Барон фон дер Зайцев. Книга 1

– Нос вправлять надо, а то кривым будет… Да ты себя видел, неслух? – бабка сунула ему бронзовое или латунное полированное зеркало. Ну, так себе видимость, да ещё этот жёлтый спектр. Но рожа синяя почти вся, под глазами особенно, там чуть не чёрная и нос действительно на сторону завален. Боксёр! Роки.

– Матерь Божья!

– Не богохульствуй! Садись! – бабка Матильда перекрестилась и барончика, схватив за руку, запихнула в угол.

Иван Фёдорович глаза закрыл. Лучше не видеть процедуры. Кстати, он даже знал, как она называется. Видел в поликлинике на стене плакат. «Репозиция костей носа». Там была нарисована палка, что в одну ноздрю вставляется и пальцами нос ставился на место. А вот про обезболивание на том плакате ничего не было. И Матильда почему-то не спешила к нему со шприцем одноразовым, ладно, хрен с ним, пусть стеклянным многоразовым, из СССР. Да и вообще не спешила. Иоганн один глаз приоткрыл. Колдунья стояла к нему спиной. Слышен был стук металла о керамику.

– Пей.

В руке у бабки была пиала серо-белого цвета, и это не краска, это белая глина – каолин. Строитель в голове со скошенным носом и синяком во всю харю возбудился. Каолин – это просто здорово. С него бы и начать, как положено в книжках, прогресорствовать. Используя белую глину, можно… Потом.

От пиалки – чашки шёл вполне себе приятный запах. Растительный, цветочный? Ну, серой точно не воняло, не из Ада питьё. Кровью тоже… Стало быть и не из младенцев выкачано, хоть на вид и красновато-коричневое. Зажмурившись, Иоганн влил в себя довольной густую жижу. Итить-колотить! Это было горько. Прямо, горько-горько! Как на свадьбе. Челюсти свело, глаза выпучило, а нос сам на место встал. Ну, почти. Матильда сунула ему в нос палку и точно, как на плакате нарисовано, пальцами поставила кости носа на место.

– АААА!!!

– Не ори, всё уже. Иди отсюда. Штаны постирай. Срамник, – Матильда сунула паклю ему в ноздри.

Иоганн глянул на штаны. Спереди мокрые. Это он от боли чудовищной не сдержал мочевой пузырь. Хотя лужи под лавкой не наблюдалось. А чуть-чуть не считается?

– Ты, неслух, нос не трогай и руку примотай к груди. А сейчас домой быстрее дуй, плохо всё у тебя в дому.

Пошатываясь, придерживаясь руками за стену с полками, и при этом чуть не уронив один из черепов, Иоганн добрался до двери и толкнул её от себя. Дверь не открывалась. Замуровали всё же демоны. Зайцев сильнее толкнул. Нет, дверь и не думала поддаваться.

– Заперта, – сообщил новость колдунье Матильде Иоганн.

– Дурень! Потяни за ручку, – наверное это был смех. Проквохтало чего-то позади.

– Двери должны наружу открываться, – буркнул под нос, сломанный, себе строитель, – по «Системе противопожарной защиты. Эвакуационные пути и выходы».

Дверь легко поддалась. Ну, прямо как в «Кавказской пленнице», сплюнул мысленно Иван Фёдорович и буркнув «Данке» вышел в сени. Дверь на улицу уже попробовал в обе стороны. Но и эта внутрь открывалась.

– Куда пожарники смотрят?

На улице ничего не изменилось. Инвалид опять обжёг глазами. Злой чего-то. Не, ну а как он себе жизнь представляет? Чтобы баронский сын со сломанным носом за ним в очередь пристроился?

– Я с вечера занимал, вчера, – по-русски пробурчал Иоганн, проходя мимо злого мужика.

Идти назад было в сто раз хуже, чем сюда. Солнце вылезло в зенит и русую голову припекало. Ветер прохладный с моря совершенно стих, и сделал он это точно назло пацану. А ещё мимо пропылили трое послужильцев отца и подняли столько пыли, что, когда она осела, мокрое от пота лицо барончика покрылось настоящей коркой из грязи.

– Сволочи! – крикнул им вслед Иоганн и полез руками лицо протирать, но отдёрнул руку. Две мысли одновременно в голову пришли. Первая – уж больно послужильцы торопятся в замок. А вторая, про сказанное бабкой Матильдой: «… плохо всё у тебя в дому». Поспешить советовала колдунья. Побежать не получилось. И без того нос болел, а при беге уже на втором шаге выстрелил вспышкой боли. Пришлось переходить на быстрый шаг. В селе Русском тоже был переполох, все бегали туда-сюда от дома к дому по улице или дороге, точнее. И дети бегали, и бабы. А у самых ворот его ещё три всадника обогнало.

– Ивашка, сюда быстрее иди! – махала ему от колодца бабка Лукерья – главная кухарка замка. – Отец несколько раз тебя кликал и братья обыскались.

Событие одиннадцатое

Первым, прямо на пороге, Иоганну попался Гришка, он подтянул к себе брата, но глянув на синее с чёрным лицо, отпустил и сплюнул смачно на застеленный соломой деревянный пол коридора.

– Иди к отцу. Уезжаем на войну. Быстрее иди.

Ну, да 1409 год на дворе. Сейчас будет вялотекущая война, а на следующий год Грюнвальдская битва, если это тот самый мир. Всё же Матильда и Трофим Перун не сильно с тем, что знал Иван Фёдорович про инквизицию, коррелировалось. Да и кузнец со своими пророчествами. Или все эти ужасы позже начнутся, лет через сто? Или всё врут календари.

Отец сидел в каминном зале. Через узкие окна под потолком в большой зал врывались три снопа света, ясно видимые в летающей по помещению пыли. Один из них падал прямо на голову, сидевшему в большом резном деревянном кресле, грузному седобородому мужчине. Барону под пятьдесят. Отяжелел. В руках у Фёдора Васильевича был большой меч – бастард, в навершие которого был вставлен обработанный рубин. Барон двигал рукой взад – вперёд, занося самоцвет в луч света и убирая потом. Как ни странно, но рубин был с гранями, не под кабошон обработан. И от граней, когда на них попадало солнце, по закопчённому потолку пробегали кровавые зайчики. А один всё время плясал на груди отца Иоганна. Прямо пророчил беду этот зайчик.

При появлении мальчика, барон бросил играть солнечными зайчиками и чуть сощурился, разглядывая сына.

– По делом. Наука будет. Взрослеть пора, Ванька. В общем так… – отец протянул меч гардой вперёд сыну. – Вернулся я вчера из Мариенбурга. 6 августа Великий магистр ордена Ульрих фон Юнгинген объявил войну Польскому Королевству и Великому княжеству Литовскому. Грамота в тот же день была отправлена польскому королю Ягайло. Завтра же я с Григорием, Александром и всеми послужильцами отправляюсь в поход. Сбор войска, к которому приписано моё копье, назначен в Мемеле. Ты в баронстве остаёшься за старшего. Вот и повзрослеешь сразу. Не трясись, – увидев, что сын выкатил глаза, хмыкнул барон. – Бери меч. Считай, власть тебе передал. Хотел Гришку оставить, так прибьёт он тебя. К тому же великий магистр там обещал его и Александра в рыцари посвятить. Золотые шпоры выдать. Перевесил этот довод. Хозяйством останется управлять Отто. На кухне Лукерья есть. Отец Иаков под боком, советом поможет. Да и, думаю, не долго эта война продлится. Не ровня нам ни ляхи, ни литвины. Что мы лапотников не разгоним?! Я Отто сказал, чтобы Сколе расширял, дома начал строить, пригоним с десяток пленных, – барон вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, в Мариенбурге я договорился… В общем… Сюда через седмицу прибудет… монах не монах, студент не студент. Учился в университете в Эрфурте, но родители настояли, чтобы он пошёл в священники. В прошлом году он был рукоположен, там же в Эрфурте, но чего не знаю, там не поделил с епископом и сбежал, хотел рыцарем стать. И тут умудрился поругаться с Великим магистром ордена Ульрихом фон Юнгингеном. В результате остался без деньги. Ко мне прибился, чтобы я его в отряд взял. Ну я его поставил с Перуном в пару, чтобы испытать, так этот поп расстрига умудрился руку себе сломать. Я-то рванул дружину собирать с Перуном, а он с обозом едет. Говорю, через седмицу прибудет. Я с ним договор заключил. Будет тебя обучать. Латынь и греческий. Медицина с алхимией. Математика. Что знает, тому и будет учить. Ну, а как пятнадцать тебе будет, поедешь в этот Эрфурт в университет. Зовут его Мартин…

– Лютер? – ещё сильнее вылупил глаза пацан.

– Почему Лютер, нет, не Лютер. Не перебивай. Зовут его – Матрин фон Бок.

Фон Бок? Предок того фон Бока, что не смог взять Москву, поругался с Гитлером и всю войну почти просидел у себя в имении, а погиб… Что-то там… под бомбёжку попал, кажется. Ну, чёрт с ним с тем фон Боком, а этот прямо подарок. Выучить латынь и поступить в университет, классный план для попаданца. Они все попадают в академию магии. Ну, нет здесь академии, а вот университеты есть. Почти то самое.

– Ты слышишь меня, Ванька? – снова ткнул навершием меча в живот Иоганну барон.

Иван Фёдорович правой вполне здоровой рукой принял рукоять бастарда и не удержал на весу, брякнул остриём о кочергу стоящую в подставке возле камина. Не, не десять кило весил полуторник. Где-то полтора кило и весил, возможно чуть побольше, просто не ожидал.

– Осторожней! – отец вскинулся. – Это меч Ангеррана VII Коричневого – маршала Франции. Я на совете у Никополя именно у него такой видел, а мы потом у бесерменов отбили. Если что… – барон пренебрежительно махнул рукой на юг, в сторону Польши и Ливонии, – да, справимся, но, если что, сохрани и потом сыну передай, как и рассказ мой о том, как он нам достался. Наследие. Реликвия…

– Я сохраню, – у Ивана Фёдоровича горло перехватило.

– Сохрани. А сейчас иди с братом помирись, покайся. Мало ли что… – барон махнул рукой, сына отпуская.

Гришка стоял за дверью.

– Прости меня, брат. Дурак был. Теперь поумнел, – Иоганн ткнул пальцем в свою сине-чёрную рожу свою с торчащими из носа кусками пакли, что туда перед уходом Матильда напихала.

– И ты меня прости, брате! – амбал подтянул пацана к себе и прижал к груди.

Всё – мир. Жвачка.

Событие двенадцатое

Дружина, отряд, копьё барона фон дер Зайцева тронулось к Мемелю рано утром на следующий день. Огромный обоз получился. Никто там в том Мемеле, а потом и в Грюнвальде, где бы это не было, не озаботится из руководства Тевтонского ордена твоим пропитанием. Сам должен всё с собой привезти. А отряд получился не маленький. Сам барон Теодор, двое его сыновей и тринадцать боевых холопов. Все на хороших лошадях, практически дестриэ. По крайней мере – их потомки, так как тридцать рыцарских коней барон из очень неудачного для венгров и франков крестового похода на Никополь с собой в имение привёл. Четырнадцать лет прошло. Сейчас барон мог бы и вдвое больший отряд снарядить, и отбитых у турок доспехов хватало, и оружия, а кони размножились, и теперь их у Зайцевых под шесть десятков. Вся дружина одвуконь выехала из ворот замка. Следом тронулось тридцать телег с продовольствием и фуражом.

Нет, в Мемеле можно будет продуктов купить, как и овес лошадям, город не малый и порт там есть. Вот только все последние десять лет Фёдор Васильевич почти в тех местах и почти с теми же людьми воевал и сделал вывод, что лучше везти своё продовольствие. В Мемеле оно выйдет в три раза дороже, а кое-что и в пять. Особенно овёс для лошадей. И их управляющий – Отто Хольте присоветовал барону наоборот, взять с собой пяток возов с овсом лишних и там продать в Мемеле за цену в пять раз больше, чем дадут в Риге.

Возчиков и телеги барон нанял. Чуть не половина местных этим промыслом подрабатывало. Только пять телег с оружием и бронями везли жители Кеммерна. Этих Фёдор Васильевич в счёт отработки барщины привлёк. Брал средних сыновей из многодетных семей. Они останутся с бароном до конца войны. Не на себе же тяжеленные доспехи возить по всей Прибалтике, а потом по Польше с Литвой, когда рыцари будут гнать унтерменьшей в хвост и в гриву. Молодёжи этой даже оружие выдали. Сабли и арбалеты. Сумеют ли воспользоваться? Сомневался Иоганн. Но шанс был. Каждый год у себя в баронстве Теодор фон дер Зайцев устраивает турнир зимою. Все мужчины до единого должны из арбалетов и луков стрельнуть по мишеням десяток раз с разных дистанций. Победители получают по три шиллинга, арбалет или лук приличный, вторые уже только по два шиллинга и третьи – по одному. Так что стрелять юноши эти точно умеют. Три шиллинга – приличные деньги. Даже очень приличные, и не лень народу взять у победителей прошлых состязаний арбалет и потренироваться, слушая вдумчивые и полезные советы этого победителя. Ему ведь уже нельзя повторно участвовать, а опыт передать в радость, тем более, за кувшин сидра. Но уметь стрелять и принять участие в бою, когда на тебя с гиканьем несётся татарская конница, и стрелы, ими выпущенные, небо закрывают, это разные разности.

Ивана Фёдоровича подмывало предупредить бывшего боярина, что Грюнвальдскую битву рыцари проиграют. И магистра даже убьют. А виной тому станут русские полки, не убежавшие с поля боя, и татарская конница. Не сказал. Как обосновать? Дескать, видение было. А что он знает об этой битве? А вот больше ничего. Даже не знает, где этот Грюнвальд и что это такое. Название города? Название реки? Название дорфа – деревни? И не вымысел ли половина того, что он знает?! Историю пишут победители. Вот, в русских учебниках и превозносят русские полки. Опять же, не все же рыцари примут участие в битве. Там будет разгром, но потом новый магистр соберёт разбежавшихся рыцарей и новых прибавит и ляхов выгонят из Пруссии и побьют всех восставших в Жемайтии. Или нет? Опять какие-то обрывочные воспоминания. Возможно, если отец едет не в столицу Мариенбург, а в Мемель – город, который на приличном расстоянии от границы, он и не будет принимать участие в проигранной битве.

В общем, ничего Иоганн ни братьям, ни отцу не сказал. Сейчас стоял рядом с мачехой на крыше донжона и рукой махал, провожая удаляющийся отряд. Солнце только выглянуло из-за горизонта и светило в спины едущим на запад всадникам.

Фрайфрау Мария всплакнула, сестрёнка младшая Василиса (Базилиса – Basilisa) ударилась в настоящий рёв, отец Иаков крестил ратников в спины справа налево, а его католический соратник, прямо рядышком стоящий, слева направо. Идиллия просто, чада и домочадцы провожают господина на войну.

У Ваньки – Иоганна в руках бастард. Длина меча равна росту пацана. Оба где-то метр тридцать. Держал его наследник в правой здоровой руке за длиннющую рукоять, уперев в перекрытие донжона. Наверное, смешно смотрелось. Но Иван Фёдорович об этом не думал. Предчувствие нехорошее шебуршалось в душе. Чувствовал или предчувствовал парень, что не вернутся назад родичи. Да, они ему никто. А ещё бывший Иоганн, которого этот боров Гришка скорее всего убил, раз в него перенеслось сознание Ивана Фёдоровича, просто ненавидел старшего брата. Как не питал особой любви и к Александру. Но вот теперь они уезжали, и уезжали навсегда, бросив на него непонятную структуру, баронство это, да и мачеху с сестрёнкой. И к этим обоим не горел любовью Иоганн.

– Иоганн, зайди завтра ко мне, – вырвал из размышлизмов пацана отец Иаков. – Чувствую я, тебе есть в чём покаяться.

Глава 5

Событие тринадцатое

А поболеть можно???!!!

Да, пожалуйста… только на бегу. Утром Иоганн решил умыться. Решил и пошёл в ванную комнату. А нету. Ни умывальника нет, ни ванной комнаты. И никто, как в романах про попаданцев, горшков ночных не выносит и с кувшином и тазиком не приходит. Горшка, кстати, и нет совсем. Неправильный он вообще попаданец. В книгах всё по-другому. Там красиво всё, валяй себе горничных в перинах и потом езжай в карете в академию магии, где между дуэлями и демонстрации своих знаний великих учителям тупым, нужно валять одногруппниц. И преподавательниц молодых, чего их не валять-то, если они валяются. Всегда поражал этот кусок в книгах Ивана Фёдоровича. Чего девки-то в академии делают, да в средние века процент грамотных женщин был близок к нулю? Гораздо позже всякие Бестужевские курсы появились.

Ладно бог с ней с Россией, но и в просвещённой Европе тоже позже. У них на кафедре на стене висела отлитая в бронзе табличка, ну как прикол. «Знатным женщинам положено получать хорошее воспитание, но не образование, которое им совершенно не подходит». Внизу была фамилия автора – Леонардо Бруни и год выхода его книги 1405. То есть, всего четыре года назад. В это время, если женщина умела читать… А читать можно только на латыни, то это в аналы истории попадало. А совместное обучение с мальчиками девочек?! Перебор. В СССР-то ввели после войны, году в 1955. Правда, в 1918 тоже ввели совместное обучение, равноправие должно быть, но потом умники в министерстве решили, что мальчиков нужно готовить к труду и обороне и опять начали вводить раздельное обучение. Следовательно, даже если он поступит в университет, как решил отец, то однокурсниц там не будет. Как и молодых преподавательниц. Да и старых тоже. Невезуха. Мир надо менять.

Спустился, чтобы умыться, Иоганн во двор. Вспомнил про ту бочку у стены полутораэтажного хозяйственного дома. Бочка была на месте. И она была полна воды. И даже стало ясно сразу, что она и являлась, в том числе умывальником, для обитателей замка. Вот только это знание радости Ивану Фёдоровичу не доставило. Над бочкой нависал их длинный, худой как самая высушенная вобла, управляющий Отто Хольте. Дядьке лет сорок, наверное, даже с хвостиком. Хвостик имелся. Волосы на голове были чёрной лентой связаны в конских хвост. Сиво-блондинистые были волосы. Капли воды стекали по чеховской бородке, седой напополам, и усам, ещё более седым, назад в бочку и это было бы терпимо, но этот немец – перец – колбаса плевался в неё, отфыркивался и сморкался. И как после него умываться?! Не, настолько толерантным и небрезгливым Иван Фёдорович не был. Расхотелось умываться.

Нужно изобрести умывальник. Как в армии у них был, с пипочками, чёрт его знает, как эта штука на самом деле называется. Шток? Клапан? А может так – «пипочка» и называется?

Иоганн подождал, пока управляющий вдоволь насморкается в бочку, и окликнул его.

– Герр Отто, мне нужен небольшой лист бумаги и карандаш.

Немец утёрся подолом белой довольно рубахи (то есть, нужно ещё и полотенце изобрести?) и глянул на небо. Ага, понятно, ждал пока лист бумаги спикирует с небес. А не получилось чуда. Не колдун, выходит. Даже карандаш не смог наколдовать.

– Я принесу, Иоганн. А скажи мне, зачем тебе это? – и взгляд как у Марьванны из анекдотов про Вовочку. Точно подвоха ждёт. Теперь нет брата Гришки, и этот бес малолетний, по недоразумению названный Иоганном, а не Вельзевулом, будет издеваться над ним.

– Хочу кузнецу заказ один сделать.

– Хм, надеюсь во благо? – точно подозревает в чем-то нехорошем, а сам, блин, всю бочку оплевал и обсморкал.

– Клянусь Девой Марией! – интересно, а почему здесь мать Христа почитают больше, чем самого Христа, и при этом к женщинам относятся как к вещи говорящей?

– Пойдём, прямо сейчас выдам, а то потом закручусь. Уборка урожая идёт. Забот хватает. Мне покажешь? А то у кузнеца хватает работы, – управляющий потряс головой, с бороды стряхивая капли на Иоганна, и, развернувшись на пятке, быстрыми шагами направился к тому самому полутораэтажному дому. Там на полуторном этаже, в мезонине пусть будет, хотя, скорее, в мансарде, окно больно маленькое и стен практически нет, и была его комната, где немец и спал, и ел, и вёл учёт доходам довольно большого хозяйства барона фон дер Зайцева.

В огромной мансарде мебели было… три. Стол стоял, заваленный бумагами. Это шутка. Там четыре листа серо-коричневой бумаги формата А4 лежало. Но ведь не стопкой. Вразнобой лежали. Хде немецкая пунктуальность и педантичность? Где орднунг? Ещё на столе стоял глиняный подсвечник с маленьким огарком свечи и лампа масляная, почти как у Аладдина и явно из тех мест. А раз чёрная почти, то должно быть из серебра? Дорогая тогда вещица. Второй мебелью была скамья у стола. Эдакая садово-парковая, со спинкой. В углу подальше от окна была кровать с балдахином складчатым. Окно открыто, и раз август, и конюшня рядом, то в мансарде было полмиллиона мух. Если их всех поймать и спрессовать, то можно курей десяток целый год кормить такими брикетами. Наваристые потом будут куры. Тьфу.

– Держи, штифт потом вернёшь.

Штифт (Stift)? Свинцовая палочка. А вот интересно, когда слово карандаш появилось и что оно значит, как переводится? Кара – это чёрный. Из тюркского, стало быть. Даш? Пусть будет – камень.

– А можно два листа, хочу ещё и плотнику заказ сделать, – это Иван Фёдорович сейчас придумал, разглядев четвёртую мебель в комнате Отто, тот из неё выудил лист небелой бумаги. Под столом стоял сундук и исполнял обязанности шкафа для одежды, книжных полок и ящиков письменного стола. В замке есть плотник. Чего бы его не озадачить изготовлением всех этих нужных предметов. Эксплуататор он или нет?!

Событие четырнадцатое

Зовут кузнеца Галминас. Ну, как зовут? В церковных книгах так записан. Русские же никогда иностранные имена и фамилии не запишут и не произнесут как положено. Обязательно исковеркают, под себя переиначат. Потому, русская часть баронства зовёт кузнеца Гена. Но и жемайтинцы тоже по имени родному кузнеца не зовут, обзывают Угнисос, это огонь по-жемайтски. Полностью Галминас этому прозвищу соответствует. Во-первых, он кузнец, во-вторых, он рыжий, не прямо, как огонь, но рыжий. А ещё правая рука у него прилично обожжена, вся такая корявая в страшных шрамах. Смотреть на неё жутко, словно лапа огненного демона из Преисподней. И имя демону – УГНИСОС! Жуткая жуть.

С размещением заказа на умывальник у Гены Угнисоса сразу не заладилось у Иоганна. Две вещи выяснилось новых для Ивана Фёдоровича. Первая – далеко не все в мире знают русский. Как, впрочем, и немецкий. И вторая. Он сам не знает жемайтский. Спрашивается, какого чёрта, ты тут живёшь, мать твою, да хоть и без матери, общаешься с народом, так выучи язык. Немецкий же выучил, русские ещё, русский матерный опять же. Почти полиглот, так освой ещё и язык, на котором все вокруг общаются. Нет. Так, по самым-самым верхушкам. Есть, пить, дай. Этих слов точно недостаточно, чтобы объяснить такую сложную техническую придумку, как рукомойник. Ну и кузнец гад. Живёт в немецком государстве и у русского барона, возьми оба языка и выучи. Нет, не бельмеса. Только: эссен, тринкен, шиллинг. Менять нужно население.

Кузнец жаром пыхал, вышел раскочегаренный из своей бездны и, хлебнув воды полный ковш, и второй на голову вылив, ткнул пальцев в рожицу синюю Иоганн. Заржал. В прямом смысле, смех дурацкий такой.

– И. Га-га. И. Го-го.

Дальше околесицу на тарабарском понёс. Иван Фёдорович ему рисунок умывальника сунул и стал сверхзадачу ставить на русском. Головой крутит кузнец. Парень перешёл на немецкий, головой трясёт кузнец.

– Твоя мая понимай? Вот так арбайтен. Дарути (делать – литовский).

Головой трясёт и пальцем страшным в листок тычет, говорит чего-то. Вроде лес по-жемайтиски прозвучало. Это кузнец что, лесом его послал?

Иван Фёдорович плюнул и пошёл в католическую церквушку в центре Кеммерна. Святой отец Мартин точно знает местный язык, отец Иоганна барон Теодор всегда его в качестве переводчика привлекал, тоже не боярское это дело язык хлопов учить. Знает он его так себе. Но точно лучше Иоганна.

Эта постройка, насколько Иван Фёдорович разбирался в архитектуре, называется у католиков Ораторий. Небольшая полукруглая церквушка пристроенная одной стороной к жилому дому, в котором и обитал святой отец Мартин. Бытует мнение, что это у русских батюшек семья обязательно есть, с попадьёй, а у них там у католиков полный целебат. Так нет. У низшего белого духовенства и у католиков семьи. Не у всех и не везде, но есть. Отец Мартин был поляк из греко-католиков, и у него имелась жена и четверо детей. У православных к жене священника обращаются матушка, а тут в католическом мире – имость.

Эта самая имость Иоганну и открыла, когда он в дверь оратория постучал.

– Иезус Мария! – увидела полная низенькая женщина с метлой в руке синюю рожу пацана и попыталась его огреть метлой.

– Имость Гонората! Это я, Иоганн! Позовите святого отца! – с большим трудом, но увернулся от летящей в лоб метлы барончик. Метла всё же шоркнула по подбородку, оставив запах чего-то горького. С полынью пол моют? Чтобы всякие блохи не заводились?

– Иезус Мария! Иоганн?! Ты побывал в Аду? Хочешь исповедаться, но ты ведь не католик? Тогда зачем тебе нужен Мартин? – забросала имость его вопросами. Но метлу держала под рукой. Не иначе для второго более точного броска.

– Прямиком из Ада. Позовите отца Мартина, меня за ним послали, – ну, а чего, ей можно метлой баронского сына охаживать, а ему пошутить нельзя.

Хрясь. Метла в этот раз в лоб врезалась, а дверь с треском почти сразу закрылась. Плохо мы воспитываем нашу молодёжь. Не, ну так-то имость Гонората Ивану Фёдоровичу в дочери годилась.

– Святой отец! Это Иоганн! Вы мне нужны! – завопил парень, когда горечь полынную с лица стёр, очень аккуратно не касаясь носа.

Пару минут стояла тишина, а потом священник всё же соизволил выйти. Смотрел осуждающе. Жена успела нажаловаться.

– Та, сын мо… – продолжал жевать святой отец, видимо вопли Видоплясова его прямо из-за стола извлекли.

– Отче, мне помощь ваша нужна. Хочу кузнецу одну штуку заказать. Переводчик нужен. И ещё вы не могли бы учить меня жемайтискому языку? – отец Мартин был на жену похож, или она на него. Два колобка, народ, понимаешь, голодает, а они отожрались. Хотя, насколько Иоганн помнил, в последние годы в баронстве точно никто не голодал. Хорошие лета были, с урожаем пахари.