Последняя сюита

Галина Пак

Последняя сюита

Глава 1. Пролог. Струны для виолончели

Запах появился во вторник.

Утром семнадцатого сентября жильцы дома на Кутузовском проспекте, делали вид, что не замечают его. Но к обеду уже никто не притворялся. Лифтерша тётя Зина, выносившая мусорное ведро на площадку, прижала платок к носу и сказала дворнику Валере: «Там у Поляковой на пятом, чем-то тухлым несёт. Может мясо протухло? Валера пожал плечами, он привык к разным запахам. Но этот был не мясной. Сладковато-приторный, с горькой ноткой, как увядшие лилии, смешанные с чем-то химическим.

Они позвонили в дверь в четыре часа. Никто не открыл. За дверью было тихо, но именно эта тишина казалась неправильной — слишком плотной, как вата. И тогда они вызвали участкового.

Участковый, лейтенант Бондаренко, молодой и нервный, вызвал слесаря. Дверь вскрыли в пять пятнадцать. Запах ударил настолько сильно, что тётя Зина сползла по стене и её вырвало. Бондаренко зажал нос рукавом и шагнул в прихожую.

Квартира была огромной — бывшая «сталинка» с перепланировкой, евроремонт, дорогие обои в полоску, паркет «ёлочкой». В прихожей висела копия «Моны Лизы» в тяжёлой раме и стоял столик с ключницей. Где-то в глубине, из гостиной, слышалось тихое шипение — как будто работал очень старый радиоприёмник, настроенный на пустую частоту.

Бондаренко пошёл на звук.

Гостиная встретила его полумраком. Шторы были задёрнуты, но сквозь неплотную ткань пробивался тусклый вечерний свет. В центре комнаты, на персидском ковре, лежало тело.

Позже он не сможет вспомнить, чего испугался первым — позы, запаха или музыки. Потому что музыка продолжалась. Проигрыватель на низкой тумбе крутил пластинку, игла прыгала в замкнутой канавке, и из больших колонок, глухо, на повторном круге, звучала виолончель. Чья это музыка, Баха? Бетховена? Бондаренко не разбирался в классике. Просто слышал низкое, тягучее гу-у-у, которое поднималось из колодца звука и обволакивало комнату, как масло.

Женщина лежала на спине, руки вытянуты вдоль туловища, пальцы слегка поджаты — словно она собиралась что-то схватить, но передумала. Ей было за пятьдесят, но лицо, несмотря на странный серо-восковой оттенок, выглядело спокойным. Даже больше — умиротворённым, почти блаженным. Брови чуть приподняты, уголки губ приоткрыты в лёгкой улыбке. Только глаза — открытые, мутные, с точками вместо зрачков — смотрели в потолок, и в этом взгляде не было покоя.

Бондаренко сделал шаг вперёд, и паркет противно скрипнул. Он опустился на корточки, чтобы лучше рассмотреть тело, и тут же замер.

Одежда была нетронутой — темное шерстяное платье, колготки, тапочки. Крови не было. Ничего, что указывало бы на насилие, если не считать одной детали. Тело лежало неестественно ровно. Словно его выровняли по линейке. Но когда Бондаренко перевёл взгляд на бок женщины, увидел, что рука закинута за спину под странным углом — слишком высоко, так, что плечо почти вывернуто.

Он осторожно прикоснулся к запястью. Кожа была ледяной — смерть наступила не сегодня и не вчера. Он попытался приподнять руку, и она пошевелилась со странным хрустом, как мешок с орехами. Лейтенант похолодел.

Что-то было не так с её спиной. Даже через плотную ткань платья он заметил неестественный изгиб — позвоночник выгнут там, где не должен быть. Он осторожно отодвинул край ворота. Шея выглядела впалой, словно опоры, державшие голову, исчезли.

— Господи, — прошептал он.

Он не был медиком. Не мог поставить диагноз. Но он видел трупы и раньше — и знал, что тело не должно лежать так, будто его сложили из отдельных кусков, не совпадающих в суставах.

Бондаренко отпрянул, сел на пол и несколько раз глубоко вздохнул. Запах теперь не имел значения. Он достал телефон, дрожащим пальцем набрал номер дежурного на Петровке и сказал только одно:

— Убийство. Сложное. Присылайте всех, кто есть. И судмедэксперта. Опытного.

Первым прибыл Горелов.

Андрей Игоревич Горелов, тридцать один год, старший лейтенант уголовного розыска, был невысоким коренастым мужчиной с вечно опухшими веками и привычкой покусывать колпачок авторучки. За пять лет в убойном отделе он повидал многое — трупы в чемоданах, залитые бетоном, расчленённые и кремированные в собственных банях. Но такого не видел.

Он обошёл тело по периметру, не наступая на ковёр, наклонился, заглянул женщине в лицо. Её взгляд, остекленевший и немигающий, показался ему требовательным — словно она ждала от него вопроса, который он обязан был задать. Но вопроса не было. Было только ощущение нереальности.

— Эксперты? — спросил он у Бондаренко.

— Едут. Начальство тоже.

Горелов кивнул, достал из кармана одноразовые перчатки, натянул их и осторожно приподнял край платья. На пояснице он увидел первое, что не вязалось с картинкой «домашней смерти». Тёмно-фиолетовое пятно — не трупное, а гематома, с чёткими границами. Кто-то сильно давил на позвоночник, и давление было точечным.

Он выпрямился и оглядел комнату.

Гостиная была обставлена дорого, но безвкусно — стенка с хрусталём, телевизор «Sony» на пол стены, на стенах сувенирные тарелки и большой портрет мужчины в генеральском мундире. У окна фикус в кадке — листья засохли, не поливали давно. На журнальном столике — пустая чашка, ложка, в блюдце засохший кофейный след. Вторая чашка, полная, стояла на полу у кресла. Рядом — блистер от успокоительного. «Феназепам», — прочитал Горелов. — «Две таблетки выдавлены».

Пластинка продолжала крутиться. Игла прыгала, и вместе с ней прыгала уже заезженная канавка, превращая бетховенское адажио в механический кашель. Горелов подошёл к проигрывателю, поднял иглу. Тишина ударила по ушам, и в ней вдруг стало слышно, как капает вода в раковине на кухне.

Он снял пластинку, повертел в руках. Конверт — потёртый, «Мелодия», годы застоя. На обложке: «Л. ван Бетховен. Сюита № 6 для виолончели соло. Исп. М. Ростропович». Горелов сунул пластинку в пакет, пометил.

На стене, над изголовьем убитой, он заметил надпись.

Сделанную карандашом, лёгким почерком, какие бывают у музыкантов — с завитушками и нажимами: B-dur, op. 6.

«Си-бемоль мажор, опус шесть», — прочитал про себя Горелов. В юности он посещал музыкальную школу и разбирался в нотах.

К восьми вечера в квартире было полно народу. Криминалисты в белых комбинезонах, ползали по полу с пинцетами и лупами. Прокурор стоял у двери, брезгливо задрав голову. Эксперт-медик, пожилая женщина в очках, уже сделала предварительные выводы.

— Смерть наступила ориентировочно двое-трое суток назад. Точнее скажу после вскрытия. Но уже сейчас видно: позвоночник сломан в нескольких местах. Шейный отдел полностью разрушен, грудной — тоже, поясничный держался дольше, но тоже не выдержал. Ломали при жизни. Судя по гематомам — сначала шейный, потом грудной, потом поясничный. Потерпевшая была в сознании? Возможно, под действием седативных препаратов. Феназепам в крови будет, почти наверняка. Кто это сделал — либо хирург, либо человек с очень сильными пальцами и знанием анатомии.

— Или садист, — добавил Горелов.

— Садисты обычно оставляют порезы и раны на коже. Здесь нет ни одного пореза. Мы имеем дело с методичностью. С холодной методичностью, — она сняла очки, протёрла их. — И ещё. У потерпевшей нет признаков борьбы. Вообще. Ни царапины под ногтями, ни содранной кожи. Она лежала и позволила себя сломать.

Горелов посмотрел на лицо убитой. На лице блаженная улыбка. Может быть, её усыпили до беспамятства? Может быть, она была в коме? Но тогда зачем ломать позвоночник — легче задушить или отравить.

— Это ритуал, — сказал он в пустоту. — Кому-то было важно, чтобы она умерла именно так. Возможно под эту музыку.

Он подошёл к проигрывателю ещё раз. Рядом, в пыльном углу, нашёл пустую коробку из-под таблеток. Не феназепам — снотворное, сильное, рецептурное. По рецепту, выписанному на имя Валентины Павловны Поляковой.

— Валентина Павловна, — сказал Горелов. — Кто вы, и кто вас так ненавидел?

Участковый Бондаренко ждал его в прихожей с раскрытым паспортом и домовой книгой.

— Валентина Павловна Полякова, пятьдесят восемь лет. Не работает. Вдова. Проживает одна. Но в домовой книге прописана она не одна — там ещё сын.

— Сын значит, — сказал Горелов, принимая документы. — Пасынок, судя по фамилии. Поляков, Денис Анатольевич. Где он?

— Я звонил по номеру, который дали соседи. Мобильный отключён. Но в заявлении о пропаже никто не писал. То есть сын не искал мать три дня.

Горелов задумался. Детей, не ищущих родителей, он видел много. Усталость, равнодушие, ссоры — обычное дело. Но здесь…

— Найди мне этого Дениса, — сказал он. — Прямо сейчас. Перезвони соседям, друзьям, в его универ. Где он учится?

Бондаренко заглянул в блокнот.

— Я уже опросил соседей.

— По моим данным в консерватории. Московская консерватория имени Чайковского. Второй курс, теоретико-композиторский факультет. Ещё и музыкант, — он невесело усмехнулся. — Как раз под нашу пластинку.

Горелов промолчал. Он вышел на балкон, закурил. Внизу, в переулке, стояли две патрульные машины, и толпа зевак. Смерть на Кутузовском — это событие.

Он вернулся в комнату и присел на корточки у тела. Вблизи, под лампой, заметил то, чего не видел раньше. На шее женщины, чуть ниже левого уха — маленькое красное пятно. Не укус, не царапина. След от пальца. Один палец, который держал голову, пока другой…

Горелов медленно выпрямился, перевёл взгляд на безмятежное лицо убитой. Та же блаженная улыбка. Тот же уход в себя. Но теперь он понял, что эта улыбка — не покой. Это застывшая гримаса последнего, самого долгого мгновения.

— Ты была не одна, — сказал он мёртвой Валентине. — И тебя не просто убили. Тебя слушали.

В прихожей зашумели. Новые голоса, быстрые шаги. Кто-то из криминалистов позвал его: «Андрей Игоревич, идите сюда». Горелов поднялся, вышел в коридор.

На стене, прямо над зеркалом, карандашом — тем же почерком, что и в гостиной — было выведено:

«Es ist vollbracht».

Немецкий. Горелов не знал немецкого, но фраза была известной. Из Библии? Из оперы? Он достал телефон, нашёл перевод.

«Свершилось».

Он ещё постоял, глядя на надпись. Потом взял с тумбочки запакованную пластинку, вышел в коридор и, не оглядываясь на тело, направился к лифту.

В машине, уже на полпути к Петровке, сунул пластинку в бардачок, где лежали потрепанные рапорты и пачка сигарет. Из динамиков шипело радио — приёмник ловил только «Орфей». Классика. Он выключил.

Бардачок закрылся. После этого, он старался не слушать классическую музыку, но музыка внутри уже играла. И она звучала в си-бемоль мажоре.

Кто ты, Денис Поляков? — подумал Горелов, глядя на ночную улицу. — Студент консерватории… Пасынок убитой… И где тебя носило три дня?

Ответа не было. Он знал, что ответ придёт, но не скоро.

Очень не скоро.

Глава 2. Семейное дело

Через два дня после того, как тело Валентины Поляковой увезли в морг на Таганку, старший лейтенант Горелов сидел в своем кабинете на Петровке, 38, и смотрел на доску.

Обычную белую магнитно-маркерную доску, которую отжал у соседей из экономического отдела. На ней он закрепил три фотографии, три даты и три коротких заключения. Всё, что удалось накопать за сорок восемь часов.

Под его глазами залегли синие круги, в пепельнице дымилась забытая сигарета, и в пластиковом стаканчике остывал крепкий кофе. Помощница, секретарша Зоечка, дважды заглядывала с обеспокоенным лицом и дважды уходила, не решившись заговорить.

Горелов водил пальцем по строчкам рапортов и выстраивал хронологию.

Жертва № 1: Анатолий Сергеевич Поляков, 52 года.

Дата смерти: 15 августа 2015 года. Обстоятельства: автомобильная авария на Новорижском шоссе. Около 23:15 «Тойота Камри» вылетела в кювет и врезалась в опору ЛЭП. Смерть мгновенная — разрыв аорты, множественные переломы. Заключение экспертизы: разрыв тормозного шланга. Естественный износ. Виновных нет. Примечания: владелец сети автосервисов «Поляков-моторс». За месяц до аварии проходил плановое техобслуживание в собственном сервисе. Мастер, который проводил ТО, уволился через две недели после аварии и уехал в Пензу. Разыскан, опрошен. Показания: «Всё было исправно. Шланги я менял в конце июля, они новые стояли». Нестыковки: эксперт по дефектовке признал, что шланг мог быть перерезан намеренно, но доказательств нет. Следствие закрыто. Наследники: двое сыновей — Андрей, пасынок от второго брака и Денис, от первого. Основной наследник — Андрей, как старший и прописанный в бизнесе. Дата смерти: 20 февраля 2016 года. Обстоятельства: ножевое ранение в переулке у клуба «Рай» на Арбате. Около 2:30 ночи. Один удар. Смерть от потери крови за 40–50 секунд. Заключение экспертизы: колото-резаная рана, проникающая в грудную полость, повреждение нижней доли левого легкого и аорты. Орудие — нож с узким лезвием, тип «стилет» или «кортик». Расследование: камеры наружного наблюдения в переулке не работали. Свидетелей нет. Пропали часы «Омега», подарок отца и золотая цепь массивная, панцирное плетение. Версия — разбойное нападение. Дело закрыто в июле 2016 года за нераскрытием. Примечания: бармен клуба «Рай» показал, что Андрей перед выходом разговаривал по телефону минуты три, потом сказал: «Встретимся в переулке, как договорились». Номер не определили. Бармен запомнил, что Андрей перед этим сам снял цепь и положил в карман — то есть грабители не могли её видеть. Тем не менее, часы и цепь не найдены. Наследники: мать Валентина Павловна Полякова и брат Денис Поляков по закону, так как отец умер раньше. Фактически всё перешло к Валентине. Дата смерти: приблизительно 17 сентября 2016 года. Обстоятельства: обнаружена 20 сентября в собственной квартире на Кутузовском проспекте. Смерть наступила за 2–3 дня до этого. Заключение судмедэкспертизы предварительное: множественные компрессионные переломы позвоночника нанесены при жизни под действием седативных препаратов. Особые приметы: в момент убийства в квартире звучала пластинка — сюита № 6 Бетховена для виолончели соло. На стенах надписи карандашом: «B-dur, op. 6» и «Es ist vollbracht». Почерк одинаковый. Наследник: Денис Анатольевич Поляков — единственный оставшийся член семьи. Всё имущество — квартиры, счета, автобизнес — переходит к нему по закону.

Жертва № 2: Андрей Анатольевич Поляков, 20 лет. Жертва № 3: Валентина Павловна Полякова, 58 лет.

Горелов отступил на шаг и посмотрел на доску целиком.

Три смерти за полтора года. Отец, брат, мачеха. Все трое — близкие родственники Дениса Полякова. И после каждой смерти именно он оставался в живых и постепенно получал всё наследство. Сначала — долю отца, после гибели брата — ещё большую долю, а после смерти Валентины — вообще всё.

— Слишком удобно, — пробормотал Горелов.

Он открыл тонкую папку, которую завёл на Дениса ещё вчера. Там пока было несколько листов.

Денис Анатольевич Поляков, 19 лет. Родился 12 апреля 1997 года в Москве. Мать — Полякова Ирина Сергеевна (в девичестве Ковалёва), виолончелистка, преподаватель музыкальной школы. Умерла 12 сентября 2003 года. Причина — аневризма сосудов головного мозга. Скоропостижно. Денису было шесть. Отец — Анатолий Поляков, через год женился на Валентине Романовой, у которой уже был сын Андрей, на год старше Дениса. Семья Поляковых была состоятельной. Сеть автосервисов приносила стабильный доход. Помимо бизнеса, Анатолий владел двумя квартирами в Москве и загородным домом. До 2016 года все члены семьи жили вместе — в большом светлом доме в подмосковном поселке «Лесные Поляны». Трёхэтажный особняк с панорамными окнами, роялем в гостиной и отдельным музыкальным кабинетом достался Анатолию от его отца. Дом был просторным и светлым. Там же, в гостиной, стоял тот самый проигрыватель, на котором позже заиграет бетховенская сюита. Валентина любила этот дом. Он был её главным достижением — она сумела удержать мужа, сохранить семью, вырастить сыновей. По крайней мере, так она говорила подругам. Но после смерти Андрея, в ней что-то сломалось. Валентина не смогла оставаться в доме, где каждая комната напоминала о сыне. Слишком много воспоминаний. Слишком много пустоты. В апреле 2016 года она продала особняк — дешевле рынка, лишь бы быстрее избавиться — и переехала в свою старую квартиру на Кутузовском. Квартира досталась ей от родителей ещё в девяностые. Валентина словно пряталась в прошлое, которое не могло причинить новой боли, потому что его уже не было. После смерти Анатолия и получения своей доли наследства Денис снял однокомнатную квартиру в новостройке на Профсоюзной, недалеко от метро «Университет». Он выбрал её не случайно — в гостиной стояло небольшое кабинетное пианино, оставленное предыдущими жильцами. Инструмент был старым, расстроенным, но Денис привёл его в порядок. Пианино стало центром его жизни. Там же он поставил свой проигрыватель, разложил ноты и продолжил сочинять. К Валентине он приходил раз в месяц — приносил продукты, справлялся о здоровье. Она благодарила, но не звала жить с собой. И правильно делала. Денис не рвался. Характеристики Дениса: тихий, замкнутый, отличник. Общается мало. Друзей нет. Девушкой, по данным оперативников, не обзавёлся. Преподаватели характеризуют как «технически безупречного, но эмоционально холодного». Один педагог написал в рекомендательном письме: «Слушая его музыку, забываешь, что это пишет живой человек. В ней нет ни радости, ни печали. Она как лист бумаги — чистая, правильная, пустая».

Горелов потёр переносицу. Он вспомнил этого парня — они мельком виделись в морге, когда Денис пришел подписывать документы на опознание Валентины. Высокий, худой, с идеальной осанкой, в чёрном пальто. Лицо ничего не выражало. Он спокойно заполнил бланки, ровным голосом ответил на вопросы следователя, потом сел в такси и уехал. Не плакал. Не скорбел. Даже не вздохнул.

«Шок», — сказал тогда психиатр, присутствовавший при опознании. «Бывает».

А Горелов подумал иначе. Он подумал: «Это не шок. Это что-то другое.

В кабинет постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла майор Шатрова.

Ей было сорок пять, она носила короткую стрижку, практичные брюки и не пользовалась косметикой. В Уголовном розыске её уважали за острый ум и умение разговаривать с родственниками жертв.

— Андрей, ты чего не спишь? — спросила она, кивнув на доску. — Опять своё расследование в одиночку тянешь? Начальство же сказало: убийство Валентины — отдельно, остальные случаи — архив.

— Не могу, Ирина Степановна, — Горелов не обернулся. — Слишком много совпадений.

— Каких совпадений? — Шатрова подошла ближе, взяла из его рук рапорт по Андрею. — Отец — авария, брат — разбойное нападение, мачеха — ритуальное убийство. Почерки разные. Один человек не мог так разносторонне действовать.

— А если он учился? — Горелов повернулся. — Первый раз — отец, механика. Второй — брат, холодное оружие. Третий — мачеха, ритуальное. Он прогрессирует, Ирина. Каждый раз изощреннее.

— Мотив?

— Наследство. И месть. Денис ненавидел отца, это известно. Скорее всего мачеха и брат его не любили. И после каждой смерти он получал деньги.

— Это психология, не улики, — Шатрова села на стул. — Квартиру на Профсоюзной он снял, говоришь? Проверили, на что жил до наследства?

— Мать оставила ему небольшие накопления. Плюс отец давал деньги на учебу — платил за консерваторию. Но главное не это. Главное — его алиби. У нас нет ни одного алиби на момент убийств, но мы их и не проверяли как следует. Надо проверить.

— Начальство не даст ресурсов, если нет состава.

— А если я найду связь? — Горелов хлопнул ладонью по столу. — Завтра еду в консерваторию. Поговорю с его педагогами, сокурсниками. Узнаю, какой он человек. А потом — в Пензу, к мастеру, который менял тормоза отцу. Опрошу его ещё раз, если он подтвердит, что шланг был перерезан, а Денис в тот день был в автосервисе — ниточка потянется.

Шатрова вздохнула, достала из кармана мятую пачку сигарет и вышла на балкон.

— Делай, — сказала она, не оборачиваясь. — Но аккуратно.

На следующий день Горелов уже сидел в машине и выезжал на Профсоюзную.

Адрес Дениса он узнал через паспортный стол — съёмная квартира в новостройке, недалеко от метро «Университет». На звонок в домофон ответили не сразу.

— Я вас слушаю, — голос спокойный, без тени удивления.

— Старший лейтенант Горелов. По делу Валентины Поляковой. Откройте, поговорим.

Щелкнул замок.

Денис встретил его в чёрном свитере и домашних тапках. Лицо — ни тени эмоций.

— Проходите, — сказал он. — Я только что поставил чайник.

Горелов шагнул внутрь. Квартира оказалась маленькой, но аккуратной — однушка с евроремонтом, минимум мебели, на стенах — афиши концертов, на полу у окна — виолончельный футляр. В углу комнаты, напротив окна, стояло небольшое кабинетное пианино — старое, но ухоженное. Денис заметил его взгляд и сказал:

— Инструмент от предыдущих жильцов. Я его настроил.

Они сели на кухне. Денис разлил чай по чашкам — китайский зелёный, с жасмином. Горелов заметил, что руки у парня не дрожат, взгляд не бегает. Слишком спокойный. Слишком.

— Денис Анатольевич, где вы были вечером семнадцатого сентября?

— Дома, — ответил Денис. — Сочинял. Потом выходил в магазин за продуктами. Примерно в десять.

— Кто может это подтвердить?

— Никто. Я живу один. Но продавец в «Пятёрочке» на углу, возможно, меня запомнил. Я покупал хлеб и молоко. Чек выбросил.

— Вы знали, что ваша мачеха боялась кого-то?

Денис поставил чашку и посмотрел прямо в глаза.

— Боялась? Нет. Она никогда не говорила мне о страхах. Она вообще мало говорила.

— За месяц до смерти она переписала завещание на вас. Почему?

— Понятия не имею. Может, чувствовала вину за то, как относилась ко мне в детстве? Или просто не хотела, чтобы её имущество досталось государству.

— Вы продали автосервисы ещё до того, как официально вступили в наследство. Откуда знали, что они ваши?

На секунду в глазах Дениса мелькнуло что-то, то ли насмешка, то ли усталость.

— Я не знал, — ответил он. — Я просто решил, что бизнес отца — это не моё. Я музыкант. Я нашёл покупателя ещё при жизни Валентины. Всё законно.

Горелов помолчал. Он чувствовал, что парень врет, но доказательств лжи не было.

— Хорошо, — сказал следователь, поднимаясь. — Вы не против, если мы возьмём отпечатки пальцев для исключения?

— Пожалуйста, — Денис протянул руки ладонями вверх. — Я готов сотрудничать.

Они попрощались. В прихожей Горелов обратил внимание на проигрыватель — старый, но дорогой. Рядом стопка пластинок. Верхняя — Бетховен, сюита № 6. Та самая.

— Любите этого композитора? — спросил Горелов, кивнув на пластинку.

— Очень, — ответил Денис. — Особенно эту сюиту. Под неё хорошо думается.

Горелов вышел на лестничную клетку и только там выдохнул. Он закурил прямо в подъезде — плевать на запреты.

«Он знает, что я его подозреваю, — подумал Горелов. — И ему всё равно».

Глава 3. Консерватория. Тени за роялем

Большой зал Московской консерватории спал днём.

Так говорили студенты. Потому что утром и вечером здесь кипела жизнь — репетиции, экзамены, концерты, именитые гости, которые шуршали вечерними платьями и смокингами. А в промежутке, с одиннадцати до двух, зал пустовал. Стулья на сцене были сдвинуты к стене, рояль был накрыт бордовым бархатным чехлом, и только солнечные блики ползали по паркету.

Горелов не любил это место. Слишком много величия для человека, который всю жизнь слушал «Руки вверх!» в машине. Но сегодня он пришёл сюда по делу.

Он уже опросил деканат. Потом зав кафедрой, сухого старика с медалью на лацкане, который говорил о Денисе так, как будто перечислял технические характеристики пылесоса: «Успеваемость высокая. Работоспособность отличная. Творческая инициатива — ниже среднего. Есть проблемы с образным мышлением».