Через прошлое в будущее

Много свободных и знатных людей присутствовало на этом тинге. И много важных вопросов решалось. И именно здесь Олаф Трюггвасон объявил о принятии христианства как официальной религии Норвегии. И большинство знати поддержало его - свободной ли волей, угрозами или убеждением. И тут же после голосования, где большинство белых камней по сравнению с черными утвердили этот закон, конунг объявил о запрете на старые обряды и приказал разрушить все священные места поклонения старым Богам, отстроив на их месте церкви. Наказанием за нарушение закона было объявлено лишение земель и имущества, изгнание или смерть, в зависимости от тяжести нарушения. Многие были недовольны, многие шептали о предательстве своих Богов и своей страны, но сделать ничего не могли, подчинившись большинству, по крайней мере сейчас. Выбор был жесток – прими крещение водой или тебя ждало крещение огнем и железом.

Закончился всеобщий тинг, когда солнце ещё стояло высоко в небе. И многие, вернувшись в город, приступили к своим делам. Мы тоже, зайдя в дом дяди и насытившись, отправились на рынок, чтобы продать наши товары. Дядя же остался дома, сразу после нашего ухода скрывшись в кузнице.

Товары наши, принесенные на продажу, отличались высоким качеством – благодаря моим и отцовским навыкам ловли и меткости стрельбы многие ценные меха горностая, бобра и соболя сохранили почти всю поверхность целой от хвостов до головы. Здесь на рынке мы могли выручить за них намного больше, чем продавая торговцам, приходящим в наше селение. Делая свои дела, мы повсюду слышали недовольный шёпот или громкий одобрительный голос при обсуждении тинга. На наших глазах происходило столкновение старых поконов и новых законов.

Продав все шкуры и меха по хорошим ценам, мы купили подарки родным, семье дяди и некоторые вещи для быта. Самые же редкие шкурки с белым мехом горностая, несколько особенно крупных соболиных, бобровых шкур и большую шкуру бурого медведя мы оставили для дара конунгу, попасть к которому лично мы смогли благодаря влиянию моего дяди, старшего кузнеца в Нидаросе. Наша основная цель, ради которой мы и пришли в Нидарос, была в получении отцом одала. Получение прав на передачу земель по наследству. Но после произошедшего на тинге мы с отцом опасались, что наше прошение будет одобрено только при условии крещения и обращения в христианство. Поэтому заранее обговорили, ещё обедая в доме дяди, что будем делать, если конунг поставит такое условие. У отца выбора не было – ради семьи он был готов на все. Я же решил идти до конца, чтобы достичь своей цели. Поэтому было решено провести тайное жертвоприношение дичи и меда на блоте с мольбой к Одину. И заверить, что все наши слова при крещении будут ложью, что наши сердца и умы останутся верны лишь ему, что мы вверяем жизни его воле и справедливости.

К дому конунга мы подходили успокоенные собственным планом, поэтому взгляд наш был прямолинеен, а рука тверда. Длинный дом поражал своим великолепием - более сорока шагов в длину, на всех опорных столбах были вырезаны руны и фигуры животных. Вход же охраняли во'роны Одина, вырезанные с такой точностью, что казалось, будто они наблюдают за тобой. С мрачностью подумал я, что недолго осталось им наблюдать за входящими после сегодняшнего принятия закона о христианстве. Вскоре из заменят кресты. Нас остановили на входе хирдменны и заставили ждать, пока они испросят для нас дозволения войти.

Конунг Олаф сидел на троне, искусно вырезанном из цельного куска огромного ясеня. На его груди висел массивный золотой крест.

— Приветствую тебя, конунг всей Норвегии. – слегка поклонившись, произнес отец. – Пришёл я с дарами. Мехом белого горностая для воротника и шапки твоей жены. Мехом соболя и бобра для воинов твоих приближенных. И шкурой огромного бурого медведя для трона твоего.

— Приветствую и я тебя, Ульф Безшумный. Да, да, я знаю кто ты. Слава о тебе, как о хорошем охотнике, доходила и до нас. Немало твоих мехов и я купил у торговцев. Чего же ты просишь для себя?

— Прошу тебя дать мне одал и записать моё имя в земельную книгу. – отец говорил с почтением, но не умоляюще. Взор его был направлен прямо в глаза конунгу. Внутренняя сила и собственное достоинство светились в его глазах. Я же стоял на отдалении у входа, не мешая старшим вести беседу.

— Альвхильд! – позвал Олаф. Позвал тихо, но она тут же вышла из комнаты, отгороженной от общей залы деревянной перегородкой. Сразу стало понятно, что все это время она находилась там и ждала приказов своего хозяина. Не иначе как служанка-ключница, так как на поясе ее висела увесистая связка ключей от кладовых и хранилищ. – Позови рабынь и унеси меха.

И больше не обращая на неё внимания, опять заговорил:

— Земля – дар Божий, Ульф Безшумный. И владеть ею может лишь тот, кто признает Христа, спасителя наших душ. Прими крещение и твоё имя впишут в земельную книгу. А когда вернешься в свое поселение, не забудь разсказать о моей милости ярлу, а поселенцам о своей новой вере. – конунг улыбался, а я смотрел на него и думал о том, какой он коварный. Не так просто обратить людей в новую веру насильно, но куда как проще обратить в новую веру подкупом. К тому же, если мой отец, уважаемый в округе человек, разскажет, что принял христианство, то остальные будут уже не так сильно настроены против новой веры.

— Я готов, конунг, принять христианство и креститься. Что я должен сделать для этого? – сказал отец после недолгого молчания, делая вид, что условие конунга застало его врасплох, и он думает. Голос отца даже не дрогнул, и я в очередной раз подивился дальновидности и мудрости отца, который предвидел подобный исход и подготовился заранее, обсудив со мной свое решение.

— Приходи со своим сыном завтра с восходом солнца в новую часовню, что стоит на холме, на том месте, где раньше стоял храм старым богам.

В этот момент вернулась ключница с рабынями, чтобы забрать у меня меха. Я не обратил на нее внимания в первый раз, сосредоточившись на разговоре отца с конунгом. Повернулся к ней – и сердце моё замерло. Два зеленых глаза, таких темных, будто они поглотили весь свет, смотрели на меня вопросительно в ожидании, когда я отдам шкуры. Медленно, будто мои мышцы замёрзли от зимнего холода, я протянул шкуры. Она подошла ещё ближе, деля груз между рабынями, и её длинные волосы цвета тёмного мёда, почти коснулись моей руки. А я почувствовал запах. Тот самый запах, который я бы узнал среди сотен и сотен других – запах цветов, меда и дыма очага. Так я и стоял, слишком потрясенный, чтобы двигаться. Я мог только смотреть. И видел я перед собой Ту, которую сердце мое выбрало раньше разума. Я видел перед собой избранную для меня Богами. Я видел перед собой золотую нить полотна своей жизни.

— Я вижу, сыну твоему приглянулась моя Альвхильд, – голос конунга вывел меня из оцепенения, вернув к действительности. Взглянув на него, я увидел злой блеск и лёд в глазах.

— Красота вашей служанки застала меня врасплох, мой конунг, – произнёс я твердым голосом, хотя внутри меня все трепетало и звенело от напряжения, как натянутая тетива лука.

— Да, она красива. И к тому же умна, знает руны и может слагать мудрые висы. Альвхильд попала ко мне рабыней, но её ум был так заметен и выразителен, что я сделал её своей главной ключницей, даровав свободу, но оставив в услужении. – тёмные глаза конунга неотрывно наблюдали за мной. И я понял, что он оставил девушку возле себя не только за ум. В его голосе слышалось раздражение, вызванное ревностью.

В наш разговор, сняв напряжение, вступил отец, поздравив конунга со столь ценным приобретением и прося соизволения идти, так как скоро мы должны были отправиться домой, и поэтому он хотел бы больше времени провести с братом, которого не видел очень много зим.

Мы вышли из дома конунга, направившись к дяде. И мне казалось, что часть меня больше не принадлежала мне, утянутая в болотный омут тех глаз.

Выбор

Я не помню, как прошел остаток дня. И моя ночь была безсонной. Я думал, а мои мысли кружили в голове, как во'роны над полем битвы. Я думал, а мои чувства менялись со скоростью рыб, плывущих в горных реках. Я думал, а мои воспоминания возвращали меня к священному древу и трём богиням. Я влюбился с первого взгляда в Альвхильд. Но был ли это мой выбор? А что, если я влюбился не по собственной воле, а потому, что за меня выбрали Боги? Полюбил бы я ее, если бы не узнал тот запах, тот сладкий запах, который до сих пор мерещился мне? Полюбил бы я ее так внезапно и безоговорочно, если бы ранее не узнал, что она есть часть меня, а я стану частью ее? В вязкой тишине ночи повеял туман воспоминаний и мне послышался хриплый голос Урд:

— Иногда знание может усложнить выбор там, где он казался простым и лёгким...

Пока я не увидел ее, мой путь представлялся мне ясным и прямым. Теперь же... Что делать мне теперь?

Под утро я принял решение узнать как можно больше о ней. А после того как, попрощавшись с семьей, вернусь обратно к дяде ждать драккар для отплытия в Гренландию, то попытаюсь поговорить с ней, узнать ее поближе. Полюбило моё сердце мимолетную мысль или фюльгья указала моему сердцу на истинную любовь, которая не заканчивается даже с концом земной жизни? Это мне предстоит узнать.

Приняв решение, я спокойно уснул. Но вскоре отец уже будил меня, чтобы собираться в церковь. С тяжёлым сердцем, молча, шли мы в часовню.

Это была первая христианская часовня в Нидаросе. В основании её лежали камни, которые служили фундаментом ещё храму Одина и Тора. Сама же постройка была деревянной, из свежеоструганных досок. На двери был прибит крест, ручка же под ним почему-то напоминала молот Тора. Войдя в часовню, мы увидели священника, который стоял на коленях перед крестом с подвешенным на нем человеком. Столь изящно вырезан крест был из дерева, что стоил, несомненно, немалых денег. Не обратив на нас никакого внимания, священник продолжал молиться. Мы же молча стояли у дверей, ожидая доверенного от конунга, который должен был оповестить его о выполнении условий для предоставления отцу одала. Время шло, мы ждали. Из любопытства я осматривался по сторонам.

Часовня состояла из двух комнат – вторая поменьше служила священнику домом и была отгорожена от первой деревянной перегородкой. Большая комната была шагов десять в длину, имела всего одно окно и была пуста, не считая большого чана с водой посередине комнаты и алтаря с крестом, находившимися в восточной стороне комнаты. Тут дверь, скрипнув, отворилась и вошла Альвхильд с одним из хирдменнов конунга.

— Престр Фридрех, – тихо окликнула священника Альвхильд.

Спустя несколько минут священник встал, закончив молитву, и повернулся к нам. Поманив нас рукой к чану с водой, он на ломаном скандинавском сказал встать нам на колени, а сам начал что-то говорить на незнакомом языке. После того, как мы произнесли слова об отречении от старой веры и принятии истинно правильной веры, как трижды окунулись по очереди головами в чан с водой, как, стоя на коленях, дали повесить на себя простые металлические кресты, мы смогли покинуть часовню. Священник в это время вновь встал на колени перед алтарем и вновь зашептал молитву.

Выйдя на улицу, мы с удивлением обнаружили, что уже позднее утро и вокруг повсюду снуют люди со своими заботами и делами. Мы шли следом за служанкой, а хирдменн, который так и не произнес ни слова, замыкал наше небольшое шествие по направлению к дому конунга. Там законоговоритель должен был выдать нам камни с рунами об одале.

— Приветствую тебя, Альвхильд, – произнёс я, решив все же догнать девушку. – Ты с самого утра не произнесла ни одного слова. Разве конунг запретил тебе разговаривать с нами? И почему именно тебя послали засвидетельствовать выполнение условий?

Я был рад, что ее статус позволял мне разговаривать с ней свободно и без условностей. Но все же был немного смущен своей смелостью обратиться к ней напрямую.

— И я приветствую тебя, Сигмунд, – улыбнулась она мне в ответ. – Нет, никаких запретов не было. Но каких же слов ты ждал от меня, ведь мы не знакомы, а наши жизни слишком разные, чтобы иметь общую нить? Разговор ради разговора имеет такую же ценность, что и ценность меха, подпорченного молью. А послал меня конунг лишь потому, что доверенный его херсир сейчас в отъезде по важному делу.

Я слушал её, не переставая восхищаться правильными чертами лица, блеском длинных волос, негромким мелодичным голосом и улыбкой, будто сияющей добротой. Блеском глаз и легкостью походки она почему-то напомнила мне мать. Мне сразу стало понятно, что она из знатной семьи – горделивая осанка, мягкость манер, правильная грамотная речь. И мне стало понятно, что она, возможно, не только ключница, но и незримая советница конунга, с такой гордостью он описывал ее ум и достоинства, как если бы она была его кюной. Я ошибся, принизив изначально её статус. Теперь понятно, почему конунг разсердился, когда заметил моё внимание к ней. Ведь по праву свободного человека и желания Альвхильд я мог выкупить ее из услужения, вступив с ней в союз.

— Разговор для тебя всегда должен быть наполнен смыслом? – ответил я ей улыбкой и словом. – Но смысл есть в каждом разговоре, только его ценность для каждого своя. Кому-то и горностаевая шапка не по нраву, а нищему или беcправному и побитая молью будет самой лучшей. Но скажи, почему ты считаешь, что наши пути слишком разные, чтобы переплестись и лечь рядом?

— Ты слишком напорист и самоуверен для такого молодого юноши, – разсмеялась она, и смех ее показался мне музыкой, которая могла звучать только в покоях Фрейи, а лукавые искорки в глазах напомнили звезды мирового неба, которые мне довелось увидеть над древним Иггдрасилем. – Что общего может быть между охотником, проводящим все время в лесах, и женщиной, стремящейся к суете большого поселения, стремящейся внести свой вклад в справедливое будущее народа, если ей выпал шанс стать советницей конунга? – последнее она произносила уже шепотом. – Если я могу влиять на судьбы людей, то во благо их я должна находиться там, где могу быть полезной. Жить для самой себя, когда тебе дана власть, несправедливо и эгоистично.

При последних словах тень печали пробежала по её лицу, а глаза потухли на мгновение, став темнее обычного. Но, если её и посетила какая-то мрачная мысль, то она пронеслась быстро, как олень, убегающий от волка в степи. И вот на меня снова смотрят чарующие глаза с любопытством и заинтересованностью.

— Власть развращает все, с чем соприкасается… Вот и ты уже гордо разделяешь наши положения, определяя союз со мной как невозможный лишь потому, что я не имею положения в обществе. Но я сын свободного бонда и волен пойти любым путем, усердно трудясь или ища славы. И разве рожденный в семье охотника должен сам становится охотником? Мои цели другие. Я открою тебе их – они стремятся на запад, в сторону неизвестных земель, где я смогу получить свой собственный кусок земли, где я смогу проявить себя и, возможно, заслужить знатное положение своими трудами, а не наследованием.

— Прости мои слова, Сигмунд, – со смущением произнесла Альвхильд, – ты прав, я оскорбила тебя незаслуженно. Но неужели ты считаешь, что так просто променять прочное положение здесь, рядом с конунгом всей Норвегии, на зыбкие надежды на то, что где-то там существует пригодная для жизни земля? Здесь я хотя бы точно знаю, что мои советы несут людям добро, обуздывая жестокость Олафа. А там, что может ждать меня там?

— Сегодня власть есть, завтра ее уже нет. Сегодня ты личная ключница и советница конунга, а завтра ты можешь стать рабыней его врагов. Разве это прочное положение? Чем больше власти человек имеет, тем больше найдется людей, которые захотят эту власть себе забрать. К тому же последние события на тинге не прибавили уважения к конунгу. А там тебя ждет свобода и счастье рядом со мной. И когда я доберусь до тех земель, когда я построю там дом для тебя и наших детей, я вернусь за тобой.

— Ты говоришь так, будто заведомо знаешь, что наши судьбы могут быть сплетены вместе. Но мы ведь совершенно не знаем друг друга! Ты мне нравишься, Сигмунд. Но не более. К тому же влечение тел не определяет счастье в семье.

Я не успел ничего ответить, хотя в голове моей теснились невысказанные слова, как пчелы в переполненном улье, а мы уже подошли к дому конунга и нас провели внутрь. Выйдя из дома с полученным руническим камнем, мы направились к дому дяди. Отец, по обыкновению, ни о чем меня не разспрашивал, хотя видел наш разговор и не мог не заметить мой интерес к девушке.

Остаток дня мы провели в разговорах и домашних делах, наслаждаясь уютом дядиного дома. И чем сильнее чувствовали счастье дяди и его семьи, тем сильнее скучали по своей. Брунгильда, жена дяди, передала в подарок матери обережный пояс, который она выткала своими руками, а сёстрам красивые ленты для волос. Дядя же передал подарки братьям – два красивых металлических браслета, которые они должны были надеть на следующий год как признак становления мужчинами. Браслеты были одинаковыми до мелочей. Даже головы волков на обоих браслетах мало чем отличались друг от друга. В восхищении отец и я поблагодарили дядю и тётю. А с восходом следующего дня двинулись в обратный путь, встретившись в воротах с нашими спутниками.

Обратный путь пролетел для меня, как один день. Я просыпался с мыслями о ней, ложился спать с мыслями о ней, а в моих снах Альвхильд танцевала и смеялась перезвоном колокольчиков, но как только я подбегал к ней, то она тут же оказывалась на десять шагов впереди меня. Даже родные места не принесли мне облегчения. Стук моего сердца стал стуком боевого барабана. Взгляд мой блуждал вокруг, не замечая ничего. Моё тело будто готовилось к битве. К битве за собственную жизнь, но не во плоти, а в разуме.

Возвращение домой было столь же радостным, сколь и печальным. Я понимал, что вскоре мне придётся проститься с моими родными, возможно, навсегда. Поэтому каждый день, каждый миг я проводил с семьей. Мать, сестёр и братьев я известил о своём решении в тот же вечер. Сестры начали меня отговаривать, братья же были в восторге - мой дальнейший путь представлялся им путем героя, который чуть ли не каждый день совершает подвиги и возвращается в сиянии славы, забрав их с собой на новые подвиги и открытие всё новых земель. Мама молча выслушала меня и так же молча, обняла. Слова были лишними, мы оба знали, что наши пути расходятся, и мы оба знали, что любовь друг к другу навсегда останется в наших сердцах. Зная, что скоро настанет день разставания, она сшила мне рубашку с обережным узором, который должен был не только защищать меня от злых духов и всех стихий, но и от людской подлости.

Оставшееся время прошло быстрее, чем я ожидал. Но если приходится перерубать связь с прошлым, то нужно сделать это точным и метким ударом, не оставив себе шанса повернуть вспять. Тот, кто постоянно оглядывается назад, стоит на месте, так как взор его не видит путь возможностей перед собой, а видит лишь путь сожалений позади себя.

И вот, попрощавшись с родными, я отправился обратно в Нидарос. А внутри меня крепло убеждение, что я больше никогда не увижу родных мест. Я шел и пытался оставить в памяти каждый кустик, дерево, холм. Вдыхал свежий, напоенный цветами, травами, лесом, воздух, сохраняя память о его вкусе. Но в то же время, я чувствовал легкость. Ту легкость, которая идёт в ногу с тобой по пути, когда ты решился, и, сделав первый трудный шаг, каждый последующий шаг делать все проще.

По прибытии в Нидарос меня ждал неожиданный и оттого ещё более удивительный подарок. Оценив моё умение метать топор, дядя сделал для меня боевой чекан, который был удобен не только в ближнем бою, но и был отлично сбалансирован для метания на охоте. Я подозревал, что дядя знает секретные техники ковки металла, которые и позволяют ему создавать прочные и надежные инструменты, оружие и подковы. Сам дядя разсказывал, что его отец много странствовал по южным землям за пределами Скандинавии. Думаю, там он и узнал методы обработки металла, решив стать кузнецом.

Это был прекрасный и в то же время опасный топор. Он лёг в руку так естественно, будто сам был продолжением руки. Гладкая рукоять, обтянутая кожей тюленя, лежала в руке крепко, не скользя. Само лезвие тускло поблескивало, будто впитывая, а не отражая солнечный свет. Взяв его в руку, я сразу почувствовал его особенность, его магическую силу. От изумления и восхищения я не мог вымолвить ни слова, дядя же тихо сказал:

— Это последний и самый лучший топор, который я ковал с помощью наших Богов и магии уходящего мира. Конунг выбрал меня своим кузнецом и не оставил мне выбора. Два дня назад нас с семьёй крестили. Знай, Сигмунд, что топор выкован из небесного железа под взорами Богов и закален в крови знатного хёвдинга, который не захотел принять христианского Бога, за что был лишен имущества и приговорен к смерти. Это был храбрый старый воин. Я знал его. И, когда я увидел его прикованным к позорному столбу, я спросил у него разрешения использовать его кровь, и он дал согласие. Я рисковал своим положением, но, видя перед собой результат, ни о чем не жалею.

Три ночи я ковал его при полной луне, и иногда мне казалось, что сами дверги и альвы стучат рядом со мной по наковальне, а моя рука – это рука самого Вёлунда. Топор этот может с одинаковой легкостью разрубить пух и камень, лезвие его не тупится и не ржавеет, а кровь врага он впитывает в себя, становясь в битве легче перышка и защищая хозяина. Он обладает своей волей и если посчитает тебя достойным носить его, то будет помогать тебе, в битве или на охоте, и всегда вернется в твою руку, иначе же станет так тяжёл, что ты не сможешь его даже поднять. Но знай, если ты достанешь его, то не сможешь вложить обратно, пока он не напьется крови. Все наши ритуалы и блоты караются теперь смертью, объявлены вне закона, так пусть же этот топор оставит свое и твое имя в сагах и висах, как символ нерушимости истинной веры, как оружие великого охотника или воина-завоевателя. И не будет он уничтожен ни рукой человека, ни временем. Имя ему – Песнь Смерти.

Принял я дар от дяди с благоговением и почтением, так как понял, что не просто так этот топор Боги вложили мне в руки. Самонадеянно думал я, что получил знак от них, благоволящих моему будущему путешествию. Следующие несколько недель, пока я ждал, когда же появится драккар, плывущий на запад, я провел в местных лесах, на охоте, заходя дальше прочих в глушь, где водилось много ценного зверья. Каждый бросок топора был точен, метал я его с разстояния в десять или тридцать шагов. И при каждом ударе о дерево, когда я тренировался, или о дичь, которую он настигал, слышался тихий звон, словно топор пел свою, понятную только ему, песнь.

Боги благоволили мне не только в этом. Вскоре узнал я, что в город приплыл Лейф Эрикссон, сын Эрика Рыжего, для налаживания торговых связей и выражения почтения конунгу Норвегии. Лейф принял от него христианство и теперь планировал вернуться домой для его распространения среди норвежцев, живущих на тех землях. Это был мой шанс уплыть в Гренландию, чтобы узнать более подробно о новых землях на западе. Но это был ясный путь до того, как я встретил Альвхильд. Раньше меня ничего не удерживало в Норвегии, теперь же я чувствовал, что привязан к родной стране крепче корней древнего ясеня, что держат его в земной тверди.

И я решил спросить у Брунгильды, знает ли она что-нибудь о судьбе ключницы конунга. И она поведала мне историю её жизни. Альвхильд, такое имя ей дали, потому что свое истинное имя она не называла, была дочерью предводителя русов, храбрых и мудрых мужей восточных земель. После одного из походов датскому конунгу привели в дар молодую рабыню, красотой и гордым нравом не уступающей кюне. Была она девушкой, едва покинувшей возраст девочки, но уже умела читать руны, знала скандинавский язык и секреты знахарства и целительства руками. Выкупить её никто не смог, так как вся семья ее была убита, сражаясь насмерть, никто из них не захотел становиться рабом. Даже жена князя, сверкая зеленью глаз, увела за собой четырех воинов, поцарапав их отравленным лезвием. Боролась она как дикая кошка, пробираясь к младшей дочери, не иначе, как и её забрать с собой хотела, чтобы не досталась она врагам. Красота девочки так поразила воинов, что они решили преподнести её нетронутой в дар самому конунгу Дании. Там она и жила, изучая обычаи Скандинавии. А сам датский конунг Свен Вилобородый вскоре преподнес ее в дар конунгу Олафу в знак перемирия и сотрудничества. Красота и ум девушки поразили конунга, который сделал её своей служанкой-ключницей и, как поговаривали, личной советницей.

Узнав о том, что Лейф Эрикссон был гостем в доме конунга, я решил увидеться с ним, чтобы договориться об отплытии на его драккаре и плате за место, если решу отплыть в новые земли. Такая удачная возможность, какая была передо мной, случается хорошо если раз в жизни, поэтому надо изучить ее как следует, даже если впоследствии я решу не пользоваться ею. Как и в прошлый раз, дядя просил за меня, поэтому мне недолго пришлось ждать приглашения в дом конунга. И имел я ещё тайную цель – увидеться с Альвхильд и поговорить с ней наедине, если удастся. Но перед этим я отнес на рынок все меха, что заполучил на охоте, чтобы продать их, и на вырученные деньги оплатить свой путь на корабле.