不安！”

尽管赶车人已经挥舞着鞭子，但这些马似乎根本不在乎。米特罗伊和米尼亚最终还是坐到了棕色的马车上，而安德烈则被安排在右边的马车上。最后，赶车人终于失去了耐心，将这两匹马驱离了现场。他这样做是明智的，因为那几匹马散发出的热气几乎像火车一样滚滚而出。

整个过程中，奇钦科夫一直密切关注着那位年轻的陌生女子。他几次试图与她交谈，但总是没有机会。然而，当女士们离开后，那位年轻女子的身影如同幻影般消失在视野中。只剩下空荡荡的道路、四轮马车、熟悉的三匹马和赶车人西利凡安。生活中总有那么一些时刻，它们与众不同，能够唤醒人们内心深处从未体验过的情感。

无论生活带给我们多少忧愁与疲惫，总会有那么一丝光芒穿透其中。就像偶尔会有一辆金碧辉煌的马车从某个破败的小村庄中疾驰而过，村民们站在那里，张大嘴巴，瞪大眼睛，目送着那辆华丽的马车消失在远方。同样地，那位金发女子也突然出现在我们的故事中，然后又悄然离去。

如果当时站在奇钦科夫位置的是一个二十岁出头的年轻人——他或许是个骑兵或大学生，刚刚开始人生的新篇章——会是怎样的情景呢？他可能会被深深触动，陷入沉思。他会站在原地，目光呆滞地望着远方，忘记了回家的路和等待他的训斥；忘记了自己、工作以及整个世界。

莫斯科2023年。

Но наш герой был уже в среднем возрасте с осмотрительным характером. Он тоже задумался, но его мысли были более обоснованными и даже основательными. «Славная бабушка! — сказал он, открыв табакерку и понюхав табачок. — Но ведь главное в ней хорошо? Хорошо то, что она только что вышла из какого-нибудь пансиона или института, что в ней нет еще ничего женского, то есть именно того, что у них бывает самого неприятного. Она теперь как ребенок, все в ней просто, скажет то, что ей вздумается, засмеется там, где захочет засмеяться. Из нее можно сделать все, она может быть чудом, а может выйти и дрянью, и выдет дрянь! Вот пусть только теперь начнут заниматься ею маменьки и тетушки. В один год так ее наполнят всяким женским опытом, что сам родной отец не узнает. Откуда возьмется надутость и чопорность? Она станет ворочаться по выверенным наставлениям, начнет ломать голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, всякий момент будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно. И кончится тем, что она станет всю жизнь врать, и выдет просто черт знает что!» Он помолчал несколько времени и добавил: «А любопытно бы знать, чьих она? Что, как ее отец? Богатый ли помещик с почтенным нравом, или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе? Ведь если, положим, этой девушке да придать двести тысяч приданого, из нее бы мог выйти очень лакомый кусочек. Это бы могло составить счастье порядочного человека». Двести тысяч так привлекательно стали рисоваться в его голове, что он начал досадовать на себя за то, что не разведал проезжающих около экипажей у форейтора или кучера. Однако деревня Собакевича, появляясь перед ним, рассеяла эти мысли и вернула его к постоянному предмету.

Деревня показалась ему довольно большой; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у нее справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темными или, лучше сказать, дикими стенами — дом вроде тех, как сейчас строят для военных поселений и немецких колонистов. Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствие этого заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже никак не пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три. Двор окружен был крепкой и непомерно толстой деревянной решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тоже срублены были на диво: не было кирпичных стен, резных узоров и прочих затей, но все было пригнано плотно и как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на корабли. Словом, все, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке.

Подъезжая к крыльцу, заметил он выглянувшие из окна почти в одно время два лица: женское, в венце, узкое, длинное, как огурец, и мужское, круглое, широкое, как молдаванские тыквы, называемые горлянками, изо которых делают на Руси балалайки, двухструнные легкие балалайки, красу и потеху ухватливого двадцатилетнего парня, мигача и щеголя, и подмигивающего и посвистывающего на белогрудых и белошейных девиц, собравшихся послушать его тихострунного треньканья. Выглянувши, оба лица в ту же минуту спрятались.

На крыльцо вышел лакей в серой куртке с голубым стоячим воротником и ввел Чичикова в сени, куда вышел уже сам хозяин. Увидев гостя, он сказал отрывисто: «Прошу» — и повел его во внутренние жилья.

Когда Чичиков взглянул на Собакевича сбоку, он увидел в нем что-то похожее на среднего медведя. Фрак Собакевича был совершенно медвежьего цвета, рукава были длинные, как и панталоны, и он постоянно ступал на чужие ноги, словно не замечая их. Его лицо было каленым, горячим, как на медном пятаке. Натура явно не тратила много времени на отделку такого лица: просто рубила со своего плеча — хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и пустила на свет. Такой же крепкий и неуклюжий образ имел Собакевич: держал он голову более вниз, чем вверх, шеей почти не ворочал и редко глядел на собеседника, предпочитая смотреть на угол печки или дверь. Чичиков еще раз посмотрел на него сбоку, когда они проходили столовую: медведь! Совершенный медведь! Такое странное сближение было необычным: его даже звали Михайлом Семеновичем. Зная привычку Собакевича наступать на ноги, Чичиков очень осторожно передвигал свои и давал ему дорогу вперед.

Хозяин, казалось, чувствовал за собой этот грех и спросил: «Не побеспокоил ли я вас?» Чичиков поблагодарил его, сказав, что еще не произошло никакого беспокойства.

Войдя в гостиную, Собакевич указал на кресла и сказал: «Прошу!». Садясь, Чичиков взглянул на стены и картины, висевшие там. На картинах все были молодцы, греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире с очками на носу, Миаули, Канами. Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу. Между крепкими греками, неизвестно каким образом и для чего, поместился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знаменами и пушками внизу и в самых узеньких рамках. Потом следовала героиня греческая Бобелина, которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные. Хозяин, будучи здоровым и крепким человеком, хотел, чтобы и комната его украшали тоже люди крепкие и здоровые. Возле Бобелины, у самого окна, висела клетка с дроздом темного цвета с белыми крапинками, очень похожим на Собакевича.

Гость и хозяин не успели помолчать двух минут, как дверь в гостиной отворилась, и вошла хозяйка — высокая дама в чепце с лентами, перекрашенными домашней краской. Она вошла степенно, держа голову прямо, как пальма.

— Это моя Феодулия Ивановна! — сказал Собакевич.

Чичиков подошел к ручке Феодулии Ивановны, которую она почти впихнула ему в губы. Он заметил, что руки были вымыты огуречным рассолом.

— Душенька, рекомендую тебе, — продолжал Собакевич, — Павел Иванович Чичиков! У губернатора и почтмейстера имел честь познакомиться.

Феодулия Ивановна попросила садиться, сказавши тоже: «Прошу!» — и сделав движение головою, подобно актрисам, представляющим королев. Затем она уселась на диване, накрылась своим мериносовым платком и уже не двигнула более ни глазом, ни бровью.

Чичиков опять поднял глаза вверх и опять увидел Канари с толстыми ляжками и нескончаемыми усами, Бобелину и дрозда в клетке. almost five минут все хранили молчание; раздавался только стук, производимый носом дрозда о дерево деревянной клетки, на дне которой удил он хлебные зернышки. Чичиков еще раз окинул комнату, и все, что в ней ни было, — все было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — все было самого тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на Собакевича!»

— Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, — сказал наконец Чичиков, видя, что никто не располагается начинать разговора, — в прошедший четверг. Очень приятно провели там время.

— Да, я не был тогда у председателя, — отвечал Собакевич.

— А прекрасный человек!

— Кто такой? — сказал Собакевич, глядя на угол печи.

— Председатель.

— Ну, может быть, это вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.

Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, поправившись, продолжал:

— Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!

— Губернатор превосходный человек?

— Да, не правда ли?

— Первый разбойник в мире!

— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.

— И лицо разбойничье! — сказал Собакевич. — Дайте ему только нож да выпустите его на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет! Он да еще вице-губернатор — это Гога и Магога!

«Нет, он с ними не в ладах, — подумал про себя Чичиков. — А вот заговорю я с ним о полицеймейстере: он, кажется, друг его».

— Впрочем, что до меня, — сказал он, — мне, признаюсь, более всех нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.

— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.

Чичиков вздохнул и решил перейти к другому вопросу:

— А как вы думаете, Собакевич, что будет с городом? Война уже близко, и все говорят о мобилизации. Как вы считаете, мы скоро будем на фронте?

Собакевич пожал плечами:

— Не знаю, Чичиков. Может быть, и нет. Но если война начнется, то это будет ад на земле. Всякие там разговоры о превосходных людях — все это ерунда. Главное — выжить.

Чичиков кивнул, понимая серьезность ситуации:

— Вы правы. Но надеюсь, что у нас все будет хорошо. Мы ведь вместе сражались в прошлом году, и я знаю, что вы не боитесь трудностей.

Собакевич улыбнулся слабой улыбкой:

— Да, мы были молоды тогда. Теперь уже не то. Но если придется, будем держаться как можем.

После таких похвальных, хотя несколько кратких биографий Чичиков увидел, что о других чиновниках нечего упоминать и вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться.

— Душенька, пойдем обедать, — сказала его супруга Собакевичу.

— Прошу! — ответил Собакевич.

Засим они подошли к столу, где была закуска. Гость и хозяин выпили как следует по рюмке водки, закусили, как это делает вся Россия по городам и деревням: солеными огурцами, маринованными грибами и другими вкусностями, которые возбуждают аппетит. Затем все отправились в столовую; хозяйка шла впереди, как плавный гусь.

Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая — дама или девица, родственница, домоводка или просто проживающая в доме: что-то без чепца, около тридцати лет, в пестром платке. Есть лица, которые существуют на свете не как предмет, а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Они сидят на том же месте, одинаково держат голову и почти готовы принять за мебель; ты думаешь, что отроду еще не выходило слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!

— Щи, моя душа, сегодня очень хороши! — сказал Собакевич, хлебнув щей и отвалив себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгами и ножками. — Эдакой няни, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!

— У губернатора, однако ж, недурен стол, — сказал Чичиков.

— Да знаете ли, из чего это все готовится? Вы есть не станете, когда узнаете.

— Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу судить, но свиные котлеты и разварная рыба были превосходны.

— Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на рынке покупают. Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подаст на стол вместо зайца.

— Фу! Какую ты неприятность говоришь, — сказала супруга Собакевича.

— А что ж, душенька, так у них делается. Я не виноват, так у них у всех делается. Все, что ни есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!

— Ты за столом всегда эдакое расскажешь! — возразила опять супруга Собакевича.

— Что ж, душа моя, — сказал Собакевич, — если б я сам это делал, но я тебе прямо в глаза скажу, что я гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа. Возьмите барана, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — это бараний бок с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских кухнях из баранины, какая сутки по четыре на рынке валяется! Это все выдумали доктора немцы да французы, я бы их перевешал за это! Выдумали диету, лечить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят! Нет, это все не то, это всё выдумки, это всё… — Здесь Собакевич даже сердито покачал головой. — Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье — фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично. У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину бараньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсосал до последней косточки.

«Да, — подумал Чичиков, — у этого губа не дура».

— У меня не так, — говорил Собакевич, вытирая салфеткой руки, — у меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!

— Кто такой этот Плюшкин? — спросил Чичиков.

— Мошенник, — отвечал Собакевич. — Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.

— Вправду! — подхватил с участием Чичиков. — И вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?

— Как мухи мрут.

— Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет он от вас?

— В пяти километрах.

— В пяти километрах! — воскликнул Чичиков и даже почувствовал небольшое сердечное биение. — Но если выехать из ваших ворот, это будет направо или налево?

— Я вам даже не советую дорогу знать к этой собаке! — сказал Собакевич. — Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к нему.

— Нет, я спросил не для чего-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест, — отвечал на это Чичиков.

За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложилось комком в желудке. Этим обед и кончился; но когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в себе тяжесть на целый килограмм больше. Пошли в гостиную, где уже очутилось на блюдечке варенье — ни груша, ни слива, ни иная ягода, до которого, впрочем, не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем чтобы накласть его и на другие блюдечки. Воспользовавшись ее отсутствием, Чичиков обратился к Собакевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал после такого сытного обеда и издавал ртом какие-то невнятные звуки, крестясь и закрывая поминутно его рукою. Чичиков обратился к нему с такими словами:

— Я хотел поговорить с тобой об одном деле.

— Вот еще варенья, — сказала хозяйка, возвращаясь с блюдечком, — редьки, варенные в меду!

— А мы это после! — сказал Собакевич. — Ты пошли теперь в свою комнату, мы с Павлом Ивановичем разделимся и отдохнем немного!

Хозяйка уже хотела отправиться за пуховиками и подушками, но хозяин сказал: «Ничего, мы отдохнем в креслах», — и хозяйка ушла.

Собакевич слегка наклонил голову, приготовившись услышать, о чем речь.

Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего русского государства и выразил похвалу его просторам. Сказал, что даже древняя римская монархия не была так велика, и иностранцы справедливо удивляются… Собакевич все слушал, наклонив голову. И что по существующему положению этого государства, в славе которому нет равных, ревизские души, окончившие жизненное поприще, числятся до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтобы таким образом не обременить присутственные места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность уже весьма сложного государственного механизма… Собакевич все слушал, наклонив голову, — и что, однако же, при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати так, как за живой предмет, и что он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя эту действительно тяжелую обязанность. Насчет главного предмета Чичиков выразился очень осторожно: никак не назвал души умершими, а только несуществующими.