Последняя сюита

Ничего интересного. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

И тогда Горелов решил сменить тактику. Не спрашивать про Дениса. Спрашивать про всех. Пусть студенты сами выболтают то, что знают, даже не понимая, что говорят.

Он составил список: десять фамилий — однокурсники Дениса, преподаватели, кто-то из старшекурсников. Сегодня он начнет с двух. Самых ярких. Тех, на ком, как ему сказали в деканате, «держится курс».

Первая — Елена Виноградова.

Двадцать один год, пианистка, четвёртый курс исполнительского факультета. Лауреат трёх международных конкурсов, любимица профессора Мерзлякова, «золотая девочка» консерватории — так её называли за блондинистые волосы до пояса, фарфоровую кожу и способность играть Рахманинова так, что взрослые мужчины плакали в зале.

Горелов нашёл её в малом репетиционном классе № 12 — крошечной комнатушке с одним окном, где едва помещались два рояля и стул. Лена сидела за инструментом, опустив руки на колени, и смотрела в ноты, но не играла. Она ждала его.

— Входите, — сказала она, не оборачиваясь. Голос — высокий, чуть с хрипотцой, как у девушек, которые много курят, хотя на неё это не походило. — Профессор Мерзляков предупредил, что придёт человек из полиции. По поводу убийства Валентины Поляковой. Я её почти не знала, но могу рассказать, что слышала.

Горелов присел на край стула, достал диктофон, включил. Лена скользнула по нему взглядом и кивнула.

— Для протокола: вы Елена Виноградова?

— Да.

— Я расследую смерть Валентины Павловны Поляковой. Вы были с ней знакомы?

— Нет. Но я знала её пасынка — Дениса. И знала её мужа. Анатолий Поляков был нашим спонсором, давал деньги на конкурсы. Нервный был мужик, но щедрый. Мы все знали, что его жену звали Валентина.

— А Денис?

— Денис, — Лена наконец повернулась. У неё были бледно-голубые глаза, почти лишённые цвета, и взгляд острый, как лезвие. — Денис — странный. Многие думают что он бездарность, но это не так. Он технически гениален. Но внутри у него ничего нет. Как будто пустота.

— Вы с ним общаетесь?

— Мы учимся в одном заведении. Иногда здороваемся. Один раз он попросил у меня конспект по гармонии. Я дала. Он вернул на следующий день с благодарностью. Всё.

— Никаких конфликтов?

Лена усмехнулась.

— Конфликты? Нет. Зачем с ним конфликтовать? Но знаете, что я заметила?

Она замолчала, будто решая, стоит ли говорить.

— Что? — Горелов подался вперёд.

— После того, как умер его отец, Денис пришёл в консерваторию в новом пальто. А когда брат погиб — он перестал пользоваться метро. Стал ездить на такси.

— Вы думаете, он убил их? — спросил Горелов прямо.

Лена надолго замолчала. Потом подошла к окну, открыла форточку, закурила — всё-таки курит. Струйка дыма поползла вверх.

— Нет, — сказала она наконец. Денис уравновешенный. Он даже злым не бывает.

— А кто тогда, по-вашему, мог желать смерти Валентине Павловне?

Лена повернулась и посмотрела на Горелова почти с жалостью.

— Вы в консерватории первый раз? Здесь каждый второй желает смерти каждому первому. Это как в театре — любовь только на сцене. За кулисами — змеи. У нас два года назад скрипач чуть не зарезал дирижёра за то, что тот не взял его в турне. А в позапрошлом году альтистка подсыпала снотворное сопернице перед концертом. Вы поймите, здесь люди играют одну партию долгие годы, за то чтобы получить место в оркестре. Одно место. А претендентов — сотня. А может, это просто случайность?

— Убийство со сломанным позвоночником и бетховенской пластинкой — не случайность.

— Тогда ищите среди виолончелистов. Это их сюита. Шестая, си-бемоль мажор. Её мало кто играет — сложная. В нашем курсе только двое могут: один — Денис, второй — Костя Арбенин, скрипач, он и на виолончели играет для души.

— Костя Арбенин?

— Король консерватории, — Лена усмехнулась. — Красавчик, мажор, папа — замминистра культуры. Костя играет как бог, но, ведёт себя как козёл. Если кого и подозревать в чём-то, то его. Но он скорее кокаин нюхает в туалете, чем позвоночники ломает.

Горелов записал имя.

— Спасибо, Елена. Я, возможно, приду ещё.

— Приходите, — она потушила сигарету об подоконник. — Только предупреждайте заранее. Я в среду записана на запись в студии. Не хочу, чтобы меня отвлекали.

Она села за рояль и, не глядя на Горелова, начала играть. Что-то быстрое, злое, с диссонансами — Прокофьев, как потом узнает следователь. Горелов вышел в коридор и выдохнул.

Второе имя в его блокноте: Константин Арбенин. Елена Виноградова также указала на него!

С ним оказалось сложнее.

Горелов нашёл его в фойе Большого зала, где тот фотографировался с какой-то девушкой. Костя был высок, строен, с тёмными вьющимися волосами и слишком белыми зубами. На нём был расстёгнутый вязаный кардиган, под ним футболка, и джинсы за двадцать тысяч. Он знал этот бренд.

— Константин Арбенин? — спросил Горелов, показывая удостоверение.

Парень скользнул по нему взглядом, и улыбнулся.

— Да, я. А вы, простите, откуда? Из налоговой? Из министерства? Папа не предупреждал.

— Я из уголовного розыска, — Горелов не поддержал тон. — Старший лейтенант Горелов. Расследую убийство Валентины Поляковой. Вы были знакомы с ней?

Улыбка сползла с лица Кости быстро, как грязь под дождём. Он оглянулся на девушку, та поняла и отступила.

— Полякова? — Костя понизил голос. — Та, которую убили на прошлой неделе? Я видел в новостях. А какое отношение она имеет ко мне?

— Вы учитесь на одном факультете с её пасынком, Денисом. Вы можете что-то рассказать о нём? О семье?

— О Денисе? — Костя рассмеялся — негромко, но с оттенком брезгливости. — О, этот тип… Как вам сказать. Он гений. Как компьютер, который научили играть Шопена. Мы с ним не общаемся — он из другого теста. Я люблю жизнь, тусовки, девушек. Он сидит дома и ни с кем не общается.

— Вы знали его отца?

— Анатолия Полякова? Кто ж его не знал — он спонсировал нашу кафедру. Грубый мужик. Однажды пришёл на закрытый концерт, напился и начал кричать, что «эта музыка — говно». Денис тогда сидел в первом ряду и смотрел в пол.

— А его мачеха, Валентина?

— Кто по вашему мог убить её?

Костя отвёл взгляд. На секунду его лицо стало серьёзным — даже испуганным.

— Послушайте, — он шагнул ближе, говорил почти шёпотом. — Здесь есть один человек. Технарь, все его боятся. Вы его ещё не видели. Он учится на четвёртом курсе, дирижёр. Фамилия — Кругаль. Он как-то сказал за пивом, что «все эти спонсоры — мразь, их надо давить». А потом узнал, что Валентина переписала завещание на Дениса, и сказал: «Ну вот, Дениска теперь богатый. Скоро и его замочат». Я не знаю, правда это или нет, но Кругаль — псих. Вы его проверьте.

Горелов записал и это имя.

— Спасибо, Константин. Я проверю.

— Если что — я ничего не говорил, — Костя снова улыбнулся, но уже натянуто. — Папа будет недоволен, если я влезу в это дело.

Он развернулся и ушёл, громко цокая подошвами по мрамору.

Горелов остался в фойе один. Пахло старым деревом и цветами из вестибюля. Где-то на втором этаже репетировал хор — женские голоса тянули что-то высокое и печальное.

Он посмотрел на список в блокноте: Денис Поляков (пасынок, наследник, музыкант), играет на пианино, флейте, владеет навыками игры на виолончели.

Елена Виноградова (пианистка, самовлюбленная, умная).

Константин Арбенин (мажор, циник, играет на виолончели и на скрипке, знает всех).

Алексей Кругаль (дирижёр, все его боятся). И это только начало.

Консерватория была как паутина. Каждый знал каждого. И каждый что-то скрывал.

Алексея Кругаля в этот день не было в консерватории.

Горелов уже собрался уходить, когда его окликнули.

— Простите!

Обернулся. В дверях технического коридора стоял невысокий полноватый парень в очках — лет двадцати двух, с рюкзаком, из которого торчали ноты. Он теребил ремень и нервно озирался.

— Вы полиция? По делу Поляковой?

— Да. А вы?

— Я Саша Громов, — парень то ли выдохнул, то ли всхлипнул. — Я однокурсник Дениса. Можно с вами поговорить? Только не здесь. Не при всех.

Горелов кивнул. Они вышли на улицу, остановились у подъезда, где никто не слышал.

— Говорите.

— Я должен был сказать раньше, но боялся, — Саша говорил быстро, глотая окончания. — Денис… он ведёт себя странно. В том смысле, что он… он знал. Когда умер отец — он за день до этого спросил у меня, что будет, если у человека откажут тормоза на трассе. Я посмеялся, сказал — смерть. А он кивнул и ушёл. А потом — авария. А когда умер брат… за неделю до этого он сказал: «Андрей слишком много болтает. Рано или поздно его прирежут в тёмном переулке». Я подумал — шутит. Но он, не шутил.

— Почему вы не сообщили раньше?

— А смысл? — Саша посмотрел на него с тоской. — Я не знаю, убивал он или нет. Просто… он всегда говорил такие вещи. А потом они сбывались. А когда умерла Валентина, его мачеха, я понял: что больше не могу молчать. Но если Денис узнает, что это я…

— Не узнает, — перебил Горелов. — Вы дадите письменные показания?

Саша помолчал. Потом кивнул.

— Да. Но пусть меня охраняют. Я не хочу стать следующим.

Горелов проводил его до машины, посадил на заднее сиденье, велел водителю отвезти в отдел. Сам остался стоять на тротуаре, глядя на здание консерватории.

Огромное, белое, с колоннами. Внутри — сотни молодых гениев. И один из них, возможно, убивает под бетховенскую сюиту. Но, кто?

Горелов закурил последнюю сигарету, смял пачку и бросил в урну.

— Чёртов театр, — сказал он вслух.

Над Москвой опускались сумерки. В окнах консерватории зажигался свет — будто ноты на нотном стане, по очереди, по одному.

Глава 4. Первое убийство 2015 год

Июньское солнце нещадно пекло асфальт школьного двора. Выпускники пятьдесят седьмой школы разбредались по территории кто куда — к фонтану, к скамейкам, к импровизированной фотозоне с воздушными шарами. Девчонки в коротких платьях визжали, мальчишки, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и грезили о будущем.

Год спустя Горелов просматривал эти кадры на записи с камеры наблюдения, установленной на фасаде школы. Качество — отвратительное, зернистое, лица — размытые пятна. Но некоторые детали он разглядел.

Вот Никита Корсаков, высокий плечистый парень с короткой стрижкой, стоит в центре толпы. Он смеётся, кого-то обнимает, хлопает по спине. Вот он берёт из рук одноклассницы бокал, запрокидывает голову — пьёт залпом. Вокруг него всегда люди. Он из тех, кто рождается с чувством собственной важности.

Вот в углу кадра — Денис Поляков. Стоит отдельно, почти сливаясь с колонной. В руках у него недопитая бутылка воды. Он ни с кем не говорит, ни на кого не смотрит. Только изредка переводит взгляд на Никиту. И взгляд этот — ничего не выражает.

Горелов тогда ещё не знал, что это за парень. Он просто просматривал старые дела по запросу «Корсаков» — фамилии погибшего, — когда вдруг наткнулся на эту историю. И зацепился.

Смерть Никиты Корсакова, 2015 год. Статья — несчастный случай. Том первый, единственный.

Он заказал дело в архиве, ожидал два дня, и вот — перед ним легли пожелтевшие листы, протоколы допросов, заключение эксперта, фотографии с места происшествия.

Никита лежит на гранитных ступенях, лицом вниз. Голова неестественно вывернута, вокруг — тёмное пятно. Затылок разбит. Глаза открыты, но смотрят в сторону — туда, где в кадр попал чей-то ботинок.

Ботинок принадлежал Денису Полякову.

Горелов нашёл протокол его допроса. Тот был датирован сентябрем 2015 года — дело закрывали через 3 месяца после трагедии. К тому моменту Денис уже стал студентом первого курса консерватории, поступив после летних экзаменов. Ему было всё ещё восемнадцать.

Вопрос: «Где вы находились в момент падения Никиты Корсакова?» Ответ: «Я стоял примерно в десяти метрах от парапета. Я видел, как Никита пошатнулся и упал. Я ничего не успел сделать». Вопрос: «Вы были с ним знакомы?» Ответ: «Да, мы учились в параллельных классах. Он иногда надо мной подшучивал. Я не обижался». Вопрос: «Как вы оцениваете отношения между вами?» Ответ: «Нормальные. Как у всех».

Горелов перечитал эти строки три раза. «Он иногда надо мной подшучивал». Он знал, что такое «подшучивал» в школе. Он сам был щуплым в детстве. «Подшучивал» — это когда у тебя отбирали деньги на завтрак. «Подшучивал» — это когда кидали портфель в мусорный контейнер. «Подшучивал» — это когда в раздевалке обзывали «пидором» перед всем классом, а учителя делали вид, что не слышат.

Он перелистнул на другие протоколы. Одноклассники Никиты говорили хором: «Он сам залез на парапет. Он был выпивши. Никто не толкал». Одна девушка, Марина, написала в объяснительной: «Я видела, как кто-то подошёл к Никите сзади. Но я не помню лицо. Может, показалось».

Следователь отметил: «Свидетельница находилась в состоянии алкогольного опьянения, показания недостоверны».

Горелов посмотрел на фотографию места преступления ещё раз. Ступени, парапет, площадка перед школой. Если Никита стоял лицом к фонтану, спиной к школе, то подойти к нему можно было только сзади, незаметно. Одного толчка хватило бы.

Но кто? Зачем? И главное — почему это убийство?

Ведь всё выглядело как несчастный случай.

Июнь 2015, школа N 57

Последний звонок отзвенел, когда солнце уже клонилось к закату. Директор, маленькая сухая женщина с микрофоном, сказала что-то пафосное про «дорогу во взрослую жизнь». Никита Корсаков, сидевший на третьем ряду, зевнул и начал переписываться в телефоне. Его друг Влад щипнул его за бок, зашептал: «Слышь, после все идём к фонтану. Там Ленка из одиннадцатого «А» будет. Говорят, она без лифчика сегодня».

Никита усмехнулся. Ленка была его целью последние полгода. Высокая, тёмные волосы, учится на отлично, но на вечеринках отжигает так, что мама не горюй. Он должен был её раскрутить. Тем более что конкуренты — какие-то ботаники вроде Дениса — отпали сразу. Денис даже не подходил к ней.

После торжественной части классы побросали в воздух кепки выпускников. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Денис Поляков стоял у стены актового зала, держал кепку в руке, но не бросал. Просто смотрел на её чёрный бархат. Мать успела бы его поздравить. Мать бы гордилась. Он подавал документы в консерваторию через месяц — и был уверен, что поступит.

Отец не пришёл. Мачеха прислала цветы — какие-то жёлтые лилии. Андрей написал в СМС: «Поздравляю умник!»

Денис убрал телефон.

Дальше началось то, что выпускники назовут лучшим вечером в жизни. А Горелов через год — первой страницей дела, которое перевернёт всё.

Площадь перед школой, 21:45

Фонтан давно отключили, но он всё равно стоял — чаша, заросшая зеленью. Вокруг него собралась большая компания. Кто-то принёс колонку и включил попсу. Кто-то курил, прячась за деревьями. Никита, уже порядком принявший на грудь, бродил между групп, хватал девушек за талии, требовал продолжения банкета.

— Давайте в кафешку! У меня бабло есть!

— Никита, ты пьяный, — сказала Марина, та самая, которая потом даст показания про толчок в спину. — Поехали домой.

— Мне домой нельзя, — Никита икнул. — Меня отец уроет. Я лучше на парапете посижу, проветрюсь.

Парапетом называлась невысокая гранитная ограда перед лестницей, ведущей вниз, к метро. Туда Никита и направился, шатаясь. За ним никто не пошел — все были заняты собой.

Кроме одного человека.

Денис Поляков шёл в двадцати метрах, бесшумно, как кошка по ковру. У него в руках был стакан с соком — он не пил спиртного. Никогда. Глаза — спокойные, почти сонные. Он видел, как Никита взобрался на парапет, как встал на носочки, раскинул руки в стороны, изображая орла.

— Эй, смотрите! Я — император мира! — крикнул Никита обернувшимся. Кто-то засмеялся. Кто-то крикнул «слезай, дурак».

Денис поставил стакан на бордюр, сделал три быстрых шага — и оказался за спиной Никиты. Одна секунда. Выдох. Толчок.

Никита не закричал. Он просто качнулся вперёд, взмахнул руками, поймал пустоту — и полетел вниз, на гранитные ступени.

Люди закричали. Кто-то побежал к лестнице. Денис, уже отступивший на десять метров, стоял с испуганным лицом — идеально испуганным, как в театральном кружке. Он даже прижал руки к щекам, как девочка.

— Боже, он упал! — сказал он громко. — Кто-нибудь, звоните в скорую!

И никто не заметил, что его лицо не изменилось. Ни капли. Только чуть расширились зрачки — от выброса адреналина. Или от чего-то другого.

Той же ночью. Комната Дениса в доме отца

Он сидел за столом, перед ним стояла пластинка — Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром. Отец и мачеха уже спали на втором этаже, Андрей ушёл к друзьям. Денис был один. Руки дрожали мелкой дрожью. Не от страха. От возбуждения. Того самого, за которым в четырнадцать лет застал его отец.

Денис поставил иглу на винил. Первые аккорды — мощные, как удар кувалды — ударили в уши. Он закрыл глаза, откинулся на спинку стула и позволил телу расслабиться.

Перед внутренним взором вставала картина: Никита летит. Его глаза расширяются последний раз. Гранит встречает затылок. Звук — как тыква, разбитая об асфальт. И тишина.

Тишина, которую заполняет музыка.

Он кончил в штаны. Потом встал, переоделся, сунул грязное бельё в пакет, утром выбросит в мусорку за гаражами. Выключил пластинку.

Лёг в кровать и впервые за несколько лет уснул без кошмаров.

Отец не бил. Брат не дразнил. Мачеха не смотрела с укоризной.

Только музыка. Только чистота.

Кабинет Горелова, сентябрь 2016

Горелов захлопнул папку и потёр глаза.

— Чёрт, — сказал он громко.

Рядом с ним сидела Шатрова, читавшая протоколы через плечо.

— Ты в этом уверен? — спросила она.

— В чём именно?

— Что это был не несчастный случай? Смотри: ни одного прямого свидетеля, никаких улик, парень — отличник, музыкант, без проблем. Мотив? Никита его дразнил? Тысячи детей дразнят друг друга, они не становятся убийцами.

— А если он стал? — Горелов поднял на неё глаза. — Если этот случай развязал ему руки? Гибель отца — ещё одно убийство. Брата — третье. Мачехи — четвёртое. И все они идеально замаскированы.

— Но это косвенные улики, — Шатрова покачала головой. — Парень не признается. Экспертизы нет. Свидетелей прямых нет. Саша Громов с его пророчествами — это всё, что у нас есть. А в суде это не аргумент.

— Значит, будем копать дальше.